Бермудский треугольник. (гет)

В приюте Вула утро по прежнему начиналось с побудки, гимнастики во дворе, склизкой каши и жидкого компота с пресной булкой при лучшем раскладе. Дежурства на кухне чередовались с мытьём полов, штопкой белья и работой в аптекарском саду и в огороде. Огород был новшеством. Перебои с продовольствием заставили миссис Коул пожертвовать петуньями и развести капусту, морковь и тыкву. Теперь вместо клумб ровными рядами протянулись грядки и теплицы, на которых трудились воспитанники под руководством мисс Литл.

По прибытии Гермионы и Тома из Хогвартса, мисс Лингтом, по видимому памятуя о прошлогоднем эксцессе, вызвала их в кабинет директрисы, где довольно сухо напомнила о правилах и распорядке, а после осведомилась:

— Мистер Реддл, мисс Далтон, в этом году вы намерены так же... работать вне нашего учреждения?

— Да, мисс Лингтом, — холодно кивнул Том, списавшийся ещё в мае с «Флориш и Блотс». Гермиона, хоть и не видела ни Мэри, ни доктора Грина, была уверена, что в больнице «Святой Катарины» не откажутся от её помощи. Она всерьёз рассчитывала, что в будущем это может стать основой для дополнительного заработка или даже профессии. А сейчас она готова была трудиться безвозмездно ради опыта. Ну и ради того, чтобы реже бывать в приюте.

— В таком случае, за вами остаются дежурства в библиотеке, — уведомила их мисс Лингтом. — График получите у мисс Шелтон... Мисс Далтон.

— Да? — уже собиравшаяся уходить, Гермиона замерла у двери.

— Вам письма. Из Америки, — поджав губы, помощница директриссы извлекла из стола небольшую связку конвертов.

— Из Америки?

— От мисс Яффе, если вы ещё помните такую.

— Помню, разумеется, — сухо ответила Гермиона и забрала письма — ироничная холодность мисс Лингтом злила — неужели та в серьёз считала, что она забыла польскую еврейку?

Уединившись в своей комнате, Гермиона распечатала первое письмо, пришедшее накануне нового года. «Гермиона, у меня всё хорошо. Я живу с дядей и тётей в городе Крик Пойнт, недалеко от Вашингтона. Здесь хорошая школа и дружная еврейская община...» — письмо было самым обычным, в котором Ханна писала о своём новом доме, школе и о стране. «Жду от тебя ответ, напиши, как сможешь. Х. Яффе» — значилось в конце.

Всего от Ханны было два письма — второе пришло совсем недавно. Оно было про путешествие семьи Яффе по Америке — Нью Йорк, Джорджия, Техас. «Никогда не думала, что небоскрёбы действительно «скребут небо» — такие они высокие. А ещё мы ходили в Музей Естествознания и Картинную галерею. Ты знаешь, эти современные картины такие странные. Всякие штрихи и чёрточки — мне кажется, что я совсем ничего не понимаю в искусстве. Особенно в Кандинском. Он пишет так, словно пробует подряд все карандаши из коробки, оценивая их цвет и остроту...». На этих словах Гермиона не удержалась от ухмылки — Ханна с Томом точно бы поняли друг друга — в прошлом году Реддл более чем скептически разглядывал иллюстрации в книге про современных художников. А вот Гермиона была не прочь сходить на выставку Кандинского. «Америка невероятно прогрессивная страна, но при этом очень отсталая, не побоюсь этого слова, — писала дальше Ханна. — Когда в Лондоне были американские солдаты, никто не сторонился темнокожих, а здесь они не имеют права заходить на половину белых, словно рабство всё ещё не отменили. Представь себе, в Джорджии есть зал ожидания пассажиров «Для цветных»*.

Дочитав, Гермиона сложила письмо — это напоминало ей «Хижину дяди Тома», и не верилось, что нечто подобное может существовать в современном мире. Выходит, существовало. Ханна писала о том, как её возмущает подобное деление и ущемление прав по цвету кожи, национальности, полу. Всё это было несправедливо, и Гермиона была согласна с Яффе, что это давно пора менять.

Следующим было письмо от Джека Далтона. Джек рассказывал о своей службе на флоте, о дельфинах и огромном ките, которого видел. О том, как он проявил себя в бою с наци и, что скоро приедет на побывку.

