На пороге будущего (джен)

Платформа 9¾ встретила нас суетой, шумом и ласковым июньским солнцем. За время поездки я неплохо так выспался и чувствовал себя на редкость бодрым и готовым к возвращению в большой мир. Мы с ребятами попрощались у барьера и пообещали писать друг другу летом.

А вот по ту сторону барьера Лондон встретил меня совсем иначе — противным моросящим дождём и прохладным ветром. Я выскочил из кирпичной стены, подхватил чемодан и рванул под навес вокзала, пытаясь не промокнуть окончательно. Короткий, резкий гудок заставил меня обернуться, и я сразу выхватил взглядом стоящий неподалёку «Остин» Грейнджера. Закинув вещи, я и сам быстро нырнул на заднее сиденье, отряхиваясь от капель дождя.

— Добрый день, сэр.

Грейнджер некоторое время молча меня рассматривал, прежде чем ответить.

— Сова, Джон? — наконец произнёс он вместо приветствия. В этом коротком вопросе уместилась целая гамма чувств.

Я смущённо посмеялся и почесал затылок.

— Извините. Просто… нас же не предупредили заранее о точной дате, вот я и подумал, что так быстрее. Не было проблем?

— Эта бешеная птица опрокинула мой стакан с вечерним чаем и устроила хаос в отчетах за прошлый месяц, — ровным голосом ответил Грейнджер, трогая машину с места. — Я уже потянулся в сейф за своим «Веблеем», когда заметил, что у этого чудовища к лапе привязан клочок бумаги.

Я живо представил, как наш директор пытается расстрелять из револьвера почтовую сову пока она истребителем носится по его кабинету, и решил, что со своим почтальоном его надо будет познакомить заранее. На всякий случай.

— Ещё раз извините, сэр.

За окном автомобиля изредка мелькали яркие красные пятна автобусов. Чистые улицы центра не смотря на дождь были запружены людьми: клерки в скучных серых плащах смешивались с длинноволосой молодежью в нелепых клешах и ярких рубашках. Мимо проплыл паб с неоновой вывеской, у входа под навесом толпился народ — кто-то с гитарой, а кто-то просто курил и смеялся.

— Как дела в Сент-Освальде?

— В Сент-Освальде всё прекрасно, Джон. В отличие от того, как выглядишь ты.

Машина плавно влилась в поток транспорта. Грейнджер бросил на меня ещё один взгляд в зеркало заднего вида.

— Ты осунулся и похудел. Там вообще кормят? Или вы там питаетесь исключительно звездным светом и латынью?

— Программа была очень насыщенной, сэр. Экзамены, дополнительные занятия... — я попытался оправдаться.

— И что, все ваши сокурсники теперь напоминают узников?

— Нет, сэр. Просто я взял на себя чуть больше... изучал кое-что самостоятельно.

Я даже не глядя почувствовал тот взгляд, которым меня наградил директор через зеркало. В приюте разговор продолжился уже в его кабинете. Я честно повинился, признав, что полностью забросил подготовленную им программу по обычным школьным предметам — магия и требования новой школы поглотили всё свободное время. Грейнджер выслушал это без гнева, скорее с какой-то философской усталостью. Он резонно заметил, что это моё будущее и мне с ним жить, но выразил надежду, что я не окончательно потеряю связь с реальностью.

Директор довольно подробно расспросил меня о быте в Хогвартсе, интересуясь, не возникало ли у меня конфликтов на почве происхождения или личной неприязни. Я кратко отчитался, заверив его, что отношения в коллективе нормальные, а по академическим успехам я держусь уверенной середины, успешно сдав все внутренние экзамены. Похоже, мой спокойный тон его немного успокоил — Грейнджер опасался, что я попаду в закрытую секту, а не в школу. А в конце, уже почти заканчивая разговор, он с неожиданным любопытством спросил:

— И что, Джон? Ты теперь тоже можешь показывать настоящие фокусы?

Я уныло вздохнул.

— Могу, сэр. Но нельзя. Указ о разумном ограничении волшебства несовершеннолетних. То есть до семнадцати лет…

Грейнджер удивлённо приподнял бровь, а потом одобрительно хмыкнул.

— Ну хоть какие-то правила у вас есть. Хорошо.

