Свет мой, зеркальце, сожги... (гет)

Лирата судорожно выдохнула, когда увидела, что черная рана на груди отца перестала пульсировать лавой и медленно затягивается уродливой коркой застывшего камня. Кровь больше не пузырилась на его губах. Он был жив. Изуродован, истощен до предела, но цеплялся за этот мир.

Она помогла ему подняться, подставив плечо под здоровую руку короля. Её движения были механическими, лишенными всякого изящества — просто работа по перемещению тяжелого груза. Она даже не взглянула в сторону тела брата. Ксавьер лежал там, скрытый от нас клубами жирного черного дыма, который всё еще поднимался от расплавленного мрамора.

Малефис сделал неуверенный шаг в сторону, перенося вес на меч, чтобы осмотреть площадь. В этот момент Лирата отпустила его плечо.

Я не успел среагировать. Не успел отстраниться или принять боевую стойку. Она всем весом упала мне на грудь, обвивая руками шею. Ткнулась лицом в ключицу, содрогаясь в беззвучных рыданиях.

Я замер. Мои руки сами поднялись, сомкнувшись вокруг её спины привычным, защитным жестом. Мир сузился до размеров этого объятия. Я чувствовал каждую слезу, прожигающую холодом мою раскаленную кожу, слышал срывающийся ритм её дыхания. И говорил какие-то глупости — хриплые, надтреснутые звуки, которые едва ли можно было назвать словами:

— Тише… Всё хорошо… Я здесь…

Я не понимал. Мой разум отказывался складывать два и два. За что? Я подвел её. Обманул. Ударил ножом ради прихоти. А она стояла перед телом мертвого брата и дрожащими руками благодарила меня за то, что я всего лишь не убил её отца вовремя. Эта доверчивость жгла сильнее любого пламени. Я заслуживал её ненависти, а получил вот это хрупкое тепло, прижимающееся ко мне в поисках спасения.

Лирата чуть отстранилась. Провела тыльной стороной ладони по лицу, размазывая копоть и слезы. Попыталась улыбнуться, глядя на меня снизу вверх — вымученно, светло.

Но эта улыбка умерла, так и не родившись. Её взгляд скользнул вбок, мимо моего плеча. Туда, где стоял король.

Зрачки Лираты расширились во всю радужку, превращая глаза в две белые бездны первобытного ужаса. Воздух рванулся из её легких.

— Отец, не надо!

Я обернулся мгновенно, рефлексы элементаля сработали быстрее человеческой мысли. Но было поздно. Слишком поздно.

Малефис уже выпрямился. Боль отступила, сменяясь холодной королевской яростью. Он наклонился — одним плавным, хищным движением змеи — и подобрал с земли серебряную брошь-ворона. Цепочка была порвана. Кулон тускло поблескивал в дымном полумраке утра. Король повертел её в пальцах, словно взвешивая, оценивая стоимость трофея.

Я инстинктивно дернулся вперед. Сделал шаг, сокращая дистанцию. Зачем? Выбить артефакт из рук? Закрыть собой Лирату? Умереть самому, прежде чем он снова отдаст приказ? Логики не было. Было только слепое желание остановить происходящее.

Слово прозвучало тихо, без крика. Просто констатация факта, упавшая между нами как топор палача:

— Стой.

Метка отреагировала раньше, чем звук достиг барабанных перепонок. Холодный ошейник приказа захлопнулся на горле моей воли. Суставы свело судорогой подчинения. Шаг прервался на середине. Я впечатался в невидимую стену собственного проклятия, пошатнувшись и едва удержав равновесие. Руки сжались в кулаки помимо моей воли, когти впились в ладони до крови, пытаясь болью перебить ледяной спазм метки.

Эш видел, как Лирата бросилась к отцу. Она схватила его за рукав камзола, разворачивая к себе. Голос срывался, слова летели лихорадочным шепотом, полным паники:

— Это недоразумение! Папа, послушай! Он помог нам! Он спас тебя! Эш не виноват, он пытался защитить…

Малефис скользнул по дочери равнодушным взглядом человека, рассматривающего насекомое, севшее на его перчатку. Его внимание было полностью поглощено брошью. Он провел пальцем по крылу ворона, стирая пепел.

