Chiquitita (гет)

Налет на Министерство и кражу медальона у Амбридж троица после свершения задуманного никогда не обсуждала и даже не упоминала. И не потому что им не хотелось — а потому что в этом не было никакого смысла. То, что они увидели в своих личинах внутри захваченного Пожирателями Министерства Магии, оказалось для них слишком сильным ударом. То, что раньше было лишь газетными заголовками в «Ежедневном Пророке», ожило, впилось им в память, и больше у них не было никаких вопрос, против чего конкретно сражаются. Не только против Волан-де-Морта — но и против всего порядка, заложенного им и его приспешниками.

Медальон оказался у них, но ценой добычи стало крушение «Фиделиуса» дома на площади Гриммо. Возможно, это было и не так, но Гермиона слишком уверенно рассуждала об этом:

— Яксли увязался за мной и успел увидеть то, как мы трансгрессировали к дому. Возможно, этим заклинания Доверия и не было разрушено, но он увидел дома именно благодаря мне. А значит, это место больше не может быть безопасным. И проверять это гораздо опаснее, чем держаться от дома подальше. Придется бежать в никуда.

Они трансгрессировали четыре раза за вечер, пока Гермиона не сочла, что Пожиратели больше не смогут их отследить. Они остановились на поляне где-то в безымянном лесу. Гермиона утверждала, что это где-то в графстве Ноттингем и даже дала название места, но Гарри его не запомнил. От мокрой травы в том месте тянуло холодом, и палатку пришлось ставить дважды — в самый первый раз Гермиона неправильно повела палочкой, и тент рухнул прямо на них.

Места внутри было немного. Гарри продолжал поражаться тому, сколько вещей было спрятано внутри сумочки Гермионы. Им не было нужды спать на брезенте — Гермиона захватила три раскладушки. Нашлось место и для керосинки, чайника и трех стаканов. Внутри палатки пахло мокрым брезентом и сыростью, но это было лучше, чем ничего.

Пока Гермиона накладывала на палатку защитные чары, неразборчиво бормоча себе под нос, Гарри попытался было спрятать медальон в рюкзак, накрыв его свитером, но так он сделал только хуже. Невидимая сущность, жившая внутри украшения, начинала очень сильно шуметь, и от ее мерзкого шепота начинала сильно болеть голова. А еще, казалось, медальон словно понижал температуру внутри палатки, и в итоге Гарри пришлось достать крестраж обратно, чтобы звуки стали тише, а температура — выше. В итоге они договорились по очереди носить медальон на себе, ведь так он отравлял им жизнь меньше, чем будучи снятым.

Рон разжёг керосинку и поставил греться воду. Гермиона сидела на раскладушке и прижимала ладонь к рассеченной после битвы в Министерстве брови — пластырь набух, и под ним проступило тёмное пятно. В тот момент Гарри явственно показалось, что Гермиона выглядит лет на десять старше, чем ей было на самом деле.

— Итак, — Гермиона опустила руку и посмотрела на Гарри. — Медальон у нас. Это хорошо. Но мы не можем его уничтожить. Похоже, его не берет никакое заклятие. Нужно что-то мощнее.

— Я помню, — Гарри сидел на своей раскладушке, вспоминая, как они по очереди поливали крестраж самыми мощными атакующими заклинаниями, но медальону было все равно. — Дамблдор уничтожил крестраж в кольце, но он никогда не говорил мне, как именно он это сделал. Я уничтожил дневник Реддла, и я сделал это клыком василиска. Похоже, яд василиска губителен для крестражей, но единственный известный нам василиск находится в Тайной Комнате Хогвартса.

Гермиона заметила:

— Похоже, меч Гриффиндора тоже может нам помочь. Это оружие — гоблинской работы. Оно вбирает в себя все, что делает его сильнее. Когда ты проткнул василиска, его яд попал на лезвие меча, и тот вобрал в себя его.

— Прекрасное предложение, Гермиона — Гарри не поменял своей позы. — Вот только меч находится в кабинете директора Хогвартса. Или нам нужно попасть туда, чтобы его забрать… или нам нужна Распределяющая Шляпа, которая, вот какое совпадение, снова находится в кабинете директора. Мы в тупике.

— То есть у нас крестраж, который мы не можем уничтожить, — Рон помешивал воду в котелке. — Замечательно. И мы сидим в лесу, в грязи, без дома, без еды и без единого плана. Потрясающе.

* * *

Первые дни в лесу прошли по одному и тому же распорядку. Утром Гермиона ставила защитные чары. Рон уходил за припасами, и иногда ему удавалось что-то найти. Гарри дежурил, слушал и иногда доставал фальшивый галеон, проверяя, не пришло ли сообщение от Невилла.

Каждое новое сообщение было целым событием. Они были скупыми, но для Гарри было достаточно и этого:

— «КАРАНТИН В ОБЩЕЖИТИЯХ. АМИКУС СЛОМАЛ ПАРНЮ РУКУ. Л. ПОКА НЕ ТРОГАЮТ. Н.»