Встреча с друзьями вытравила остатки меланхолии от беседы с директором. Майкл и Диана налетели на меня прямо в коридоре, едва не сбив с ног. Меня отругали за молчание и за то, что «этот сухарь Грейнджер» отказался давать им адрес школы под предлогом секретности. Выяснилось, что их всё же отправили в одну школу в Хампстеде, но распределили по разным классам, чтобы «не мешали друг другу учиться».

Оказалось, что нашу комнату разделили и переселили в другое крыло. Майкл с гордостью сообщил, что совершил настоящий подвиг — выбил нам одну комнату на двоих и весь учебный год прожил там в гордом одиночестве, охраняя нашу территорию от посягательств новичков.

После возвращения в приют я всё-таки взял себя в руки и засел за учебники по обычной программе, которые уже год как пылились у меня в чемодане. После магического марафона в Хогвартсе школьная программа для одиннадцатилеток не вызывала абсолютно никаких затруднений. Половину материала я и так помнил из прошлой жизни, хоть и бессистемно, а остальное усваивалось почти мгновенно.

Параллельно я перечитывал свои конспекты по легилименции. Бумажных первоисточников катастрофически не хватало, а в тетради жирным шрифтом было подчеркнуто предостережение: «Наличие наставника при тренировках крайне желательно». Но наставника у меня не было, зато было неуемное любопытство и понимание теории.

Как я уже уяснил, легилименция делится на два направления. Первое — поверхностная. Она позволяет улавливать текущие эмоции, «громкие» мысли и общее отношение человека к тебе в конкретный момент. Для неё не нужна палочка или заклинание, и объект чаще всего даже не замечает вторжения. Второе — глубинная легилименция. С помощью заклинания Легилименс она открывает доступ к конкретным образам, глубоким воспоминаниям, потаенным желаниям и скрытым мыслям.

Естественно, я начал с поверхностной. Тренироваться на обитателях приюта я не решился, поэтому практиковался на случайных взрослых во время прогулок по Хампстеду или подработок. Разнести письма, помочь в саду, пробежаться по лавкам и прочие мелочи, которые могли поручить двенадцатилеткам, приучая нас к труду.

Это было странно — настойчиво пялиться в глаза посторонним людям или случайным прохожим. Я старался не злоупотреблять и не делать это с одними и теми же людьми слишком часто, чтобы не прослыть ненормальным.

Сам процесс оказался довольно любопытным. При установлении зрительного контакта нужно было не просто смотреть, а как бы «зацепиться» за взгляд и тянуть энергию на себя, создавая невидимый мостик. Сейчас, на этапе тренировок, это требовало колоссальной концентрации и быстро выматывало. В идеале, как писали в книгах, это должно происходить автоматически, при первом же контакте «взгляд в взгляд».

По идее, вреда моим невольным подопытным это причинять не должно — я ведь не взламывал их разум, а просто пытался «считать» фон. Однако главная проблема заключалась в другом: я пока совершенно не мог понять, получается у меня или нет. Я не умел отделять свои собственные мгновенные эмоции от потенциальных чужих. Было ли то раздражение, которое я ощутил, глядя на почтальона, его реакцией на жару, или это я сам злился, что у меня ничего не выходит?

Через пару недель, когда жизнь вошла в привычную колею, я всё-таки собрался с духом и постучал в дверь кабинета директора.

— Сэр, могу я отвлечь вас на пару вопросов?

Грейнджер оторвался от бумаг и кивнул, указывая на стул.

— Слушаю тебя, Джон.

— Во-первых… насчёт дома моих родителей. Там сейчас кто-нибудь живёт? Можно ли мне как-нибудь съездить и посмотреть?

Директор качнул головой.

— Насколько мне известно, в данный момент он выставлен для аренды и сейчас пустует. Что касается поездки... — он взглянул на календарь. — Тебе двенадцать, Джон. Одного я тебя в другой конец города не отпущу. Возможно, позже, если у меня будет время тебя сопроводить. Второй вопрос?

— Я бы хотел поговорить с мистером Барроу. Относительно моего трастового фонда. Я помню, что он говорил о сохранении средств, но теперь я хочу знать точно: сколько там, в каких активах они хранятся и какова доходность. Я хочу... оптимизировать свои средства.

На лице Грейнджера промелькнула тень усмешки.

