Языковой барьер (гет)

В подполе пахло сырой землей, брусничным листом и старым сухим деревом. Стоило тяжелой крышке люка с глухим стуком встать на место, как Иру накрыла кромешная, звенящая темнота. Спустя секунду над головой раздался оглушительный, раздирающий уши скрежет — Герман, превозмогая дикую боль в позвоночнике, на чистом адреналине надвинул на доски массивный дубовый буфет. Банка с вареньем на полке рядом с Ирой мелко задрожала.

Она осталась одна. Внизу. В полной безопасности, которая ощущалась сейчас, как самая страшная камера пыток.

Звуки внешнего мира лишь частично долетали сюда, приглушенные толстыми сосновыми плахами пола, но от этого они казались еще более зловещими. Ира сжалась в комок на нижней ступеньке лестницы, обхватив колени руками, и почти не дышала.

«Герман... Господин Инквизитор... только живи, пожалуйста», — молилась она в темноту, и перед глазами всё еще горел его отчаянный, жесткий поцелуй.

Вдруг земля вокруг нее вздрогнула. Парадную сторону дома сотряс громоподобный, раскатистый двойной выстрел — Сергей Николаевич разрядил оба ствола своей двустволки. Следом долетел яростный, захлебывающийся лай кавказских овчарок, который почти сразу перерос в жуткий, утробный рык огневого контакта. Снаружи, на веранде, с оглушительным звоном посыпались выбитые стекла. Питерские боевики Локи пытались прорвать парадный рубеж, но наткнулись на глухую армейскую оборону старого полковника.

Ира зажала уши ладонями, но настоящий ужас ждал её впереди.

Прямо над её головой, со стороны черного входа, раздался сухой, резкий треск ломаемого дверного косяка. Кто-то проник на кухню с тыла.

Половицы старого деревянного пола над люком жалобно прогнулись и заскрипели. Этот звук заставил Иру похолодеть: шаги были неровными, тяжелыми. Сначала шел уверенный, плотный упор на одну ногу, а затем — глухой, волочащийся стук покалеченной конечности.

Тук... шурх... Тук... шурх...

Кислый. Хромой пес Локи, преодолев лесной заслон и таран Коли, все-таки вошел в дом. Он был на кухне, всего в полуметре от неё, отделенный лишь досками и тяжелым буфетом.

Ира замерла, боясь сделать даже мимолетный вдох, а над её головой в звенящей тишине кухни раздался ледяной, хриплый голос зэка. У девушки перехватило дыхание. В ту роковую ночь в котельной она практически не видела его лица в темноте, но этот голос... Этот голос, пропитанный грязной садистской злобой, снился ей в кошмарах четыре года. Прошлое вернулось, чтобы забрать долги.

«Господи, помоги ему... Защити его. Спаси...» — исступленно, как безумная, молилась Ира в темноту, зажмурив глаза. Перед её внутренним взором стояло лицо Германа — его суровый взгляд и та дикая боль в спине, с которой он остался стоять там, наверху. Она молилась не за себя. Только за него.

А над люком, прогибая старые половицы пола, уже раздался тяжелый, шаркающий шаг хромого зэка. Кислый рванул вглубь кухни, безошибочно двигаясь на сладковатый, домашний запах свежей ягодной выпечки. Но прямо на пороге дорогу ему преградил Герман Сергеевич.

Замескин стоял неподвижно, широко расставив ноги. Под его серой футболкой уродливым монолитом угадывался жесткий ортопедический корсет. Спина выла от невыносимой боли, каждый вдох отдавался в пояснице раскаленным железом, но на лице Германа снова застыла его фирменная, убийственно холодная «козья морда». В руках у него не было огнестрельного оружия — только тяжелый дубовый стул, который он крепко держал за массивную спинку, превратив в надежный щит.

— Где девка, профессор? — выплюнул Кислый, хищно перекладывая нож из руки в руку. — Какой-то местный придурок на синей колымаге разбил в лесу мою тачку, но я всё равно заберу то, что принадлежит мне. За этой сучкой должок. Она мне четыре года назад всю жизнь испортила.

Герман не ответил ни слова. Его зеленые глаза превратились в две ледяные щели. Мужчина лишь едва заметно, до белых костяшек, перехватил дубовые ножки стула, готовясь принять первый удар.

— Селезнева тебе не принадлежит, — ледяным, вибрирующим от глубинного гнева голосом произнес Герман . — Твой контекст окончен, Кислый. Экзамен ты завалил.

Бандит с диким криком бросился вперед, делая резкий, профессиональный выпад ножом снизу вверх. Герман, чьи движения из-за стальных ребер корсета были жестко ограничены, не имел возможности уклониться или уйти финтом в сторону. Вместо этого он наотмашь, вложив всю массу тела, швырнул тяжелый дубовый стул прямо в грудь нападавшему.

Мебель с глухим треском разлетелась в щепки. Кислый тяжело покачнулся, но, теряя равновесие, все же успел вслепую полоснуть лезвием по предплечью Германа. Плотная ткань серой футболки мгновенно окрасилась багровым.

