Лето нам всё простит (джен)

Вера дважды обежала дом, искала у Бориса, забежала к Вениамину, который прикидывался больным. Она тоже делала так несколько раз, следуя рассказам Ромки, чтобы пропустить контрольные. Дяде Вене не грозила контрольная, но он, очевидно, хотел побыть один. Вера заглянула в сарай, в гараж к деду Антипу и в курятник бабы Вали, которая Ромку не видела, зато угостила ее ведерком малины. Она принесла её маме с тётей Ингой на кухню, получив половину в красивой вазочке, но даже не смогла порадоваться, занятая поисками. К счастью, брат нашелся на чердаке под крышей. Вера наткнулась на лестницу посреди комнаты и, поднявшись, постучалась в закрытый люк.

— Я принесла тебе малины.

Скрипнули петли, и она, как Дюймовочка, попала в кротовью нору: темно, пыльно и душно. Стараясь ничего не задеть и не опрокинуть, Вера пристроилась рядом с братом на изъеденном молью покрывале. Свет от единственной лампочки едва разгонял темноту.

— Рома, ты плачешь?

— Нет, конечно, — шмыгнул носом Ромка, отвернувшись. — Я же мужчина. Они не плачут.

— О, хорошо, — согласилась Вера и привалилась к его плечу. — Но ты всё равно расстроен. Съешь малины, чтобы не было грустно. Твоя мама просто разозлилась. Едва ли она думает так всерьез.

Не дождавшись реакции, она навалилась на него со спины, обхватив за плечи. Щека прижалась к щеке, и хвостик прически ткнулся Роме прямо в мокрый глаз. Если Вера хотела утешить, то ему было не скрыться от всепоглощающей и сносившей препятствия сестринской любви.

— Ромочка, ну не грусти, — сложив губы трубочкой, залепетала она. — Ты самый лучший брат на свете. Я люблю тебя, а на остальных плюнь. Мама с тётей приготовили пирог. Хочешь, я украду тебе кусочек?

Ромка тяжело сглотнул, вглядевшись в полумраке в лицо сестры, и неожиданно потянул ее на себя, заключив в объятия. Слёзы сами брызнули из глаз, как он ни старался их сдержать. Стыд скребся на задворках сознания, но Рома не обращал на него внимания, нуждаясь в поддержке как никогда. Вера, растерявшись, теснее прижалась к нему, позволив уткнуться в плечо и пропитывать влагой свою футболку. Она сама едва не плакала, гладя брата по голове. Ему было плохо, а она вновь не могла ничем помочь, кроме того, чтобы сидеть рядом.

— Помнишь, ты сказала, что уже видела где-то шкатулку, — немного успокоившись, отстранился Рома.

Вера кивнула и протянула ему платок, тактично сосредоточив внимание на валявшейся рядом открытой шкатулке. Она не любила, чтобы кто-нибудь видел её слезы, поэтому постаралась не смущать брата. Вытащенный ключ холодил ей руки и красиво переливался в тусклом свете, маня своей гладкостью.

— В ней хранились украшения, — он шмыгнул носом. — У твоей мамы есть фотография, где она обвешана бусами, а в руках держит эту шкатулку.

— Как она оказалась в колодце и где украшения?

— Думаю, тётя Инга их переложила, заменив тем, что было дорого для неё.

— Ключ?

Рома согласно кивнул и, забрав его, открыл огромный сундук.

— Это же...

Чихая от пыли, зажимая носы, под свет лампы они извлекли старые блокноты, испещренные убористым почерком; масляные этюды на маленьких холстах; три фотоальбома, лопавшихся от фотографий; плюшевого медведя, пожеванного молью; фотоаппарат и сборник русских народных сказок.

Переглянувшись, подростки налетели на сокровища, как стадо саранчи на урожайные поля, потеряв счёт времени. Фотоальбомы хранили молодость их бабушки, множество детских фото сестёр и младенческие их самих. Вера бы не отличила Нину Ивановну с фотографии от тёти Инги, не будь карточка подписана. На многих фото она мило улыбалась, когда кормила маленькую девочку, в которой они опознали свою тётю. На других веселилась, заплетая хохочущей Лике волосы. В объятиях дедушки и с Радой на руках Нина Ивановна улыбалась на фоне роддома, пока старшие сёстры колотили друг друга игрушками.

Рома бережно переворачивал страницы, с которых ему счастливо махало семейство Лебедь. Мама с тётями на велосипедах, на кухне с прабабушкой, на фоне моря, в детском саду и несколько лет подряд на линейке в школе. Пышные банты, цветные платья, испачканные в краске и с клоунами в цирке. Их родительницы смеялись, замершие во времени. Бесчисленные кадры говорили о том, какими счастливыми детьми они были. Что же с ними случилось?