— Контроль финансов — дело, достойное джентльмена, — хмыкнул он. — Но скажи мне, Джон, почему ты решил, что двенадцатилетний мальчик разберется в инвестициях лучше профессионального юриста с тридцатилетним стажем?

— Я не говорю, что лучше, сэр. Но если моё наследство сейчас лежит в государственных облигациях с их мизерным процентом, я бы хотел перевести хотя бы часть в акции развивающихся компаний.

Грейнджер не разозлился, как я опасался. Он просто смотрел на меня, как на ребенка, который начитался взрослых газет.

— Джон, ты умный мальчик. Но без элементарного образования все твои теории не стоят абсолютно ничего. Я даже советовать мистеру Барроу прислушиваться к тебе не буду — он просто вежливо улыбнётся и продолжит делать свою работу. А к тебе отнесётся как к несмышлёному ребёнку, которым ты, собственно, и являешься.

Я внутренне вскипел, но внешне постарался сохранить спокойствие. Решил поговорить по-взрослому называется.

— И когда же моё мнение начнет что-то значить?

— Вот сдашь свои O-levels, — отрезал Грейнджер. — Получишь официальное подтверждение того, что твой мозг способен усваивать системные знания, тогда и вернемся к разговору об инвестициях. Обычно их сдают в шестнадцать. У тебя есть четыре года, чтобы подготовиться.

Я напряжённо раздумывал несколько секунд. Четыре года — это слишком много.

— А если я сдам эти экзамены в следующем году? Экстерном. Тогда есть шанс, что вы и мистер Барроу ко мне прислушаетесь?

Грейнджер замер. Он явно не ожидал такой наглости.

— Ты хоть понимаешь, о чем просишь? — голос директора стал жестким. — Экзаменационный совет Лондона не делает поблажек на возраст. Тебе придется ехать в официальный центр, сидеть в зале с шестнадцатилетними и отвечать на вопросы по тригонометрии, органической химии и анализу Шекспира. Регистрация на летнюю сессию заканчивается в феврале. У тебя меньше года, чтобы пройти программу четырех классов. Ты уже забыл, как в прошлый раз попал в больницу с перенапряжением?

— Если я сдам, вы дадите мне право голоса в управлении фондом? — я не отступал.

Директор пристально посмотрел мне в глаза. Секунда, две, пять...

— Хорошо, мистер Олдридж. Если вы совершите это чудо и принесёте мне сертификаты с оценками не ниже «B», я лично настою на том, чтобы Барроу пересмотрел стратегию вашего траста.

— Договорились, сэр, — я поднялся, чувствуя, как азарт вытесняет раздражение.

— Но учти: это будет очень серьёзная нагрузка. И никаких поблажек из-за возраста тебе не даст ни комиссия ни я.

Выходя из кабинета, я лихорадочно прикидывал график. Учебники у меня вроде есть, но стоит проверить их актуальность — министерство образования могло обновить программу, пока я осваивал теорию магии. С практикой по химии и физике я, скорее всего, пролетал, если таковая вообще предусматривалась на экзаменах...

Тетради! Нужно будет закупиться канцелярией в тройном объеме. Галлеонов у меня хватает, так что если Барроу снова профинансирует меня фунтами, всё до последнего пенни пойдет на закупки в этом мире.

Может, прикупить каких-нибудь игр? То, чем развлекают себя дети в магическом мире, не выдерживает никакой критики. Неудивительно, что в замке студенты от скуки то на стену, то в лес лезут. То ли дело у нас в Сент-Освальде: «Монополия», «Риск»! «Клуэдо» и «Скраббл», конечно, поспокойнее, но тоже пойдут на ура.

Раз в мой старый дом меня не пускают, придется тренироваться по старинке. Между приютом и нашей школой был небольшой парк, куда мы часто бегали с ребятами. В этот раз я выбрался туда один, прихватив с собой небольшой свёрток. Устроившись в самом дальнем углу, за густыми зарослями возле полуразвалившейся беседки, я рассудил, что нахожусь достаточно далеко от посторонних глаз. Оставалось надеяться, что и отслеживающие чары Министерства — которых в приюте я, к слову, ни видел, ни чувствовал — меня здесь не достанут.

— Ну привет, старушка... — я улыбнулся, доставая из внутреннего кармана свою старую дубовую палочку. Все эти месяцы в Хогвартсе я таскал её с собой как запасную, но так ни разу и не использовал.