Превозмогая дикий, парализующий спазм в поврежденном позвоночнике, от которого перед глазами на миг поплыли плотные черные круги, Замескин сделал единственный возможный для него тактический маневр — рванул по прямой вперед. Сокрушительным таранным движением он вошел в клинч, не позволяя Кислому сделать второй замах.

Его пальцы намертво, до хруста перехватили запястье уголовника. Железная хватка Германа заставила бандита утробно взвыть от боли. Израненный, хрипящий «Инквизитор», удерживая равновесие только за счет бешеного адреналина, с силой прижал подонка спиной к массивному дубовому буфету — прямо над люком, где в прохладной темноте, судорожно прижав ладони к губам, исступленно молилась о его спасении Ира.

Нож со звоном вывалился из немеющих пальцев Кислого и покатился по половицам. Бандит попытался ударить Германа головой в лицо, но в этот самый момент со двора донесся оглушительный треск ломающегося штакетника.

— Стоять, уроды! Всем лежать! — бешеный, сорванный крик Кольки разорвал пространство дома.

Младший брат ворвался через разбитую веранду первым. Его лоб был наспех перемотан окровавленной футболкой, в руках он сжимал тяжелый железный домкрат, а за его спиной с автоматами наперевес уже влетали парни из военного патруля Псковского гарнизона.

— Мордой в пол, Кислый! Кому сказал! — Коля с размаху опустил домкрат на плечо бандита, окончательно ломая его сопротивление.

Бойцы патруля мгновенно скрутили бандита, заламывая ему руки за спину и жестко впечатывая лицом в паркет .

В доме наконец воцарилась звенящая, оглушительная тишина, нарушаемая только тяжелым, хриплым дыханием мужчин .

Полковник Замескин вошел на кухню последним, тяжело опираясь на двустволку. Молодые бойцы комендатуры, завидев офицера, инстинктивно попытались вытянуться во фрунт и отдать честь, не отпуская при этом бандита.

— Вольно, — коротко кивнул им старик, и его седые усы сурово встопорщились. — Парни, примите объект. И на улицу сгоняйте — там еще двое у забора лежат, отдыхают. Зельда и Вирна их караулят, близко не подпустят, пока команду не дам.

Сергей Николаевич медленно подошел к распластанному на полу бандиту и окинул скрученного Кислова долгим, брезгливым взглядом кадрового военного, для которого подобная шваль никогда не была достойным противником. Старик тяжело, с хрустом в суставах присел перед ним на корточки. Он подцепил пальцами подбородок зэка, заставляя того поднять полные бессильной злобы глаза.

— Скотина ты, Кислый, — негромко, с ледяным презрением произнес полковник прямо в его исцарапанное лицо. — Обыкновенная трусливая скотина. Четыре года назад на девчонок с ножом охотился, теперь в мой дом сунулся. Отбегался, шакал.

Старик поднялся, брезгливо вытерев ладонь о камуфляж, и перевел взгляд на сыновей. В его зеленых глазах, наконец, проступила настоящая отцовская гордость. Сергей Николаевич мазнул взглядом по тяжело дышащему Герману, который держался рукой за окровавленное предплечье, а затем перевел взор на Николая.

— Ну что, сыновья... — глухо пророкотал полковник, и в его голосе впервые прозвучала искренняя родительская теплота . — Оборону удержали. Николай — представить к награде за тактический таран. А ты, «профессор», иди девчонку доставай Она там, небось, все огурцы материны со страху перебила.

Герман, кривясь от острой боли в заклинившей пояснице, медленно опустился на колени перед тяжелым буфетом. Колька тут же подскочил к брату, помогая отодвинуть массивную дубовую мебель от люка. Герман откинул деревянную крышку подпола. Из прохладной темноты на него смотрели полные слез, огромные глаза Иры. На её бледном лице смешались пережитый ужас и безграничное облегчение.

— Иришка, — с острой, щемящей нежностью тихо, сорванным от волнения голосом позвал её Герман, протягивая к ней здоровую руку. — Выходи. Всё закончилось. Призраков больше нет.

Ира буквально взлетела по деревянной лестнице, напрочь наплевав на субординацию, присутствие строгого полковника и ухмыляющегося Кольки. Она мертвой хваткой вцепилась в шею Германа, утыкаясь носом в его окровавленное плечо. Девушка плакала навзрыд, а Герман бережно баюкал её в своих объятиях, целуя в пшеничную макушку. Он отчетливо понимал, что в этой деревянной крепости посреди псковских лесов они оба наконец-то обрели свою настоящую, долгожданную безопасность.

* * *

Ира сидела на диване в столовой, зябко кутаясь в теплый плед, который на нее накинула Анна Владимировна. Ее все еще мелко трясло, но рядом на подлокотнике сидел Герман, и его тяжелая теплая ладонь, лежащая на ее плече, дарила твердое ощущение реальности. Коля в углу прикладывал к разбитой брови пакет со льдом и тихо переговаривался с отцом.

— Герман Сергеевич... — тихо произнесла Ира, глядя на свои переплетенные пальцы. — Кислый теперь сядет, я понимаю. Но Локи... Его ведь не было здесь. Он остался в Питере. Директриса тогда говорила, что если я заявлю, то меня саму посадят за нож, а против Локи у меня ничего нет. Прошло четыре года. Разве сроки не ушли?