Улыбаясь, Гермиона потянулась за перьевой ручкой — на то, чтобы написать ответы у неё был этот вечер. Завтра она собиралась в больницу...

Больница «Святой Катарины» встретила её привычной суетой, резкими запахами лекарств и идущими на поправку больными, оккупировавшими лавочки и гревшимися на летнем солнце, подобно воробьям. Как и год назад все обсуждали дела на фронте, налёты на Лондон, очередную речь сэра Черчилля, обращение короля Георга и принцессу Елизавету, всё так же водившую грузовичок.

Доктор Грин, встретив Гермиону, как родную, определил её во всё в то же хирургическое отделение, в помощь миссис Петри.

Мед. сестра, всплакнув, искренне обрадовалась Гермионе:

— Деточка, пока есть такие отважные девочки как ты, нас ни одному Гитлеру не одолеть! — заявила она. — Ну идём, наши храбрые моряки уже заждались.

Переодевшись, Гермиона приступила к своим обязанностям — подать, принести, написать письмо, добежать до соседнего корпуса.

День пролетел незаметно, а уже перед самым уходом её разыскала Мэри:

— Миона! Как я рада тебе! — приобняв, Мэри чмокнула Гермиону в щёку. — Ты стала ещё выше и красивее!

— Ты и в прошлый раз так говорила! А ты сменила причёску?

— Да!

Гермионе не понравилась некая решительность в том, как ответила Мэри.

— От чего так коротко? — спросила она, придирчиво рассматривая тёмные пряди, едва прикрывавшие уши.

— Перемен захотелось, — расплывчато ответила Мэри.

— Ты уходишь на фронт? — внезапно догадалась Гермиона.

— А ты бы осталась в стороне?

— Никогда!

— Вот и я не могу.

— Ты хочешь стать шпионкой? Тебя забросят во Францию? — вспомнила она их прошлогодние споры с Джеком.

— Ш-ш-ш.., — Мэри, приложив палец к губам, заговорщицки подмигнула. — Про это вслух не говорят! — но вышло как-то не весело.

Выйдя во двор, они встали у забора под старым, раскидистым вязом, наверное, видевшим ещё восстание Кромвеля.

Закурив, Мэри нервно стряхнула пепел.

Гермионе хотелось что-то сказать, но она не знала, что.

Косые солнечные лучи, пробившись сквозь листву, коснулись лица Мэри, сделав его гораздо старше её двадцати лет. От безисходности расставания защемило в груди. Внезапно стало страшно. Очень. В голову лезли жуткие картины того, что может случиться с Мэри там, в тылу врага. Наверное, Мэри тоже думала об этом. Докурив, она втоптала окурок в землю и нарочито бодро предложила:

— А давай завтра пойдём в кино?

Завтра была суббота, и Гермиона планировала провести день с Томом. Но отказать Мэри она не могла...

В этот раз в кинотеатре шёл вестерн с Эрролом Флином в главной роли. На большом экране отважный офицер американской армии времён войны севера и юга совершал дерзкий побег из тюрьмы Конфедератов, попутно выясняя о планах южан переправить своим пять миллионов долларов. Фильм был захватывающим, с драками, погонями, стрельбой.

— Тебе понравилось? — спросила Мэри, когда они через парк возвращались в приют.

— Да, очень! — честно ответила Гермиона. — А ты умеешь стрелять?

— К чему этот вопрос? — удивилась Мэри.

— Ну.., я просто спросила, — уклончиво ответила Гермиона — до этого дня она только слышала и читала про огнестрельное оружие, и когда она рассказывала Трэверсу о принципе действия пистолета и то, как им пользоваться, в её представлении всё это выглядело несколько иначе.

— Это не главный навык, — уклончиво ответила Мэри.

— Так вам даже пистолет не дадут?!

— Во первых, я не говорила тебе еду я куда-нибудь или нет. А во вторых, не думаю, что в критической ситуации оружие сможет помочь.

— Но это лучше, чем ничего, — упрямо возразила Гермиона. Перед глазами встал кадр с Флиммом, выхватывающим кольт из кобуры. Действительно, это не то, с чем может разгуливать по улицам оккупированного города девушка, пытающаяся сойти за мирного жителя. Это должно быть что-то невидимое для глаз, неосязаемое на ощупь, не обнаруживаемое при досмотре и при случае разящее столь же точно и беспощадно, как пуля.