Я разложил перед собой листы с заранее выписанными рунными цепочками. Пришло время проверить теорию «Изменения форм» на практике. Начать решил с малого: снять матрицу и превратить один камень в точную копию другого, затем — раздробить крупный булыжник на два абсолютно одинаковых, а после — превратить ветку в простую деревянную игрушку. Меня интересовала не выгода, а сам принцип: можно ли менять параметры преобразования вручную, вмешиваясь в структуру матрицы?

Оказалось, что можно. Но камни и деревянные солдатики — это слишком скучно.

Спустя какое-то время я скрепя сердце выкопал из чемодана и притащил в парк ту самую статуэтку дракона, найденную в Выручай-комнате. Которую я ещё тогда раз десять проверил на проклятия и зачарования. И от которой в отличие от некоторых странных вещиц не чувствовалось ни грамма магии.

— Ладно… поехали.

Спустя несколько неудачных попыток у меня получилось создать нечто отдаленно похожее на оригинал из обычной толстой ветки. Проблемы возникли ожидаемо: мешала нестыковка материалов и разная плотность древесины. Хорошо, что снятые матрицы многоразовые, и вдвойне хорошо — что у меня приличный уровень организации разума, что позволяет мне держать их в уме.

Постепенно, методом проб и ошибок, я научился идентифицировать и разделять тот массив данных, который «прилетал» ко мне при сканировании исходного объекта. Итогом моих мучений спустя полторы недели стала старая добрая мигрень и шикарная копия восточного дракона. На этот раз — из камня. Тяжелая, зараза!

Самым приятным было осознание того, что это преобразование нельзя отменить Финитой. Магия здесь послужила лишь инструментом для изменения физической структуры, а не костылём, который со временем испарится. Это была полноценная, стабильная материя.

Если бы у меня было по-настоящему богатое воображение, можно было бы творить вообще всё что угодно. А так… пока только копировать. Скорее всего, именно это направление трансфигурации используется в масштабном магическом строительстве: сиди себе и клепай идеальные кирпичи или каменные блоки, как в Майнкрафте. Главное — иметь перед глазами исходный образец и достаточно сил, чтобы служить проводником.

* * *

Меня опять начали гонять по физической подготовке. Видимо, мистера Грейнджера всерьез возмутил мой тощий и бледный вид после возвращения, а может, он просто не считал нужным делать исключения для «одаренных». Первые пару недель было тяжко: организм отвык от закалки, привыкнув сидеть скрючившись над книгами и свитками, но потом я втянулся и начал получать почти мазохистское удовольствие от того, как мышцы наливаются тяжестью после утреннего кросса.

Дракончика я всё-таки дотащил до приюта. Кроуфорд, увидев статуэтку на нашей тумбочке, сначала натурально подвис, не в силах отвести взгляда от детальной резьбы, но потом пришёл в полный восторг. Я лениво отбрехался тем, что откопал вещицу в парке под корнями старого дуба — всё равно никто ничего не докажет. Правда, через пару дней фигурка сделала ноги и пошла гулять по приюту. Меня даже вызывал к себе Аткинс, долго допрашивая, где я взял антиквариат, но я стоял на своем: нашел, отмыл, мое.

За обычную программу образования я взялся всерьез, чем изрядно выбесил Майкла. Мой сосед за год отсутствия контроля и примера под глазами немного одичал и теперь с искренним состраданием смотрел, как я обкладываюсь справочниками. Английский с литературой, математика, естествознание, география, история, латынь и французский. Даже не знаю, что бы я делал без окклюменции…

— Джон, на кой чёрт ты учишься даже летом? — Майкл плюхнулся на свою кровать, закинув руки за голову.

— Хочу поступить в университет, — не отрываясь от конспекта, ответил я. — Ты тоже, кстати, хотел поднажать. Помнишь? Юридический факультет, карьера, костюм с иголочки...

— Помню, — огрызнулся Майкл. — Но не все же такие гении, чтобы их забирали в «Школу для одарённых». И вообще, ты что, там в отстающих? Чего ты зубришь учебники для первоклашек?

Школа для одарённых детей... Забавно Грейнджер объяснил моё отсутствие. Почти не соврал.

— Не в отстающих. Просто у нас там другой уклон, — я отложил ручку. — Мозги пилят похлеще, чем в твоей Уильям Эллис. А гением быть вовсе не обязательно, чтобы пробиться в жизни.