Гарри перечитал сообщение трижды. «Пока». Это, с одной стороны, успокаивало, а с другой — словно веяло какой-то неизбежностью.

Через два дня пришло еще одно послание:

— «АЛЕКТО ДОПРАШИВАЛА ПЕРВОКУРСНИКОВ. Л. ПОМОГАЕТ МЛАДШИМ. КАМЕНЬ ТЕПЛЫЙ. Н.»

Гарри выдохнул. Полумна рядом с Невиллом, когда он писал. Значит, она в порядке. Или делает вид, что в порядке. Проведя пальцем по гурту монеты, Гарри нанес послание:

— «ПРЕДМЕТ У НАС. ИЩЕМ ЧЕМ УНИЧТОЖИТЬ. СКУЧАЕМ ПО МЕЧУ ГРИФФИНДОРА. Г.»

Ответа в тот же вечер не пришло, но Гарри его и не ждал.

* * *

Медальон на шее портил им жизнь, и Гарри чувствовал это не только потому, что его настроение было вечно подавленным. Больше всех от воздействия крестража «портился» Рон. В один из вечеров рыжеволосый завелся так, как никогда раньше до этого.

Уизли сидел у керосинки и ковырял в банке с тушёнкой, которую Гермиона достала из сумочки, и ворчал:

— Мы сидим здесь, как три идиота. Медальон у нас, а толку — ноль. Мы не можем его разрушить. Мы не знаем, где другие крестражи. Мы не знаем ничего.

— Рон… — Гермиона подняла усталые глаза.

— Что «Рон»? Я прав, и ты это знаешь. Гарри привёл нас сюда, и что? Мы гнием в лесу, пока Пожиратели гуляют по Хогвартсу.

Гарри не ответил. Медальон на шее нашептывает мерзким вкрадчивым голоском, словно затекая ему прямо в мозг: «Он прав. Ты не знаешь, что делаешь. Ты никогда не знал».

Рон продолжал:

— А мама с папой? А Джинни? Я не знаю, живы ли они. А я тут, в лесу, жру тушёнку и слушаю, как Гарри говорит, что ничего не знает. Ведь именно этого я ожидал, когда ввязался это во все дело. А еще мокрого брезента, сырости, унылой жратвы и беспросветной безнадеги. Я жить без этого не мог, — Рон не замолкал ни на секунду.

— Рон, хватит, — Гермиона сказала жёстко.

— Нет, не хватит! — Рон швырнул ложку в котелок. — Я сыт по горло. Ты думаешь, он знает, что делает? Он нихрена не знает. Просто идёт вперёд и ждёт, что все пойдут за ним, потому что он — Избранный.

Медальон сладенько шептал Гарри, что Рон прав, и каждое слово звучало правдой, хотя где-то в глубине Гарри знал, что это ложь. Но ложь была тёплой и мягкой, а правда — холодной и колючей.

Гермиона встала между ними:

— Рон, если ты думаешь, что Гарри виноват в том, что мир рушится, ты идиот. Он не просил тебя идти. Ты сам вызвался.

— Ну вот и отлично, — Рон поднялся, и его лицо было красным. — Я сам вызвался. И я сам уйду.

Уизли схватил рюкзак и вылетел из палатки. Гермиона бросилась за ним, и Гарри слышал, как она кричит снаружи:

— Рон! Рон, подожди! Не надо!

Но Рон не остановился. Раздался хлопок трансгрессии, и наступила тишина. Гермиона вернулась в палатку. Она не плакала, но её лицо было пустым и безжизненным, словно ее поцеловал дементор. Словно проигнорировал Гарри, Гермиона молча легла на раскладушку и натянула одеяло по самую макушку.

* * *

Гермиона не разговаривала два дня. Гарри видел, что это не имело ничего общего с обидой или ненавистью. Взгляд девушки был полон боли, и ее губы часто дрожали от невидимых глазу страданий. Словно робот, она вставала, проверяла чары, варила кофе, листала «Глаголические руны» — и молчала. Иногда по ночам Гарри слышал, как она тихо всхлипывает в одеяло, но утром на её лице не было и следа слёз.

На третий день после ухода Рона Гермиона села напротив Гарри и нарушила молчание:

— Он вернётся.

— Ты не знаешь этого.

— Я знаю Рона. Он вспыльчивый, но он не предатель. Он остынет и вернётся. Ему нужно время.

Гарри не ответил, потому что медальон шептал ему другое: «Он не вернётся. Ты потерял его, как теряешь всех. Сначала Дамблдор. Потом Рон. Потом Гермиона. А потом — она».

Гарри сжал зубы так, что заныла челюсть. Гермиона посмотрела на него и нахмурилась:

— Гарри, ты опять слушаешь медальон?

— Я не могу не слушать.

— Сними его.

— Если я сниму, он будет громче. В рюкзаке он орёт. На шее — хотя бы тише.

Гермиона помолчала и сказала тихо:

— Ты знаешь, что всё, что он говорит — ложь?

— Я знаю, — Гарри опустил глаза. — Но он умеет врать так, что это звучит правдой.

