Эхо двух солнц (джен)

Козырь ожил в ладони Дары знакомым сухим холодом перехода. Глубина рисунка раздвинулась, на мгновение за портретом появился другой свет, затем рука Бенедикта легла в её ладонь. Дара потянула, пространство между мирами уступило без сопротивления, и он шагнул в гостиную так буднично, словно вошёл из соседнего коридора.

Мира поднялась первой. Сдержанность продержалась ровно до тех пор, пока Бенедикт не оказался рядом; после этого она обняла его, и он ответил сразу, крепко, обеими руками. Его ладонь на секунду задержалась у неё на затылке.

— Рад тебя видеть, — сказал он.

— Я тоже скучала.

— Месяц — достаточно долго, чтобы у тебя появились истории, и недостаточно долго, чтобы я начал беспокоиться.

— Это потому, что беспокоиться за неё умеет Кора, — сказала Виви, уже подходя к нему.

Бенедикт повернулся, и выражение его лица смягчилось ещё до того, как Виви обняла его сбоку. Он участвовал в её жизни с тех времён, когда она была достаточно мала, чтобы считать его плечи подходящей наблюдательной площадкой, и привычка встречать её рукой на спине сохранилась даже теперь.

— А за тебя беспокоиться бесполезно, — сказал он. — Ты воспринимаешь это как вызов.

— Видишь? Ты меня понимаешь.

Дара забрала Козырь, Айрис подвинула кресло, а Бенедикт после приветствий с ней и Корой сел рядом с последней и посмотрел на девушек.

— Итак. Мне обещали культурный шок.

— Мы нашли на Земле индустрию, которая производит идеальных людей для массового потребления, — сказала Виви.

— Начало хорошее, — заметила Дара, заинтересованно повернув голову.

— Это музыкальная индустрия, — уточнила Мира. — Молодых исполнителей набирают очень рано, годами обучают пению, танцу, речи, поведению перед камерой, языкам и работе с аудиторией. После дебюта они становятся теми, кого там называют айдолами — публичными артистами, у которых продаётся не только музыка, но и образ личности.

— Насколько рано? — спросила Кора.

— Иногда в подростковом возрасте, — ответила Мира. — А подготовка может начинаться ещё раньше.

— И что именно вас впечатлило? — спросила Айрис, чуть нахмурившись.

Виви откинулась на спинку кресла; за окнами Рахара уже опустилась ниже, и медный свет делал комнату теплее, чем она была.

— Несоответствие картинки цене. На экране ты видишь человека с идеальной кожей, идеальной улыбкой и движениями, которые выглядят лёгкими. За кадром он может спать по два-четыре часа в сутки, получать витаминную капельницу прямо в машине между расписаниями и уметь засыпать там, где нормальный человек просто сидит.

— Стоя тоже, — добавила Мира. — Мы видели людей, которые способны задремать практически в любой позе, если появляется несколько свободных минут. При этом камера включается — и через секунду у них меняется лицо, голос, осанка. Улыбка появляется мгновенно.

— Капельницы в транспорте — это обычная практика? — спросила Айрис, выпрямившись.

— Встречается достаточно часто, чтобы сама идея казалась привычной, — сказала Мира. — Когда человек истощён, график часто корректируют вокруг симптомов, а причина остаётся на месте.

— То есть тело обслуживают настолько, чтобы оно продолжало выполнять функцию, — сказала Айрис.

— Именно.

— Прекрасные солдаты, — сказал Бенедикт спокойно, проведя большим пальцем по костяшке указательного. — Быстро восстанавливают рабочее состояние, действуют при недосыпе, выполняют задачу перед наблюдателем независимо от самочувствия.

— Да, — ответила Мира, посмотрев на него. — Только им нельзя показывать, что они солдаты.

— Тогда это хуже.

— Продолжайте, — сказала Дара с лёгкой улыбкой.

— Публичность забирает у них большую часть обычной свободы, — продолжила Мира ровно, почти без жестов. — Спонтанная прогулка может превратиться в фотографии через несколько минут. Клуб — в слухи, скандал и объяснения перед компанией. Отношения могут стать коммерческой проблемой. Даже простой ужин с человеком другого пола кто-нибудь способен превратить в историю о романе.

— Тогда что у них считается отдыхом? — спросила Кора.

— Место, где никто не смотрит, — сказала Виви. — Иногда арендуют закрытое помещение целиком. Передвигаются в тонированных машинах. Выбирают часы, когда меньше людей. Могут ехать куда-нибудь только ради того, чтобы несколько часов существовать без камер.

— Идеальное рабство, — тихо рассмеялась Дара, и веселья в этом смехе почти не было.

— Дара, — сказала Айрис, повернувшись к ней.

— Я говорю о конструкции. Цепи не нужны, если объект сам охраняет собственную клетку, потому что за пределами клетки его доход, репутация и безопасность становятся менее предсказуемыми. Добавь любовь аудитории как награду — и контроль начинает ощущаться как привилегия.

— Вот именно, — сказала Виви, указав на неё пальцем. — Самая красивая часть системы одновременно является её замком.

— Поклонники? — спросил Бенедикт.

— Большинство нормальные, — сказала Мира. — Но есть отдельная категория одержимых людей. Их называют сасэнами. Они покупают персональные данные, номера телефонов, информацию о рейсах и местах в самолёте. Узнают, где артист живёт, каким маршрутом ездит, иногда пытаются попасть внутрь дома или гостиницы.