— Закончи здесь, — произнес король ровным голосом, кивнув головой в сторону гранитного алтаря. Там, прикованные теневыми путями к кольцам, всё еще ждали своей участи трое пленников. Их лица посерели от ужаса при виде воскресшего демона.

Лирата вздрогнула, словно её ударили. Пальцы соскользнули с рукава отца. Она сделала шаг назад, вставая между королем и мной.

— Нет… — прошептала она. — Не нужно. Прошу тебя.

Но король был непреклонен. Он надел цепочку обратно на шею, пряча брошь под воротник брони. Теперь артефакт висел рядом с его собственным сердцем. Взгляд Малефиса наконец поднялся и встретился с моим. Глаза старого волка блестели. Игра изменилась. Хозяин вернулся домой.

Малефис не удостоил дочь ответом. Он даже не посмотрел в её сторону, продолжая изучать серебряное крыло ворона у себя на груди так, словно примерял новый орден. Для него Лирата сейчас была просто шумовым фоном — досадным писком сломанного механизма, который он только что починил.

Король поднял голову. Его взгляд прошел сквозь меня, холодный и тяжелый, как могильная плита. В этом взгляде не было ни гнева за разрушенный алтарь, ни благодарности за спасенную жизнь. Только чистое, дистиллированное право собственности.

— Внутрь, — произнес он ровным, равнодушным голосом. Тем же тоном, каким отдают приказы лакеям подать вино или закрыть окно.

Мир рухнул с оглушительным звоном.

Её крик разорвал утреннюю тишину площади, перекрыв гул пламени и стоны раненых гвардейцев. Это был звук живого существа, насаженного на раскаленный прут. Звук абсолютного, невыносимого предательства.

— Нет! Папа, пожалуйста! Не надо!

Она бросилась ко мне, пытаясь встать между мной и королем, хватая меня за руки, загораживая собой путь к броши. Её пальцы впивались в мои плечи с такой силой, что ногти оставляли кровавые полумесяцы на обсидиане. Она пыталась удержать призрака. Пыталась спасти того, кого уже не существовало.

Для меня же мир снова схлопнулся.

Звук её голоса мгновенно отсекло ватной стеной. Тепло её рук под моими ладонями исчезло, сменившись леденящим вакуумом. Боль трансформации ударила резко, без предупреждения — вспышка жидкого серебра прямо в центре мозга.

Пространство вокруг выгнулось дугой, сворачиваясь в узкое горлышко воронки. Каменная площадь, дымящийся труп Ксавьера, плачущая белая принцесса — всё это смазалось, потеряло резкость, превратилось в бессмысленные цветные пятна на периферии зрения. Остался только холод. Тот самый мертвящий, сковывающий серебром изнутри.

Приказ прошил мою суть насквозь, выдирая сознание из тела элементаля. Огонь внутри захлебнулся собственным пеплом. Обсидиановая броня пошла трещинами и рассыпалась черной пылью. Золото плазмы втянулось обратно в метку, сжимаясь до размера монеты.

Я не чувствовал, как падаю на колени. Я перестал быть существом, занимающим место в пространстве. Был только бархатный мрак шкатулки, запах старой пыли и глухой, вибрирующий звон пустоты. Снаружи остался лишь силуэт, осыпающийся на каменные плиты мелкой серебристой крошкой, которую тут же слизало порывом ветра.

Тьма броши встретила меня не как наказание, а как долгожданное забытье. Здесь не было приказов, не было запаха паленого мяса и ужаса в глазах Лираты. Только глухая, вибрирующая боль серебра.

И странным образом это больше не печалило.

Сознание плавало в жидком металле, лишенное тела, но мысли текли на удивление ясно, сплетаясь в причудливый узор из агонии и нежности. Это была пытка — знать, что она там, снаружи, одна посреди разрушенной площади, над телом брата. Но эта боль казалась правильной. Справедливой платой.

Она жива.

Эта мысль билась теплым пульсом под серебряной коркой моего отчаяния. Жива. Малефис забрал артефакт, да. Старый паук снова сплел свою сеть, вернул контроль над самым опасным оружием Империи. Я опять стал вещью. Инструментом без права голоса.