— О чём задумалась, Миона? — шутливо ткнула её в бок Мэри. — Только не говори, что хочешь сбежать на фронт, бить нацистов!

— Я не настолько гриффиндорка! — фыркнула Гермиона.

— Что?

— Ну.., у нас в школе так называют отчаянных храбрецов, которые иногда забывают о здравом смысле.

— А как называют умных и отважных, готовых прийти на помощь тому, кто в ней нуждается? — улыбнулась Мэри.

— Слизеринцы!

— И вы с Томом — слизеринцы?

— Именно! — не сдержав рвущуюся наружу улыбку, кивнула Гермиона. — А ещё Орион, Алфрад, Вальбурга, Седрелла.

— Какие странные имена.

— Ну... Я ведь тоже — Гермиона, — нашлась Гермиона. — Но есть ещё Кэтрин, Элизабет.

— Это всё твои друзья?

— Да. Но у меня и среди грифиндорцев есть друзья — ничуть не меньше.

— И как вы определяете кто есть кто? — полюбопытствовала Мэри.

— Это не мы, это шляпа определяет.

— Шляпа?!

— Ага, шляпа. Куда колпак отклонится, тем ему и быть! — включила фантазию Гермиона.

— Весело у вас.

— Ещё как!

Так, разговаривая, они дошли до приюта, где Гермиону во дворе уже ждал Том.

— Добрый вечер, Мэри, — Реддл был как всегда безупречно вежлив.

— Добрый вечер, Том, — окинув Тома странным, несколько оценивающим взглядом, ответила Мэри. — Жаль, что ты не смог пойти с нами в кино. Было интересный фильм.

— Благодарю за приглашение. Надеюсь, у меня будет возможность воспользоваться им в следующий раз.

— Том, а как ты относишься к искусству?

— К искусству? — уголок рта Реддла непроизвольно дёрнулся.

— Да. Я хотела пригласить Гермиону на выставку. Мы были бы рады твоей компании, не так ли, Миона?

— О, да, — силясь, чтобы не разулыбаться до ушей, ответила Гермиона. — А там будет Кандинский?

— Возможно.

— Кандинский — это художник? — не смог сдержать презрительной мины Реддл. — Как Ван Гог?

— Не совсем, — всё-таки ухмыльнулась Гермиона. — Но я тебе расскажу о нём, обещаю. Ты ведь не идёшь? Я правильно поняла?

— Не иду, — отрезал Реддл и, резко развернувшись, зашагал прочь.

— А он у тебя темпераментный, — задумчиво проронила Мэри. — У него есть девушка?

— Кто? А... Нет... Не знаю...

— Смотри, а то уведут, — подмигнув, Мэри уже привычным жестом убрала прядь Гермионе за ухо. — Ну что, до завтра?

— До завтра...

Взбежав по лестнице, Гермиона захлопнула дверь. Сердце её стучало, как бешеное, а щёки пылали так, словно она подхватила испанку...

Весь вечер её бросало то в жар, то в холод, от чего она даже не пошла на ужин. Умывшись холодной водой, она легла спать, надеясь на глубокий сон. Но этого не случилось. Ей снился Том, сидящий за столиком ночного кафе обретшей реальность картины Ван Гога. Реально-нереальный Том, поблёкший и выцветший, с бледным, неживым лицом и отсветом красных, низко висящих ламп в тёмных глазах. Подсевшая к нему женщина была странным ярким пятном чёрного цвета на фоне тусклой усталости картинного сюжета. Гротескно-нереальная, в готических одеждах, с небрежным буйством чёрных кудрей, она была словно безумным наброском, сделанным с Вальбурги. Её неуместность резала глаз. Потянувшись, Гермиона попыталась прогнать незнакомку прочь. Но та, словно почуяв что-то, выхватила кинжал — острый и опасный. Безумный чёрный взгляд и кривящиеся в беззвучном смехе губы наткнулись на официанта, выросшего у неё на пути — странного и до колкой жалости нелепого, ростом не выше стола, с лысой головой, торчащими ушами и в безобразном фартуке на голое тело. Картина пришла в движение, обретая пугающую реальность полотна Джанелески. Неприкрытой кожи коснулось стальное лезвие, от чего по ней заструилась алая кровь. Всё вокруг наполнилось звуками — демоническим женским хохотом и свистящим шипением, мало похожим на человеческий голос. Краски смешались. Волосы женщины растрепались ещё больше, пружинками закрывая лицо, а Том перестал быть Томом — с человеческими чертами исчезла и его человеческая сущность, уступив место чему-то пугающему, где из змеиной оболочки рвалась наружу экспрессия первозданной ярости и жажды, сметавшие всё на своём пути...