— Данные о перелётах продают? — спросила Кора; её большой палец замер на краю чашки.

— Да, — ответила Виви. — И номера телефонов тоже. Есть люди, которые звонят ночью просто для того, чтобы проверить, ответит ли человек. Иногда звонят во время прямого эфира, чтобы увидеть реакцию и подтвердить номер. В аэропортах могут собираться толпы так близко, что охране приходится буквально прокладывать телами коридор.

— Почему это терпят? — спросил Бенедикт, и его взгляд стал внимательнее.

— Не терпят в прямом смысле, — сказала Мира. — Есть охрана, запреты, заявления компаний, судебные меры. Но система огромная, а доступ к информации продают люди внутри других систем: авиакомпаний, сервисов, гостиниц. Достаточно одного слабого места.

— И артист обязан продолжать улыбаться человеку, который потенциально знает его домашний адрес, — сказала Дара.

— Очень часто он даже не знает, кто именно перед ним, — ответила Виви.

Несколько секунд слышен был только слабый шелест вентиляции, пока за стеклом Рахара медленно краснела над хребтами. Кора поставила чашку на стол.

— И психика?

— Платит за всё сразу, — сказала Мира, опустив взгляд на руки. — Панические атаки. Тревожные расстройства. Есть даже выражение «улыбающаяся депрессия»: человек внутри разваливается, а перед камерой остаётся бодрым, благодарным и счастливым. Плюс расстройства пищевого поведения из-за постоянного контроля веса и экстремальных диет. Иногда тело становится ещё одним проектом, который нужно удерживать в допустимых цифрах.

— Их заставляют голодать? — резко спросила Айрис.

— Бывает по-разному, — сказала Мира. — Иногда давление идёт от компании, иногда от публичных комментариев, иногда человек уже сам знает, какое тело от него ожидают увидеть. Через несколько лет не всегда понятно, где закончился внешний приказ и начался внутренний.

— Вот это уже действительно качественная система, — сказала Дара; улыбка с её лица исчезла.

— Ты опять звучишь так, будто оцениваешь проект.

— Я и оцениваю проект. Мне он не нравится. Но сделан он грамотно.

— И есть ещё одиночество, — продолжила Виви после короткого выдоха. — Нормально дружить вне индустрии сложно. Новый человек может оказаться фанатом, журналистом, человеком, которому нужна связь, деньги, история или фотография. Старые друзья тоже не всегда понимают жизнь, где ты не можешь просто встретиться после работы. Поэтому круг сжимается до участников группы, менеджеров, нескольких родственников и тех, кто уже доказал, что умеет молчать.

— А внутри группы? — спросил Бенедикт.

— Там тоже всё человеческое, — сказала Мира после короткого взгляда на Виви. — Несколько молодых людей годами живут и работают почти без дистанции. Один устал сильнее. Другому дали больше строк в песне. Третьего чаще снимают камерой. У кого-то сольный проект, у кого-то его нет. Кто-то получает больше любви аудитории. Добавь недосып, диеты, физическую боль и постоянную оценку — конфликты неизбежны.

— Но публика должна видеть семью, — сказала Виви. — Поэтому действует правило сохранения лица. Улыбаться рядом на сцене, даже если утром поссорились. Отвечать на вопрос о дружбе так, чтобы никто не начал искать трещины. Не давать аудитории материал для войны между фанатами отдельных участников.

— То есть подразделение обязано сохранять строй перед противником, — сказал Бенедикт, медленно кивнув.

— Перед покупателем, — поправила Дара.

— В данном случае разница невелика.

— И что вам в этом нравится настолько, что вы продолжаете наблюдать? — спросила Кора, глядя на Мирали.

— То, что при всём этом музыка иногда остаётся музыкой, — ответила Мира после короткой паузы. — Люди внутри системы всё равно создают что-то своё, поддерживают друг друга, находят способы быть смешными, злиться, любить работу и уставать от неё одновременно. Человек всё равно оказывается сложнее механизма, который его использует, и внутри жёсткой системы продолжает создавать что-то своё.

— И когда они выходят на сцену, ты уже знаешь цену этой лёгкости, — добавила Виви. — Поэтому идеальная картинка начинает выглядеть не пустой. Наоборот. В ней слишком много того, чего зритель не видит.

Рахара коснулась нижним краем дальнего хребта, и на несколько секунд вся гостиная стала медной: лица, чашки, волосы Коры, серебристая кожа Виви. Дара сидела, подперев висок пальцами, с выражением человека, которому подарили новую неприятную идею для размышлений. Айрис всё ещё хмурилась. Кора держала ладонь на колене Миры. Бенедикт молчал дольше остальных.

— Вы хорошо провели месяц, — сказал он наконец.

— Это самый бенедиктовский вывод из всего услышанного, — усмехнулась Виви.

— Вы нашли систему, изучили её дисциплину, уязвимости, структуру контроля и человеческую цену. Для месяца это неплохой результат.

— А я всё ещё хочу увидеть этих идеальных рабов на сцене, — сказала Дара, подняв чашку.

— Артистов, — поправила Мира.

— Именно. Артистов. Рабство — это архитектура вокруг них.