Маска для мертвеца, или Как я влюбился в чуму. (гет)

Ион ушел, коротко кивнув на прощание. Он заверил меня, что они справятся и без моего участия: допросят мальчишку жестче, перекроют каналы в порту и возьмут под наблюдение всех аптекарей столицы.

Я остался лежать в каморке шута. Сил вставать всё равно не было — тело казалось набитым мокрым песком, а ребра при каждом движении напоминали о себе тупыми вспышками. Да и смысла дергаться не было. Элара обещала зайти вечером, а играть с ней в прятки через потайные панели сейчас я был просто не в состоянии. Слишком дорого обходится каждая такая встреча моему телу.

Жаль только, не удалось выяснить адрес доставки. Куда именно парнишка нес эти флаконы? В гостевое крыло? В покои кого-то из свиты Кроули?

Но если мои люди смогли перехватить такую крупную партию, пусть и случайно... это шанс. У Матки скоро могут закончиться запасы. Боль вернется, физическая оболочка начнет сбоить. Она будет вынуждена либо выйти из тени сама, чтобы найти новую дозу, либо совершить ошибку от истощения. Достать такой же объем препарата еще раз, когда все тени будут отслеживать подобные сделки у контрабандистов, станет для Роя проблематично. Мы получили передышку. Маленькую, но фатальную для них.

Через час или два массивная дверь каморки скрипнула. Я открыл глаза, даже не пытаясь притвориться спящим. На пороге стояла Элара.

Она выглядела бледной. Тени под глазами стали почти черными, а кожа приобрела тот самый алебастровый оттенок, который бывает у людей с плохим кровообращением. Мне вдруг до боли в костяшках захотелось утешить её, забрать эту усталость себе.

Я чуть подвинулся на узкой кушетке, освобождая место, и раскинул руки в приглашающем жесте, больше похожем на падение раненого зверя. Она мгновение колебалась, глядя на этот бардак, пыль и мою помятую персону, но затем осторожно шагнула внутрь. Легла рядом, бочком, положив голову мне на грудь.

Я обнял её здоровой рукой, чувствуя, как хрупкие лопатки прижимаются к моей груди. Под моими пальцами её пульс начал замедляться, выравниваясь. Тепло её тела сквозь слои ткани успокаивало лучше любого лекарства. Впервые за долгое время мой собственный внутренний хаос — страх разоблачения, боль, ненависть к короне — затих, уступая место простому желанию защитить.

Но тишина продлилась недолго.

Девушка внезапно напряглась. Её плечи дрогнули, и она впервые за несколько дней при мне зашлась сухим, надрывным кашлем. Звук был хриплым, рваным — словно легкие пытались избавиться от битого стекла.

Тревога ледяной иглой кольнула сердце. Я приподнялся на локте, заглядывая ей в лицо.

— Меллис?

Элара отвернулась, прикрыв рот ладонью. Когда спазм прошел, она слабо улыбнулась, хотя губы дрожали:

— Это остаточное... — прохрипела она. — Пыль. Или сквозняк. Скоро пройдет.

Мне сложно было ей верить. Я не целитель, моя специализация — чужие страхи, а не физиология, но разве такое состояние нормально? Этот кашель звучал слишком глубоко, слишком болезненно. Так ломается дерево изнутри от гнили.

— Какое к демонам «остаточное»? — нахмурился я. — Ты выглядишь так, будто неделю хоронила родственников пачками. Иди к себе. Там нормальная постель, сухо, и ты выпьешь нормальное укрепляющее, а не ту дрянь, которой поишь короля.

Она лишь покачала головой, мягко отстраняя мою руку, которая потянулась проверить её лоб.

— Нет, Альд. Правда. Со мной всё в порядке. Просто переутомилась. Давай лучше посмотрим на твои ребра...

Её взгляд стал профессионально-внимательным, цепким. Девушка села, начав ощупывать повязку. Она переключала внимание на меня — классическая уловка лекаря, когда пациентом становится кто-то другой, чтобы скрыть собственную слабость.

И мне пришлось отступить. Упереться затылком в стену и закрыть глаза. Потому что спорить с ней бесполезно. А главное — потому что я ничем не могу ей помочь. Глава Тайной канцелярии может сломать хребет любому врагу королевства, но он абсолютно бессилен против болезни той, кого хочет спасти. Злость на собственную слабость поднялась горьким комом к горлу.

Вечер опустился на замок быстро, принеся с собой запах остывающего камня и горящих факелов. Мы так и не встали с кушетки — просто лежали в полумраке, слушая дыхание друг друга. Это было странное, почти пугающее чувство покоя. Словно мы два корабля, выброшенные одним штормом на необитаемый остров, где можно ненадолго забыть о течах в трюме.