Но Ксавьер мертв.

Образ принца, лежащего сломанной куклой с разорванной цепочкой на шее, приносил мрачное, холодное удовлетворение. Больше никаких кинжалов в спину. Больше никакого яда в ухо сестры по ночам. Больше никакой угрозы того, что он заберет её силой, прикрываясь заботой о государстве. Метка наказала меня за этот хаос, втянув обратно, но душа… душа чувствовала себя отмывшейся. Я сделал всё, чтобы спасти обоих. И пусть ценой стала моя боль в клетке, уравнение сошлось: Лирату больше некому травить.

Малефис... С ним сложнее. Мысли о короле вызывали лишь глухое раздражение опытного политика. Он никогда не был настроен против дочери лично — для него она всегда была лишь продолжением его воли, идеальным сосудом. Сейчас, глядя со стороны, я почти мог просчитать его логику. «Единственное правильное решение». Он наверняка уже плетет эту паутину слов для неё. Скажет, что демона нужно было изолировать, пока он не обезумел от крови. Скажет, что спас ей жизнь, вырвав контроль у предателя-брата. И самое страшное — часть её захочет в это поверить. Потому что альтернатива — признать, что отец только что публично убил её последнюю иллюзию семьи — разрушит её окончательно.

Эти холодные расчеты мешались с физической мукой. Серебро медленно переваривало мою суть. Каждая попытка вспомнить тепло её кожи, прижатой к моей груди минуту назад, отзывалась вспышкой ледяной агонии. Боль здесь была иного рода — не разрывающая плоть, а стирающая личность. Она вымывала краски из памяти, пытаясь превратить Каэлана обратно в просто «Артефакт». Душа сопротивлялась, цепляясь за осколки человечности, и от этого трения металл раскалялся добела изнутри.

А поверх этой боли, вопреки всему здравому смыслу и законам проклятой метки, цвели теплые чувства. Нежность. Та самая, иррациональная, глупая привязанность, которая и погубила меня.

Я вспоминал, как она упала мне на грудь, содрогаясь от рыданий. Как доверчиво прижималась, ища защиты у демона, который только что едва не сжег её мир. В этом жесте не было логики власти, не было политики. Была только чистая, слепая вера.

Мысль об этом обжигала сильнее серебра. Я готов был гнить в этой броши вечность, превращаться в пыль, растворяться в серебре до последней искры, если это гарантирует, что белая девочка с глазами цвета зимнего неба будет дышать. Пусть считает монстром. Главное — она стоит там, наверху, целая. Её плечи больше не дрожат под тяжестью чужих рук.

Серебро может забрать мой огонь. Оно может запереть мои воспоминания. Но оно не способно выжечь ту крошечную, пульсирующую точку света в самом центре пепельного сердца, которая шептала одно единственное имя. Моё рабство началось пятьсот лет назад. А любовь случилась только вчера.

И серебро еще не придумали достаточно темным, чтобы погасить такой свет.

Внутри броши время текло иначе, превращаясь в густой, тягучий сироп, где каждая секунда растягивалась на сотню ударов несуществующего сердца. Здесь не было смены дня и ночи, только бесконечный цикл сжатия: серебро остывало, давая иллюзию покоя, а затем вспыхивало ледяной иглой, пронзая саму суть до самых дальних уголков памяти. Каждая такая вспышка боли ранила уже не тело — его давно не существовало — она жалила душу, вымывая остатки тепла.

Призыв отозвался паникой.

Впервые за всё время моего существования в качестве артефакта я не почувствовал радости от того, что меня позвали. Не было предвкушения свободы или хотя бы свежего воздуха. Был лишь холодный спазм страха. Что он придумал теперь? Какую новую пытку для дочери решил разыграть с моей помощью?

Переход был резким. Вспышка золотого света сменилась полумраком знакомого кабинета. Когда моя лава затвердела, принимая форму элементаля, я опустился на деревянный паркет. И испытал странное, тошнотворное чувство дежавю. Всё повторялось с пугающей точностью.