А потом что-то грохнуло, взвыло и зазвенело пронзительной трелью.

Подскочив, Гермиона едва не свалилась с кровати. Налёт, это был налёт, от которых она уже отвыкла!

Наскоро натянув платье, она выскочила из комнаты. По коридору уже спешили воспитанники, наступая на пятки друг другу.

В подвале, тёмном и мрачном, всё с теми же матрасами на полу дети, сбившись стайками, жались друг к другу.

Отыскав Тома, Гермиона села рядом. Прикрыв глаза, она стиснула зубы. Ну почему?! Почему они не могли остаться в Хогвартсе?!

В подвале они просидели около часа, и лишь когда стихли далёкие разрывы бомб, мисс Лингтом дозволила подняться наверх.

Утром Гермиона едва разлепила веки.

На зарядку она не пошла, а с Томом встретилась на завтраке. Ночной кошмар и ужас налёта продолжали давлеть над ней, но Гермиона решила не поддаваться.

На завтрак была традиционная овсянка и крохотная булочка. В очередной раз вспомнились обеды в Хогвартсе и тыквенный сок, который не шёл ни в какое сравнение с тем, что здесь называлось чаем.

Том размеренно ел свою кашу, словно не замечая её отвратного, пресного вкуса. Стол, простая, непритязательная посуда, тусклый свет, льющийся через окна — от схожести с ночным кошмаром Гермионе стало дурно.

— Гермиона? — повернув голову, Том внимательно посмотрел ей в глаза. — Всё хорошо?

— Д-да.., — выдавила она. Но съесть так ничего и не смогла.

После завтрака они отправились по своим комнатам — вернее, Том пошёл к себе, а Гермиона зачем-то поплелась за ним. Оказавшись у крыла для мальчиков, она прибавила шаг:

— Как прошёл твой день в книжном? — ничего лучше она придумать не могла, а отпускать Тома просто так не хотелось.

— Хорошо.

— Тебе встретилось что-то интересное?

— Встретилось.

— И... что?

Они уже оказались возле его комнаты, а Том так и не проявил интереса к беседе.

— Мне кажется, тебя сейчас больше интересует Кандинский, чем... всё остальное.

По едва заметным ноткам, Гермиона поняла, что Том не в духе.

— Всё совсем не так, — попыталась успокоить она его. — Просто Мэри.., она скоро уедет.

Том не ответил.

— Она едет на фронт. За линию фронта, — сочла нужным пояснить она, входя следом за Томом в его комнату.

— Вот как.., — сдержанно кивнул Том. В его лице ничего не поменялось, но стойкое ощущение недовольства, исходившее от Реддла, исчезло.

Выдохнув, Гермиона опустила плечи, только сейчас заметив, что всё это время была напряжена, как струна.

Том, сняв пиджак, повесил его на плечики в шкаф и, оставшись в одной рубашке и жилете, сел за стол.

В отличии от столовой в его комнате было светло и солнечно. Стопка книг под маглоотталкивающими чарами, бумага для письма, чернильница с перьевой ручкой, заправленная кровать, графин с водой и стакан на тумбочке — всё на своих местах, чисто и аккуратно, как и всегда у Тома. И, как и всегда, едва уловимый горьковатый аромат его одеколона. И ёлки. Хоть Том и демонстрировал свою нелюбовь к Новому году и Рождеству, у него всегда почему-то пахло ёлкой. Совсем, как в зимние праздники. В его день рождения.

Совершенно не к месту испытав неловкость, Гермиона присела на краешек стула — она столько раз бывала в его комнате, но отчего-то именно сегодня её накрыло волной смущения.

— Так что ты нашёл во «Флориш и Блотс»? — нарочито весело спросила она.