Она заговорила первой. Голос был тихим, сонным:

— Ты ведь понимаешь, что завтра всё может пойти совсем не по плану? — Элара чуть повернула голову, её черные волосы щекотали мою шею. — Король будет смотреть. Граф тоже... Если ты упадешь...

Я тяжело вздохнул, чувствуя, как тепло её тела размораживает ледяные узлы внутри меня.

— Я знаю, Меллис. Но знаешь, в чем главная проблема моей работы? Мне совершенно не доставляет удовольствие чувствовать боль. Ни свою, ни чужую. Так что я постараюсь не падать хотя бы ради того, чтобы мой ужин сегодня остался внутри, а не украсил королевский паркет.

Она тихо фыркнула, скорее от усталости, чем от веселья, но напряжение в её плечах немного спало. Она приняла этот ответ. Приняла тот факт, что под маской шута скрывается уставший человек, который просто хочет закончить смену без новых дырок в теле.

Спустя еще полчаса я понял, что она больше не отвечает мне. Просто дышит — глубоко, ровно, провалившись в сон прямо так, положив голову мне на грудь и обхватив рукой за талию, словно боясь, что я исчезну. Усталость наконец-то взяла своё, выключив вечный мотор её эмпатии.

Осторожно, стараясь не разбудить, я высвободил руку. Её голова безвольно скатилась на подушки. Девушка лишь пробормотала что-то неразборчивое во сне и перевернулась на бок, подтягивая колени к груди. Ребенок. Уставший, измученный ребенок играющий в лекаря.

Нужно было это прекращать. Оставлять её здесь — значит подвергнуть риску утром, когда слуги начнут носиться с горячей водой для короля. Да и Ион наверняка не упустит возможности подшутить.

Я мягко потряс её за плечо.

— Элара. Девочка. Просыпайся.

Она открыла глаза медленно, фокусируясь на моем лице с трудом. Взгляд был мутным, расфокусированным.

— М-м-м?

— Тебе пора, — сказал я как можно мягче. — Иначе гвардейцы решат, что Шут похитил личного лекаря монарха, и начнется международный скандал.

Она попыталась сесть, зевнув так широко, что хрустнули челюсти. Посмотрела на меня виновато.

— Прости... я отключилась.

— Бывает, — кивнул я, помогая ей встать. Ноги её едва держали. — Твой король выжимает тебя досуха.

Когда она уже стояла в дверях, придерживаясь за косяк, я добавил, натягивая привычную маску цинизма:

— И да... Завтра утром можешь не утруждать себя поисками. У Шута генеральная репетиция перед зеркалом. Важнейшая часть подготовки. Не хочу, чтобы кто-то видел мои потуги до премьеры.

Элара долго смотрела на меня. В её взгляде читалось понимание — она знала, что «репетиция» означает очередную порцию боли. Она ничего не сказала. Лишь горько вздохнула, поправляя серый воротник платья.

— Буду рядом со сценой, — тихо бросила она. — На случай, если твой танец пойдет не по сценарию.

Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко в тишине каморки.

Я стоял посреди комнаты, пока звук её шагов не стих. Чувства были разбиты вдребезги. С одной стороны — пьянящая, опасная нежность от осознания, что она пришла ко мне сама. С другой — холодный ужас. Я только что привязал себя к ней канатами толщиной с корабельный трос именно тогда, когда узнал, что мы оба в центре этого безумия.

Заперев дверь каморки на засов, я толкнул панель книжного шкафа. Прошел в свой кабинет. Запах трав здесь ощущался слабее, зато пахло кожей, бумагой и одиночеством.

Подошел к медному тазу. Ополоснул лицо ледяной водой. Выпрямился, глядя на свое отражение.

На меня смотрел чужой человек. Лицо осунулось, кожа туго обтянула скулы, под глазами залегли тени, которые не брала никакая маскировка. Янтарные глаза казались тусклыми. Маска Главы Канцелярии дала трещину, обнажив смертельно уставшего мужчину.

Я горько усмехнулся своему отражению. Завтра будет тяжелый день. Праздник Равноденствия соберет под одной крышей всю верхушку знати и весь клир Церкви. Теперь задача усложнилась стократно. Мне нужно вскрыть гнойник Улья, вывести на чистую воду Матку-человека... и одновременно разоблачить церковного подражателя, который использует веру людей как прикрытие для своих экспериментов.