— «Первое сентября», — прочитала Вера знакомый почерк, заставив его отвлечься от альбома. — «Линейка впервые была такой грустной. Инга надела каблуки, чтобы выглядеть выше, но её одноклассницы подумали также. Она всё равно была самой красивой со своим кричащим красным бантом в волосах. Это последний год Инги в школе, поэтому она не смогла привычно помогать вести линейку. Это доверили Лике. Мне на следующий год не предложат. Таким пугливым серым мышам, как я, не сказать и слова на широкую публику. Но я рада за сестёр, пусть и чувствую себя неуверенно, зная, что вскоре останусь одна».

— Зато она играла на выпускных три года подряд, — защитил свою тётю Рома и забрал блокнот. — «Двадцать пятое июня. Инга завалила экзамен по истории, потому что не собиралась его сдавать. Мама не знает. Как и об удачных результатах по литературе. Мне нравится смотреть, как сестра увиливает от прямых ответов. Завидую её смелости: я так не могу. Но мне очень страшно. Сердце в груди колотится всякий раз, как я представлю, что будет, когда мама узнает, куда собралась поступать Инга».

Рома сам покрылся мурашками. Тётя пошла против воли Нины Ивановны, а значит, должна была заплатить. Вера выхватила у него дневник, пролистав до последних страниц.

— «Первое августа», — осипшим голосом озвучила она. — «Инга ушла из дома».

Они читали про себя и вслух, по очереди и прерывая друг друга на полуслове. Читали взахлёб так, как не читали ни одной книги. Жизнь их семьи: самые страшные тайны и сокровенные чувства хранились меж строк, прятались за словами, выведенными Радой. Она точно летописец вела погодные записи, не только передавая печальные события, но и давая эмоциональную оценку, которая довела обоих детей до слёз. Теперь им всё было понятно.

— Мама не права, — качнул головой Рома. — Тётя Инга не могла поступить иначе.

— Вы хотя бы живете не с бабушкой, — против воли огрызнулась Вера. — Но я с тобой согласна. Им давно пора помириться. Или мы чего-то не понимаем?

— Скорее, моя мама перебарщивает. Если верить тому, что написала тётя Рада и рассказал дядя Веня, она была привязана к Инге и поэтому её уход посчитала за личное оскорбление. Но ведь тётя Инга, по сути, просто съехала.

— Думаешь, мы бы смогли не общаться так же долго?

— А разве мы не так сделали? — усмехнулся Ромка, боднув её лбом. — И если нам удалось помириться, то и они смогут. Может, нам даже стоит им помочь.

Вера улыбнулась в ответ и взяла книгу сказок, откуда выпал конверт. Рома, не ждавший от него новых сюрпризов, вытащил сложенный вчетверо лист, пробежавшись по письму, и глаза его остекленели.

— Что там? — испугалась Вера, выхватив бумагу, и прочитала вслух: — «Лика, прости, я не готов стать отцом».

Она пораженно ахнула, прикрыв рот ладошкой, и покосилась на замершего брата. Лицо его ничего не выражало, но Вера чувствовала бурю внутри. По сжатой до скрипа зубов челюсти, по напряжённым плечам и тяжёлому дыханию, казалось, способному поджечь жалкое признание драконьим огнем.

— Читай дальше, — процедил он, смотря прямо, и рыкнул, когда Вера засомневалась: — Читай! Сам я разорву его, не узнав правды об этом мерзавце.

Она окинула его скептическим взглядом, но послушно продолжила:

— «Ты неверно истолковала мои намерения. Мне жаль, что ты приняла наше общение за отношения. Оно было не больше, чем развлечением, чтобы скрасить серые будни. Прости, что не развеял твоих сомнений, дорогая, я не предполагал о твоей наивности. Знаю, ты назовешь меня трусом, потому что пишу тебе вместо того, чтобы прийти и сказать в лицо, но это только ради тебя, мой Гадкий утёнок. Я не хочу ещё больше терзать твоё сердечко. Мы молоды. Вся жизнь впереди. Уверен, ты найдешь свою любовь. Вот деньги, чтобы избавиться от плода наших ошибок.»

Она замолчала на середине, посмотрела на Ромку, но он не поднял глаз. Вера продолжила, чувствуя, как голос дрожит:

— «Спасибо за чудесное время и выпускной вальс. Ты создана, чтобы танцевать. Надеюсь, однажды увидеть тебя на большой сцене. Не ищи меня».

Сборник сказок ударился о стену. Вспорхнули птицами купюры. Разбилась на части шкатулка. Рома перевернул коробки, распинав их по тёмной комнатке. Качнулась лампа, звякнув о низкий потолочный свод. Вера мышью нырнула в тёмный угол за люком, боясь дышать. Пыль взметнулась, закружив водоворотом, и Рома замер в нём поломанной куклой. Ей показалось, она услышала, как хрустнула, сломавшись, опущенная голова. Набитые ватой руки безвольно повисли, глухо ударились о пол колени. Рома упал, упёршись кулаками в старое дерево, и неистово ударил. Ещё раз. И ещё. Безудержный крик смешался с размеренными ударами боксёра, но далеко не по груше, набитой песком. Костяшки в кровь. Мелкие занозы вошли под кожу, а он всё бил, колотил, как сумасшедший, роняя слёзы.