— «Фазы луны и свойства зелий», — ответил Том, выуживая из стопки тоненькую книгу.

— Это мне?! — за это Гермиона готова была простить ему и холодность к Мэри, и нелюбовь Кандинский.

— Мистер Бин и мисс Бофорд передают тебе привет и ждут на чай.

— Как прочитаю — отнесу сама!

— Значит, не сегодня?

— Ну, Том...

— Тогда на неделе, — проронил Том и углубился в свои записи. Он хоть и оттаял, но всё равно был обижен, если можно было так назвать его нарочитое погружение в работу. Поджав губы, Гермиона раскрыла книгу собственную. Том может относиться к маглам, как угодно, но это не значит, что она должно игнорировать Мэри. И то, что она пойдёт с ней на выставку, а не в книжный с ним, вовсе не означает предательства, чтобы там не надумал себе Реддл.

У Тома она пробыла до одиннадцати, вчитываясь в заковыристый текст и то и дело бросая на него взгляды из-под опущенных ресниц. Реддл что-то сосредоточенно писал, не обращая на неё никакого внимания. Когда пришло время уходить, Гермиона закрыла книгу, сообщив:

— Ну, я пошла. До вечера, Том.

— До вечера, — оторвавшись от записей, Том наградил её ровным, холодноватым взглядом.

Кивнув, Гермиона выскользнула за дверь.

В холле её уже ждала Мэри. Соблюдя все формальности и получив разрешение администрации, они направились на автобусную остановку, откуда каждые пол часа можно было доехать до центра Лондона.

Национальная галерея оказалась монументальным зданием с колоннадой, чтобы обойти которое понадобился бы не один день. Первый же зал произвёл на Гермиону неизгладимое впечатление. Было что-то... священное в его гулкой тишине, мягком свете, направленном на полотна и в самих полотнах. Видеть их в живую, почти прикасаться, различая рельефность лежащей слоями краски, мелкую паутину кракелюра и едва различимую подпись в углу — это не то, что рассматривать иллюстрации в книге. В Хогвартсе было много картин, но они не воспринимались картинами — творениями художников. Волшебные портреты были отражением сущности магов, копируя не только внешность, но и манеру поведения. Здесь же всё было иначе. Была какая-то особая, неосязаемая магия в том, чтобы передать не только образы, но и дух, чужую силу, энергию в статике, нанесённой на холст.

Пейзажи, портреты, натюрморты — здесь можно было пропасть на месяц, забыв обо всём.

Они прошли пару залов, когда добрались до Тёрнера. Гермиона узнала его работы по книге, что когда-то прочла в приюте.

Отдельно от всех располагался «Дождь, пар и скорость»* . Разгоняя утренний туман, мимо посетителей мчался поезд. Нужно было проявить фантазию, чтобы распознать локомотив в завихрениях, клубившихся на большей части полотна. Но Гермиона безошибочно прочувствовала неудержимую мощь паровоза, тянущего за собой состав, свет его лампы, пронзающий предрассветные сумерки и завесу дождя. Точно так же Хогвартс экспресс каждый год уносит их прочь, вырывая из серой обыденности туда, где свет, солнце и магия.

— Сильно, — тихо сказала рядом Мэри.

— Да, — откликнулась Гермиона.

— Ну что, идём на поиски Кандинского?

— Идём!

До Кандинского они так и не дошли, хотя, может его здесь и не было.

В зале Италии они неожиданно наткнулись на препятствие в виде детей, столпившихся у картины, которая была подобно окну в нереальный, чудный мир. Подёрнутое знойной дымкой небо, охряный кирпич домов, далёкая, белёсая колоннада, купол собора. И гондолы, скользящие по зеркальной глади воды меж отражавшихся в ней облаков.

— Каналетто изобразил Гранд канал много позже расцвета республики, — вещала экскурсовод. — Это одна из работ Венецианского цикла. Самая известная находится сейчас в Эрмитаже, в России — «Приём французского посла в Венеции».

— Простите, — подняла руку худенькая девочка со смешными косичками. — Эрмитаж в том городе, который сейчас в осаде?

— Да, он в Ленинграде, — кивнула экскурсовод.

— И что с картинами? — заволновался мальчик, рыжий, словно осенняя листва. — А если в музей попала бомба?