Я серьезно посмотрел на друга, желая подбодрить его и заразить своей уверенностью.

Обидно. Почему у меня не получается так же? Страшно.

Моргнув, отвёл взгляд. Чёрт, вот поэтому я и не хотел тренироваться в приюте… Одно дело читать посторонних людей или тех, кого тебе надо проверить на честность, чтобы не попасть в беду, но с друзьями или хорошими знакомыми это выглядит уже противно.

— Ладно, извини, — Майкл примирительно махнул рукой, приняв мою паузу за обиду. — Просто тебя фиг вытащишь на улицу, скоро плесенью в этих стенах покроешься.

Я демонстративно застонал, закрывая учебник по естествознанию.

— Твоя правда. Пойдем пошатаемся по городу. Покажешь мне вашу новую школу, можем Диану с собой прихватить. А насчет учебы... у меня есть одна идея. Вечером расскажу. Но учти: там пятьдесят на пятьдесят, может и не выгореть.

— Заинтриговал, — хмыкнул Майкл, уже вскакивая с кровати и хватая куртку. — Пошли, «гений», пока дождь не начался.

Тем же вечером я засел в библиотеке приюта, прихватив честно отобранную у Кроуфорда чистую тетрадь. Выдохнув, я начал по памяти переносить туда упражнения и методики из учебника Платта — моего самого первого пособия по окклюменции.

Разумеется, пришлось поработать цензором. Я безжалостно вырезал всё, что касалось магических потоков, палочек или ментальных щитов и попытался адаптировать материал под реалии обычного мира, превращая магическую дисциплину в курс психотехник и упражнений на развитие памяти. В конце концов, в базовой окклюменции не было ничего сверхъестественного: умение очищать разум, визуализировать объекты и раскладывать информацию по полкам — это навыки, доступные любому усидчивому человеку. Уверен, что в наших библиотеках тоже есть нечто подобное.

Когда я вернулся в комнату, Майкл уже валялся с каким-то комиксом.

— Держи. Тайные знания из закрытой школы, — я протянул ему тетрадь. — Только уговор: никому не показывай и не вздумай отдавать. Диане показать можно, но на этом всё. Я серьёзно, Майк.

Тот отложил комикс и с сомнением принял тетрадь, перелистывая страницы с моими аккуратными записями.

— Ты сейчас не шутишь? — он поднял бровь, вчитываясь. — Свечи, какие-то воображаемые двери в коридоре... Это что, медитация?

— Я сразу сказал: это может сработать, а может и нет, — я неопределенно повел рукой, намекая на свою «школу». — Там тоже далеко не все этим заморачиваются, предпочитая зубрить по старинке. Но мне это помогло систематизировать всё, что я учу. Главное — выполнять упражнения каждый день, без поблажек. Лучше всего прямо перед сном.

Майкл еще раз просмотрел список упражнений, потом взглянул на стопку моих учебников и, наконец, на меня.

— Знаешь, а я даже немного рад, что остался в нормальной школе, — он рассмеялся, но тетрадь прибрал в тумбочку. — Спасибо, Джон. Я попробую. Хуже точно не будет.

После первого осознанного успеха с Майклом барьер внутри меня рухнул. Исчезло то вязкое ощущение, мешавшее отделить чужой эмоциональный фон от своего раздражения. Теперь мир вокруг стал… громче. Но не в плане звуков, а в плане смыслов.

Почтальон мистер Хиггинс — усталость и лёгкое раздражение на дождь, который вот-вот начнётся. Молочник, который дважды в неделю привозил нам молоко — спокойная, размеренная скука и мысли о том, как бы поскорее закончить маршрут. Констебль на углу — смесь профессиональной бдительности и лёгкого голода. А вот вредная миссис Фаркуар с соседней улицы — настоящее сокровище. Старая карга с кислой миной, которая терпеть не могла «приютских оборванцев» и при каждом удобном случае сулила нам небесную кару и полицию. От неё веяло таким густым, тёплым презрением, что я невольно отводил взгляд, а от улавливаемых эпитетов и оборотов хотелось то покраснеть, то начать записывать их в книжку.