Сидя у выхода, окаменевшая от шока, Вера услышала скрежет и впустила к ним Мурку. Кошка сняла оцепенение, ткнувшись мокрым носом ей в ладонь. Она, схватив любимицу, села перед Ромой и взяла за руки, останавливая насилие над самим собой. Он сидел скрюченный, взлохмаченный, искаженный правдой, словно старая ржавая проволока. Тряпка, о которую вытерли ноги. Мурка, словно понимая свою миссию, попыталась забраться к нему на колени, и Роме пришлось прижать к себе кошку.

— Вера, скажи, кто я? — выдавил он. — Ошибка? Меня никто не хотел и не ждал. Я никому был не нужен. Как и сейчас.

— Нет! — вскрикнула она, разозлившись, и зажала ему рот ладонями. — Не смей так говорить! Ты нужен своей маме, тёте Инге, дедушке, дяде Вене нужен. Он вон как испугался, когда ты в колодец упал. Мне нужен. Ты же мой брат. Как я без тебя, Ром?

— Надеюсь, вопрос риторический?

Рома привалился к сундуку, обняв кошку, и свободной рукой притянул под бок Веру. Истерика прошла, оставив после себя опустошение и привкус горечи. Слова сестры слегка отрезвили. Он ещё сомневался в собственной матери, но боль и обида постепенно утихали под давлением здравого смысла. Она не отказалась от него, забросила карьеру и не побоялась Нины Ивановны...

— Ого! — ворвался в его размышления голос Веры, открывшей очередной дневник. — Дядя Веня собирался сделать твоей маме предложение.

А ещё Лика пожертвовала ради него личной жизнью.

Рома читал о выпускном концерте мамы, большую часть записи которого заняло описание Рады о том, как она сбежала из дома, и думал, каким бы отцом стал дядя Веня. Они были знакомы всего неделю, за которую неприязнь к нему сменилась подобием доверия. Рома покатал это слово на языке, пытаясь определить вкус. Тётя Рада не говорила о том, что Вениамин бросил его маму, когда узнал о ребенке. Он исчез из её жизни потому, что уступил место другому. Рома никак не мог понять этого, но принимал. И Веня, сам того не зная, заслужил ещё и его уважение.

— Что ты будешь делать, если дядя Веня и тетя Лика снова будут вместе? — озвучила его сомнения Вера, пытаясь включить фотоаппарат.

— Не знаю, — честно ответил он, захлопнув дневник, и оперся подбородком о собственные колени. — Как бы ты поступила на моем месте?

Она издала радостный возглас, когда аппарат подал признаки жизни и зажёг экран. Рома наблюдал за ней, отвлекаясь от пустоты внутри.

— Обрадовалась? — предположила Вера, роясь в настройках. — Я люблю своего папу. И мне, если честно, всегда было тебя немного жалко. Я не представляю жизнь без него. Если бы он был каким-то неизвестным дядькой...

— Я бы уехал жить к вам. Пусть меня лучше родная бабка лупит, чем я пущу в нашу квартиру какого-нибудь урода. Вроде моего биологического отца.

— Да, ты прав. Но дядя Веня вроде как знакомый... Моя мама часто о нем в своих дневниках упоминает. Чаще только Бориса. И мы с ним целую неделю общались. На отморозка не похож.

— Откуда такая лексика?

— Бабушка научила, — пожала плечами Вера. — Смотри, здесь видео, как твоя мама танцует.

Они, толкаясь и прижимая бедной кошке хвост, уставились в маленький экранчик, на котором по сцене кружила Лика. В её партнёре Рома признал своего отца и тихо порадовался, что перенял от него только цвет волос. Зерно ненависти пустило росток, и удивительной красоты черный цветок распустил свои лепестки. Запретное, но прекрасное чувство, которое Ромка вопреки правилам будет лелеять и оберегать. Жизнью он обязан своей матери. И только ей. Она стольким пожертвовала ради него...

В эту минуту, на захламленном чердаке, с сестрой под боком и урчащей кошкой у груди, Рома поклялся, что поддержит любое решение мамы, если оно сделает её счастливой.

На записи Лика едва успела замереть у края сцены, как снизу раздался ужасный грохот. Подростки, не сговариваясь, бросились на шум и окаменели у входа на кухню. Под подошвами тапок хрустели осколки, вылетевшие в коридор.

— Зови дядю Борю, — бросил он уже с улицы. — Я за Веней.