Малефис стоял передо мной. Массивная фигура в тенях, опирающаяся на подлокотник кресла. Я же уже был на коленях. Мое обсидиановое тело само приняло эту позу еще до того, как ноги коснулись пола. Взгляд уперся в узор древесных волокон паркета. Смотреть выше приказа не было.

Я не пытался встать. Инстинкт самосохранения кричал иное, но воля Каэлана была сломлена окончательно. Если есть хоть капля вероятности того, что от моего послушания сейчас зависит настроение короля, а значит — физическое благополучие Лираты там, за дверью, — я буду самым покорным зверем в его коллекции. Любая попытка проявить характер может стоить ей... чего-то. Малефис умеет наказывать тех, кто дорог, даже не прикасаясь к ним.

Прошла минута. Тяжелая, звенящая тишиной.

Две.

Может быть, больше. Время снова начало плавиться.

Король молча рассматривал элементаля на коленях перед ним. Он не двигался, просто смотрел, словно оценивая ущерб, нанесенный его собственности во время бунта. Его тень падала на меня, холодная и густая. Я чувствовал вес этого взгляда кожей из застывшей магмы. Ожидание становилось физически невыносимым. Метка внутри должна была пульсировать в ритме его дыхания, готовясь исполнить волю, но...

Боль серебра отступала.

Она не исчезла совсем — серебряный ошейник всегда со мной — но её острые зубы разжались. Резерв был полон. Время в броши сделало свое дело: агония переплавила выплеснутый огонь обратно в чистую силу. Я чувствовал, как потрескивает плазма под грудной клеткой, готовый вырваться по первому слову.

А приказа всё не было.

Малефис просто стоял и смотрел. В этом молчании было нечто более жуткое, чем любой крик. Ксавьер орал, приказывал, насмехался — он тратил энергию на спектакль. Его отец же экономил каждое движение. Казалось, воздух в кабинете стал плотнее, тяжелее. Я ждал удара плетью контракта. Ждал слова «Убей», «Разрушь» или хотя бы «Встань». Но мой разум сканировал эфир связи между нами и находил лишь глухую стену.

Он держал поводок натянутым, но не тянул за него.

И эта неизвестность пугала сильнее самой мучительной команды. Мысли метались в панике, пытаясь предугадать удар: «Он проверяет, сколько я выдержу без действия, прежде чем начну скулить?»

Я оставался статуей. Идеально послушной, дымящейся от напряжения декорацией. Лишь раз когти на руках чуть глубже впились в паркет, когда король медленно, с видимым усилием, тяжело опустился обратно в свое кресло. Дерево жалобно скрипнуло под его весом.

Тишина продолжалась. Пять минут. Десять. Только треск дров в камине отсчитывал мгновения нашего безумного противостояния воли. Король отдыхал после покушения. А я сходил с ума в ожидании казни, которая никак не могла начаться.

Время тянулось густой, липкой смолой. В кабинете стояла такая тишина, что я слышал, как оседает пепел на моем собственном обсидиановом теле. Малефис не двигался, и это бездействие было страшнее любой пытки. Он просто смотрел, изучая меня, словно редкое насекомое, которое залетело через окно.

В какой-то момент тяжелая дверь кабинета за спиной открылась. Я не дрогнул. Мышцы окаменели в ожидании приказа, которого всё еще не было.

Я услышал её голос — тихий, дрожащий, пытающийся звучать ровно:

— Отец, я…

Слова оборвались. Я физически почувствовал, как она замерла на пороге, увидев картину: король в кресле, а перед ним на коленях — я. Слышал, как Лирата судорожно, прерывисто вздохнула, словно ей перехватило горло.

Я не двигался. Всё мое существо рвалось к ней. Повернуть голову. Сделать шаг. Обнять. Сказать беззвучным криком, что серебро больше не жжет так сильно, что я выдержу. Но изучающий, тяжелый взгляд короля из-под полуопущенных век давил невидимым прессом даже без прямого приказа. Одно движение с моей стороны могло стоить ей... чего угодно. Гнева отца. Проверки метки болью. Я стоял неподвижно, позволяя этому молчанию убивать нас обоих.