Два паука в одной банке. А я застрял посередине, пытаясь понять, какой из них ядовитее.

Утро началось почти буднично. Никакого тормошения, никаких криков слуг под дверью — просто серый свет сочился сквозь щели в ставнях, и желудок свело от голода. Для разнообразия я встал сам.

Ребра отозвались глухим недовольством на подъем с кровати, но острой боли не было. Элара поработала на славу: её дар буквально склеил осколки костей воедино, оставив лишь глубокую, пульсирующую гематому под кожей. Я подвигал плечами, покрутил торсом. Терпимо. Выжить можно.

Подойдя к медному тазу для умывания, я плеснул ледяной водой в лицо. А затем замер, уставившись на собственное отражение.

Оттуда смотрел мертвец. Бледная кожа туго обтянула скулы, глаза запали, превратившись в темные провалы, а вокруг них залегли такие густые фиолетовые тени, что грим мог их и не перекрыть. Я выглядел как висельник, которому забыли выбить табурет из-под ног. Идеальное лицо для того, кто собирается танцевать перед королем.

Разминка заняла полчаса. Никаких резких движений — только сухая статика и контроль дыхания. Каждую мышцу нужно было разбудить, заставить вспомнить свою функцию. Лицевые мышцы сегодня требовали особого внимания. Мышцы вокруг рта, отвечающие за улыбку; круговая мышца глаза, чтобы прищур казаться озорным, а не безумным; жевательные — чтобы зубы не скрипели от злости, когда Кроули будет смотреть со своего балкона. Сегодня мое лицо должно стать пластилином. Это будет долгий день.

Закончив потеть в тишине кабинета, я вернулся к кушетке. Проверил повязки. Нижний слой бинтов пропитался сукровицей — тело всё еще пыталось вытолкнуть гниющую плоть. Сняв грязные ленты, я на скорую руку перебинтовался заново. Туго, профессионально, крест-накрест, фиксируя грудную клетку так, чтобы она стала монолитом. Дышать стало чуть тяжелее, зато исчез страх, что ребро проткнет легкое при неловком повороте.

Следом пошел корсет. Не тот декоративный ужас, который носят дамы при дворе, стискивая печень в фарш, а плотный, но мягкий кожаный бандаж, изготовленный лучшим шорником столицы по спецзаказу специально для таких ситуаций. Он сел на ребра как вторая кожа, распределяя нагрузку. Поверх него легла льняная рубаха.

А потом началась трансформация.

Я вытащил сундук. «Праздничное» одеяние лежало там, сложенное идеально ровно. Яркая форма шута — атлас цвета запекшейся крови и ядовито-зеленой плесени. Узкие штаны-чулки, короткий дублет, расшитый фальшивым золотом, которое осыпается через месяц носки. Одежда была неудобной, сковывающей движения и кричаще-аляповатой. Она должна была вызывать смех и жалость, скрывая хищника внутри.

Но венцом творения всегда был грим.

Я сел перед зеркалом. Взял баночку с белилами. Густая, меловая субстанция легла на лицо плотным слоем, стирая следы усталости, синяки и морщины. Я перестал быть человеком. Я стал холстом. Затем красный пигмент — пятна румян на щеках, делающие лицо похожим на маску демона из уличного театра. Черная угольная линия подчеркнула нижнее веко, делая взгляд пугающе огромным и пустым.

Был соблазн добавить нарисованные слёзы. Тонкую дорожку от уголка глаза вниз — дань моей внутренней сути. Но праздник Равноденствия требует веселья. Под левым глазом легла лишь яркая золотая звездочка. Кривая, небрежная. Символ радости Его Величества.

Ненавистный колпак занял свое место на голове последним. Пестрый, болтающийся кусок ткани с бубенцами, которые звенят издевательски громко при каждом движении. Звук этого металла вызывал у меня физическую тошноту.

Я поднялся. Оглядел себя в полный рост. Идеальная картинка. Жалкий, нелепый дурачок, чья единственная задача — развлекать тех, кто стоит выше. Ни капли от Лорда. Только Шут.

В таком виде я и вышел из каморки, толкнув дверь ногой.

Стража в коридоре, менявшая караул, замерла. На их лицах читалась смесь насмешки и облегчения — шут жив, представление состоится. Кто-то из молодых гвардейцев фыркнул в кулак, увидев мою походку — слишком ровную для пьяного, слишком напряженную для расслабленного. Слуги шарахались к стенам, прижимая корзины с бельем.

Я шел сквозь замок, оставляя за собой звон колокольчиков и запах дешевых красок. Театр начинался.