Герман устало вздохнул, поморщился от очередной вспышки боли в пояснице и привычно включил свою самую невыносимую, преподавательскую «козью морду».

— Селезнева, ты четыре года верила бреду этой некомпетентной женщины? — сухо, как на лекции, проскрипел он. — Групповое покушение на несовершеннолетнюю — это особо тяжкий состав . Срок давности — пятнадцать лет. У нас в запасе еще целых одиннадцать, так что твой «контекст» с Локи только начинается. И никакой статьи за нож тебе не грозит — это чистая необходимая оборона, ст. 37 УК РФ . Заруби себе на носу.

— Гер, хорош душнить, девчонка и так напугана, — подал голос с дивана Коля, кривясь от холода замерзшего пакета . — Объясни на нормальном русском.

— На нормальном русском твой Локи — идиот, — подал голос полковник Замескин, который в этот момент как раз заканчивал чистить двустволку у окна . — Решил поиграть в древнегерманских вождей. Открытку прислал с намеками на Ольгу .

Герман едва заметно дернул уголком губ, оценив отцовскую формулировку:

— Именно. Это называется независимым источником осведомленности. Локи так хотел меня припугнуть Выборгом, что сам предоставил следствию улик на пожизненное. В открытке содержатся детали гибели Ольги, которые четыре года назад списали на несчастный случай. Никто, кроме убийцы, этого знать не мог. Михаил Волгин сам связал старое дело и сегодняшний налет в один неделимый узор, который комендатура сейчас приобщит к делу как его чистую явку с повинной.

— Короче, Локи сам себя переиграл и уничтожил, — Коля победно ухмыльнулся, несмотря на рассеченную бровь. — И Кислый в камере сейчас поет как соловей, добавляя к этой открытке двести десятую статью за бандитизм. Пацаны из патруля его быстро колоться научат.

— Соня ведь жива, Ирина, — уже гораздо мягче, без всякого занудства добавил Герман, и его пальцы чуть крепче сжали ее плечо. — Мы найдем её. Ваши совместные показания Локи не перекроет никакими питерскими деньгами. Закончилась твоя одиночная война. Локи думал, что он криминальный король. Он не понял, что сам соткал этот неделимый узор, который теперь превратился в петлю на его шее. Завтра Следственный комитет при поддержке наших оперативников перевернет весь его бизнес в Питере. От Локи не останется даже тени.

Ира посмотрела на Германа, затем на сурового полковника. Колька, сидевший у окна, осторожно потрогал пальцами забинтованный лоб, одобрительно подмигнул девушке и широко, совершенно не по-военному улыбнулся:

— Короче, Ир... Ты теперь точно не одна. Привыкай, от Замескиных так просто не отделаешься.

Герман на секунду замер, затем медленно, мученически закатил глаза к сосновому потолку и глухо выдал сквозь зубы:

— О боже... Николай, прекрати панибратствовать и читай Шекспира в оригинале, это полезнее для твоего лексикона.

Коля лишь беззвучно рассмеялся, а Ира невольно улыбнулась, чувствуя, как на глазах снова закипают слезы — но теперь это были совсем другие слезы. Липкий, первобытный страх перед непреодолимым и необъяснимым злом который душил её четыре года, наконец-то полностью растворился в тепле этой бревенчатой крепости. Против Локи теперь стояла не запуганная приютская сирота, а монолитная юридическая и военная машина семьи Замескиных. И узор их общей победы был практически завершен. Закон и сила были на их стороне.

И в этот самый момент звенящую серьезность ситуации бесцеремонно разорвал оглушительный грохот со стороны кухни, сопровождаемый истошным, перепуганным кошачьим мяуканьем и победным, яростным клекотом.

Дверь столовой с шумом распахнулась, и внутрь взволнованно взбежала Анна Владимировна, всплеснув руками:

— Герман! Ира! Вставайте живее! Ваша Ася как-то клетку разломала, нашла Ваську и теперь гоняет его по всей кухне! — закричала она пополам со смехом. — Разбойница какая, перья летят, спасайте кота!

Герман Сергеевич на секунду оцепенел, его «козья морда» вытянулась от искреннего филологического шока, а полковник и Колька дружно расхохотались на весь дом.

Ира, позабыв про все свои страхи, весело вскочила с дивана вслед за матерью Германа. Из кухни донесся грозный девичий голос:

— Ася, не смей клевать кота!

Колька, держась за свой забинтованный лоб, весело откинулся на спинку стула и сквозь смех громко выдал:

— Слушайте, я уже люблю эту вашу Аську! Наш человек!

Герман Сергеевич посмотрел ей вслед, и на его лице впервые за долгое время расцвела мягкая, открытая и абсолютно счастливая улыбка. Липкий кошмар прошлого окончательно отступил. В этой крепости посреди псковских лесов они наконец-то обрели то, что у них никто и никогда не сможет отнять, — свою настоящую, долгожданную, шумную и абсолютно безопасную жизнь.