— Будем надеяться, что этого не случится, и что русские победят Гитлера. И что когда-нибудь мы все сможем увидеть работы великих мастеров.

— А мой отец говорит, что коммунисты ничуть не лучше наци — пусть они там перебьют друг друга — нам от этого только лучше станет! — встрял темноволосый мальчик лет десяти.

— Мы здесь прежде всего для того, чтобы говорить об искусстве, — строго осадила его экскурсовод. — О политике ведите беседы дома, мистер!

Группа детей отправилась в следующий зал, а Гермиона вплотную подошла к картине.

Венеция. Как бы она хотела побывать там. Увидеть всё своими глазами. Когда-нибудь она обязательно туда съездит. Если в этом мире наступит мир.

— О чём задумалась? — спросила Мэри.

— О том, как хрупок мир.

— Ты философ.

— Вовсе нет.

— Нет?

— Нет. Все мы хрупки под бомбами. Если сюда угодит снаряд, то ничего не останется ни от галереи, ни от картин.

— Да, наверное, — нахмурилась Мэри.

— А представляешь, каково тем, кто в том городе?

— Где тот музей?

— Да. Они почти год отрезаны от мира. И их постоянно бомбят.

— И там холодно. В России очень холодно, — добавила Мэри.

— Это должно закончиться.

— Теперь ты понимаешь, почему я уезжаю?

— Я это всегда понимала.

Приобняв Гермиону, Мэри прижалась губами к её виску.

Прикрыв глаза, Гермиона пыталась совладать с накатившим волнением. Стало трудно дышать — выросший в горле ком ширился, норовя пролиться слезами. Резко выдохнув, она отстранилась:

— Идём дальше?

— Дальше! — энергично кивнула Мэри...

Они бродили по залам до самого вечера, пока смотритель не выгнал их, заявив, что до закрытия десять минут. А после сидели в маленьком кафе. Мэри, проигнорировав возражения Гермионы, заказала чай и эклеры. Гермиона никогда в жизни не ела эклеры и решила, что будет есть их всегда — с малиной и шоколадной крошкой.

Они обсуждали увиденные картины, общих знакомых, школу Гермионы. Не вдаваясь в подробности, Гермиона рассказала про Блэков и Юфимию с Энн. Про Флимонта, Энтони. Про друзей Тома с их аристократическими замашками. Мэри слушала и улыбалась, хотя, казалось, что порой, она где-то очень далеко.

В приют они возвращались последним автобусом. В холле их встретила мисс Лингтом. Поджав губы, она сухо высказалась по поводу позднего часа. Гермиона поначалу напряглась, но ничего страшного не случилось — запрета на прогулки с Мэри и Томом не последовало...

С понедельника началась новая трудовая неделя. После ночного налёта больница была переполнена — пострадавшие лежали даже в коридорах. А ещё привезли раненых моряков с побережья.

Зайдя в своё отделение, первое, что услышала Гермиона — разговор медсестёр Норы и Крис:

— Такой молодой, и так не повезло.

— А что случилось? — спросила Гермиона.

— Привет, Миона, — обернулась пухленькая Крис. — Вчера вечером доставили моряков с «Короля Георга».

Гермиона слышала об этом линкоре — он потопил две немецкие подлодки и чуть было сам не пошёл ко дну из-за прямого попадания снаряда. Только чудо позволило ему вернуться на родину.

— Генри Нолан — ему всего восемнадцать! — всхлипнула худая, тёмненькая Нора, полная противоположность Крис. — У него ожог лица. И он потерял зрение.

— Ясно, — коротко кивнула Гермионе. В её небольшой практике таких историй было уже не мало. А привыкнуть ни она, ни «её коллеги по цеху» никак не могли.

Генри Нолан оказался высоким, широкоплечим и, скорее всего, красивым парнем. Лицо его было в бинтах, только у рта и носа остались прорези.

— Ну, что тут у нас? — деловито поинтересовался доктор Норд, беря из рук Гермионы ножницы и аккуртано вспарывая повязку.

Видя, как напрягся Нолан, Гермиона рефлекторно напряглась тоже. У неё наготове были и морфий, и нашатырь. Ассистировавшая хирургу сестра Крис, уже приготовила шприц.