Лирата отмерла. Скрипнула половица под её ногой — крошечный, неуверенный шаг вперед.

Малефис наконец заговорил. Но обращался он только к дочери, игнорируя меня так искусно, будто огромного элементаля со светящимися венами здесь просто не существовало вовсе.

— Закончила?

— Да, — голос Лираты прозвучал надломленно, пусто. — Накопители целы. Все, кто был причастен... задержаны. Стража вернулась на посты. Площадь очищают.

Малефис медленно, с видимым усилием старика, кивнул, принимая к сведению слова своей идеальной Жрицы Крови. Его плечи чуть опустились. Затем он выдохнул — по-человечески устало — и позвал:

— Подойди.

Лирата двинулась вперед. Она обходила мою застывшую фигуру по широкой дуге, стараясь не коснуться даже края моего плаща из света и лавы. Подошла к отцу. Тот протянул руку и неловко, почти механически, но всё же мягко коснулся спутанных белых волос дочери. Короткий жест отеческой ласки, лишенный тепла, но имеющий значение для обоих.

А затем его взгляд снова стал жестким, хозяйским. Король встал. Тяжелые шаги приблизились ко мне. Приказ ударил воздух хлыстом:

— Встань.

Я поднялся во весь рост одним плавным движением. Ростом я превосходил короля на полголовы, но чувствовал себя ничтожной мошкой.

На долю секунды мой взгляд встретился с глазами Лираты. Она смотрела на меня через плечо отца с такой смесью вины, тоски и беспомощного ужаса, что мои колени едва вновь не подогнулись. Мир качнулся. Чтобы не упасть прямо сейчас, я прикрыл глаза, разрывая контакт, и заставил себя перевести взгляд на Малефиса. Усилием воли зафиксировал фокус на нем.

Король стоял вплотную. Слишком близко для двух существ, одно из которых хочет убить другое. Он внимательно вглядывался в переплетения золотистой лавы на моем лице, словно читая там историю своего провала.

— Я уже об этом жалею, дочь, — произнес он тихо, скорее самому себе, чем нам.

А потом мир взорвался.

Резким, хищным движением Малефис вскинул руку и всадил её мне прямо в грудь. Кисть вошла в кипящую магму по запястье, не встречая сопротивления плоти — лишь глухой рокот сталкивающихся стихий. Я успел заметить, как внутри моего собственного огня тускло блеснул серебряный глаз ворона, зажатый в кулаке короля. Метка нашла свое место.

Затем пришла боль.

Она была иной, чем агония броши. Это была не заморозка, а принудительная аннигиляция. Контракт схлопывался внутрь себя, вырывая куски моей сути с мясом. Мир покачнулся, теряя цвета. Малефис сделал шаг назад, выдергивая руку обратно. Моя ладонь бессильно мазнула по его рукаву, оставляя черный след гари.

Огонь начал оседать медленно, мучительно. Лавовые реки на коже трескались, осыпаясь на паркет черной, дымящейся крошкой. Трансформация пошла вспять, выворачивая меня наизнанку.

Лирата сделала шаг вперед. Её руки сомкнулись на моих плечах раньше, чем мои ноги окончательно потеряли плотность. Она приняла мой вес, не давая рухнуть навзничь.

Уже человеком, залитым холодным потом, я упал на колени, цепляясь за неё, как утопающий за обломок мачты. Прижался лбом к её груди, пряча лицо, пытаясь унять дрожь распадающегося тела.

Сквозь кровавый туман в голове до меня донесся холодный, отстраненный тон короля, направленный к двери:

— Ужин через час. Не опаздывать.

Звук удаляющихся шагов. Легкий скрип паркета. Щелчок замка.

Малефис вышел, закрыв за собой тяжелую дубовую створку, отрезая нас от мира. Оставляя монстра и его сломанную девочку наедине посреди остывающего пепла.

Тяжелый дубовый замок щелкнул, отрезая кабинет от остального дворца. Звук эхом отразился от стен, падая в звенящую тишину.