Самое сложное — поймать и удержать чужой взгляд хотя бы пару секунд. Далеко не все люди смотрят в глаза, особенно в Англии. Многие скользят взглядом по лицу и тут же отводят его в сторону — вежливо, отстранённо. С уверенными в себе взрослыми было проще всего. А вот с детьми, нервными женщинами или теми, кто спешил по своим делам — почти невозможно.

И ещё одно открытие: люди редко думают словами. Чаще всего это быстрый, смазанный поток образов, ощущений и обрывков понятий. Нужно было учиться самому собирать их в более-менее понятную картину, причём на ходу или в процессе беседы.

В общем, я заново открывал для себя наш район. Хампстед в конце шестидесятых всё ещё оставался довольно благополучным и зелёным, но уже чувствовалась лёгкая усталость старого достатка. Кое-где краска на дверях облупилась, а на углах начали появляться молодые люди с длинными волосами и гитарами. Район ещё держал марку, но уже не так уверенно, как несколько лет назад. Под внешним слоем благополучия я считывал у людей тревогу — инфляция, забастовки в центре Лондона, и страх, что этот уютный мирок вот-вот даст трещину.

Гуляя по окраине района, я набрел на то, что искал — «Лавка старьевщика Арчи». Магазинчик, забитый всяким хламом: от погнутых медных тазов до пыльных пишущих машинок и поломанных радиоприемников. Легендарное для нашего приюта место, сокровищница, где за пару пенни можно было купить игрушку или какую-нибудь интересную штуку.

Сам Арчи оказался человеком... специфическим. Эксцентричный старик лет под семьдесят, он выглядел так, будто его только что ударило током: седой хаос на голове, вечно съехавшие на кончик носа очки и невероятная энергичность. Он был страшно ворчлив, прижимист и постоянно бубнил себе под нос что-то о молодежи, которая только и знает, что ломать вещи, но, к моему удивлению, из лавки меня не прогонял.

Правда, поймать его взгляд оказалось задачей невыполнимой. Арчи смотрел на товар, на свои руки, на пыльную люстру под потолком — куда угодно, только не в глаза собеседнику. При этом за каждым моим движением он следил с такой бдительностью, что я сам невольно почувствовал себя отпетым рецидивистом, планирующим ограбление века.

У меня накопилось около двух с небольшим фунтов с летних подработок — сумма для приютского парня почти королевская. После долгих и изнурительных торгов, в ходе которых Арчи трижды обещал вышвырнуть меня вон, а я дважды делал вид, что ухожу, мы наконец сошлись в цене.

— Часы… — старик покрутил их в руках, поднёс к уху и театрально вздохнул. — Серебро настоящее, механизм швейцарский… был. Сейчас внутри полный бардак. Ладно, бери за восемнадцать шиллингов, только потому что ты мне уже весь день нервы треплешь.

Я кивнул и отложил часы в сторону.

— Чернильница… — Арчи взял сову и постучал пальцем по сплющенной фигурке. — Бронза хорошая, викторианская. Только вот этот придурок, который её ронял, видимо, думал, что сова умеет летать. Десять шиллингов, как и договорились.

— Поломанный компас, — продолжил он, едва взглянув на латунный диск. — Стекло треснуло, стрелка кривая. Пять шиллингов.

Последним был монокль.

— А это вообще музейный экспонат, — фыркнул Арчи, вертя серебряную оправу. — Стекло треснуло, оправа погнута… кто-то явно на него сел. Четыре шиллинга. И это уже чистая благотворительность, парень.

Всё вместе обошлось мне в один фунт и семнадцать шиллингов. Арчи бурчал, что отдаёт мне вещи почти даром, но руки при этом потирал довольно и настроение у него явно поднялось на пару пунктов. Я сложил свои приобретения в сумку, чувствуя, как она потяжелела. Теперь мне точно будет чем заняться в ближайшие недели. Предстояло не просто отрабатывать Репаро, а делать это ювелирно. А может даже и трансфигурацией придётся подшаманить.

В какой-то момент я поймал себя на мысли, что превращаюсь в самого настоящего барахольщика. Сначала горы хлама в Выручай-комнате, теперь вот корзина старьевщика в Хампстеде... Впрочем, предметы из Хогвартса я решил пока не трогать — не хочу таскать вещи из того мира в этот, на всякий пожарный, даже если они на вид неотличимы от обычных. Лучше попробовать их реализовать на той стороне.