* * *

Ночами было хуже всего. Днём Гарри хотя бы чем-то был занят, и ему почти не было нужды отвлекаться на медальон. Ночью же, когда Гермиона спала, медальон просыпался. И он начинал мучить Гарри так искусно, словно крестражу это доставляло истинные наслаждения. Украшение насылало Поттеру сны — и они были пугающе реалистичны. Куда больше, чем те фантазии с участием Полумны, что снились ему год назад на шестом курсе.

Гарри закрывал глаза — и видел Полумну. Она сидела в Выручай-комнате у огня, и рядом сидел Невилл, и Полумна смеялась — искренне, тепло, так, как смеялась только с Гарри. Невилл что-то говорил, и Полумна клала голову ему на плечо, и Гарри видел, как её пальцы теребят цепочку кулона на шее — но не сжимали, не проверяли, а просто держали, как привычное украшение.

«Она забыла, — шептал медальон. — Она уже не проверяет, тёплый ли он. Ей больше не нужно. Рядом с ней кто-то, кто не уходит. Кто не тащит её в войну. Кто просто сидит рядом».

Гарри перевернулся на раскладушке и зажмурился. Видение не исчезло — Полумна подняла глаза и посмотрела прямо на него, словно видела сквозь стены, сквозь лес, сквозь сотни километров, и в её взгляде не было узнавания. Она смотрела сквозь него, как смотрят на незнакомца.

«Ты бросил её, — шептал медальон. — Ты ушёл, и она осталась. Невилл лучше тебя — он рядом, он не уходит, он не рискует её жизнью. Она заслуживает кого-то, кто не приносит смерть в каждый дом, куда входит».

Гарри сел на раскладушке, и его руки дрожали. Медальон бился на шее, как второе сердце — холодное, злое, неуступчивое. Гарри схватился за него и сжал, но от этого стало только хуже — холод обжёг ладонь, и видение вспыхнуло ярче: Невилл и Полумна стоят у окна в Хогвартсе и смотрят на закат, и Невилл кладёт руку ей на плечо, и она не отстраняется.

Гарри убрал руку с медальона и тяжело задышал. На шее, под медальоном, болтался чесночный амулет Полумны — маленькая пластиковая капсула из «Киндер-сюрприза» на верёвочке, от которой пахло чесноком. Резкий, острый и земляной, он чувствовался так резко, что медальон отступил. «Она сделала это для меня», — подумал Гарри. И словно в пику крестражу, появилось воспоминание. Не медальона — его, личное.

Полумна стояла на свадьбе и доставала из кармана потёртый кассетный плеер, и её руки на секунду дрогнули, прежде чем она вложила его в его ладони. Гарри разжал пальцы, достал из кармана рюкзака кассетник и дрожащей рукой нажал Play. Розовая руна зажглась, и раздались знакомые аккорды, и чистый, высокий, женский голос заполнил палатку, вытесняя тишину и холод.

Чикитита, скажи мне, что случилось…

Гарри закрыл глаза. Видение Полумны рядом с Невиллом дрогнуло и расплылось, а на его месте проступило другое — Лавгуда на берегу Чёрного озера, её пальцы на цепочке кулона, и её голос: «Разве можно приказать ветру не дуть?»

Ты скован цепями собственной скорби…

Гарри лежал на раскладушке и слушал. Медальон на шее пульсировал холодом, но где он касался чесночного амулета, холод отступал — маленький, тёплый островок, который Полумна оставила ему, сама того не зная.

И в твоих глазах нет надежды на завтрашний день.

Гарри просто слушал, снова и снова — плеер сам отматывал ленту назад, вызывая песню заново. И где-то между третьим и четвёртым повтором медальон затих.

Гарри открыл глаза. В палатке было темно, и только красный уголёк керосинки тлел в углу. Гермиона спала — или делала вид, что спит. Медальон на шее был холодным, но уже не шептал.

* * *

Утром Гарри проснулся от запаха кофе. Гермиона сидела у керосинки и ковыряла ложкой в котелке, где была вчерашняя тушёнка, разогретая второй раз. Она посмотрела на Гарри, и он заметил, что её глаза были красными.

— Я слышала, — Гермиона прошептала это почти неслышным голосом. — Плеер.

Гермиона протянула Гарри котелок и произнесла чуть более громко:

— Гарри, я хочу, чтобы ты знал. Я здесь. Я никуда не уйду.

Гарри взял котелок и молча кивнул. Он не мог ответить — потому что в горле стоял ком, и если бы он открыл рот, то не знал, что выйдет: слова или рыдание.

Они ели молча, сидя напротив друг друга в тесной палатке, и вокруг них был лес и холод. Но плеер лежал в кармане рюкзака, и чесночный амулет пах чесноком, и фальшивый галеон ждал сообщения от Невилла. И Гарри знал — где-то далеко, в Хогвартсе, Полумна сжимала в ладонях камень на цепочке и шептала, улыбаясь: «Тёплый». И Поттер в это отчаянно верил.