Лирата тяжело дышала, её тонкие руки дрожали под весом моего человеческого тела. Я опирался на неё, стоя коленями на холодном паркете, пытаясь собрать себя воедино после того, как меня буквально вытряхнули из собственной сущности.

— Эш? — её голос сорвался. Она чуть отстранилась, заглядывая мне в лицо. Пальцы коснулись моей щеки, стирая копоть и пот. — Ты... ты в порядке? Скажи что-нибудь. Пожалуйста...

Она задавала глупости. Сотню вопросов, которые не имели смысла: «Больно?», «Это всё еще ты?», «Он сделал тебе плохо?». Её губы тряслись, а в глазах стоял такой страх потерять меня снова, что это почти перекрывало мой собственный ужас распада.

Я хотел ответить. Боги, как я хотел. Горло свело жестоким спазмом — последствием перехода из элементаля обратно в хрупкую человеческую оболочку. Легкие горели, требуя кислорода, которого секунду назад было в избытке. Я дернул кадыком, попытался втянуть воздух ртом, но получился только рваный, хриплый всхлип. Глотать воздух получалось с трудом, словно я вновь пил расплавленный металл.

Руки сами собой дернулись вверх. Инстинктивный жест защиты. Проверка целостности грудной клетки.

Там ничего не было.

Ни зияющего черного провала, сочащегося лавой. Ни серебряной броши-ворона, холодной даже сквозь мой жар. Ни единой трещины на медной коже. Только ровная мужская грудь, быстро вздымающаяся от панической нехватки дыхания. Целая. Человеческая.

Я чуть отстранился от Лираты, упершись ладонью в пол, чтобы удержать равновесие. Взгляд метнулся вниз, к собственным рукам. Покрутил кисти перед глазами. Обычные пальцы, без светящихся вен, без каменных наростов.

И тогда пришло осознание, ударившее сильнее королевского кулака.

Я не чувствовал контракта.

Совсем.

Давление исчезло. Та невидимая цепь, которая пятьсот лет висела на душе ядовитой змеей, ушла. Метка всегда была со мной — она пульсировала под ребрами ледяным холодом даже когда Ксавьер молчал, даже когда Малефис спал. Это был фон моей жизни, постоянный привкус пепла во рту. Но сейчас внутри было пусто. Стерильно. Словно кто-то вырезал часть моих внутренностей вместе с проклятием.

Эта мысль принесла облегчение настолько острое, что закружилась голова. Свобода. Настоящая. Воздух пах иначе — не гарью, а просто пылью старого кабинета.

Но следом пришла паника, липкая и парализующая. Что происходит? Почему Малефис так поступил? Король никогда не делает подарков. Брошь была у него, значит, контроль должен быть абсолютным. Если он снял печать добровольно...

Это какой-то трюк? Очередная форма пытки для моего разума? Может, я валяюсь сейчас обугленным трупом на площади, а всё это — предсмертная агония или иллюзия, которую старый паук вплел в мои гаснущие синапсы?

Мои плечи начали мелко дрожать. Не от холода — от адреналинового отката и чистого ужаса непонимания.

Но потом Лирата снова коснулась моего лица. Обеими руками. Обхватила ладонями, заставляя поднять голову и посмотреть на неё.

В её глазах не было страха перед демоном. Там плескалась такая отчаянная мольба и нежность, способная остановить войну. Она смотрела на меня так, будто я — единственный островок реальности посреди бушующего океана безумия. Будто моё существование было важнее падения империй.

Всё стало неважно.

Трюк это или нет, жив я или мертв, есть ли на шее ошейник или петля — если этот момент иллюзорен, я согласен провести в нем вечность.

Я подался вперед, сокращая последние дюймы между нами. Накрыл её губы своими — жадно, вкладывая в поцелуй всю ту боль, благодарность и животный страх, которые разрывали меня изнутри. Тога соскользнула с одного плеча, открывая ключицу.

Лирата ответила мгновенно. Всхлипнув, она обвила мою шею руками, притягивая ближе, прижимаясь всем телом, словно пыталась слиться со мной, стать единым целым, которое уже никто и никогда не сможет разорвать. Мир сузился до этого касания, до запаха её волос и глухого стука наших сердец, пытающихся отбить один ритм.