Первый пласт марлевой маски упал в подставленный Гермионой лоток. Затем туда же последовал и второй. Когда обнажилась розово-красная, неприглядная плоть, захотелось отвести глаза.

— Мисс Далтон! Прекратите считать ворон! — рявкнул на неё доктор Норд. — Мазь!

Гермиона, вздрогнув, собралась и подала банку и шпатель.

Глядя, как желтоватая масса покрывает то, что когда-то было красивым человеческим лицом, её сотрясла дрожь.

Хирург, закончив перевязку, закрепил бинт и обратился к Гермионе:

— Проводите мистера Нолана.

— Да, сэр, — кивнула Гермиона.

Доктор и медсестра ушли, и Гермиона, протянув руку, помогла Генри Нолану встать.

Парень оказался выше неё на целую голову. Совсем, как Том. Направляя, она помогла ему добраться до палаты и лечь на кровать.

— Вы очень добры, мисс, простите не расслышал вашего имени, — несколько сдавленно проговорил её подопечный.

— Гермиона Далтон, мистер Нолан.

— Ещё раз благодарю вас за помощь, мисс Далтон.

— Могу я ещё чем-то быть полезной вам?

— Воды, если вас не затруднит.

Гермиону не затруднило. Подав кружку с соломинкой, она ждала пока раненый напьётся. Его кадык резко вздымался, а горло подрагивало, торопясь пропустить воду. И вновь, как и в музее, Гермиону посетила мысль о хрупкости бытия.

По радио закончилось время новостей, сообщивших о продвижении немцев к далёкой Волге и очередной затопленной английской подводной лодке. «А сейчас музыка лета — сколь бы не были тяжкими времена, никто не отменял солнце, синее небо и отличную погоду, которая так редко радует британцев, — бодро сообщил диктор. — Штраус, Моцарт, Вивальди — это всего лишь краткий перечень того, что мы услышим в ближайший час».

— Мисс Далтон, будьте добры, сделайте погромче, если никто не возражает, — попросил Генри Нолан.

Никто не возражал.

Гермиона повернула ручку радиоприёмника, и в палату полились «Времена года» Вивальди.

— Волшебно, — прошептал Генри Нолан.

— Да! — выдохнула Гермиона, любившая классическую музыку.

— Вы знаете, что Шостакович написал Седьмую симфонию?

— Я читала про неё, — кивнула Гермиона — в газетах писали о том, что этот русский композитор создал очередной шедевр, посвящённый родному городу, находящемуся в блокаде.

— Я планирую послушать её с моей невестой Дианой Мидлтон, — мечтательно произнёс Нолан. — Очень скоро она будет здесь, меня выпишут, и мы пойдём на концерт. Билеты уже куплены.

— Эти? — спросила Гермиона покосившись на толстую книгу, лежавшую на тумбочке, из которой закладкой торчала фотография и два билета.

— Да, это они.

— Любите Диккенса? — полюбопытствовала Гермиона, скользнув взглядом по названию книги.

— Люблю. Не знаю только, когда дочитаю до конца.

— Уверена, это будет скоро, — солгала Гермиона.

— А вы знакомы с «Приключениями Оливера Твиста», мисс Далтон?

— Нет.

— Очень рекомендую. Мне лично не хватает приключений старины Оливера.

— Я могу вам почитать.

— Буду вам благодарен. Если, конечно, это не оторвёт вас от помощи другим пациентам.

Гермиона, взяв книгу, открыла её там, где закладкой были билеты и фотография, с которой смотрела улыбающаяся, красивая девушка в модной шляпке на голове и жемчугом в ушах.

— Фото, оно на месте, мисс?

— На месте. Это ваша невеста?

— Да, это Диана. Она красивая, правда? — не скрывая гордости, поделился Нолан.

— Правда, — кивнула Гермиона.

— Диана любит Диккенса. Когда я читаю, то всегда думаю о ней.

— Скоро она сама будет вам читать, — заявила Гермиона, присаживаясь на стул. — «Жизнь и судьба к Оливеру были несправедливы..», — начала она.

История Оливера Твиста Гермионе категорически не понравилась — пусть и не в таком объёме, но всё, что было описано в книге, они с Томом пережили в приюте. Подобное чтиво могло вдохновить только тех, кто был далёк от сиротства — таких, как Нолан и холёная леди Мидлтон.

Закончив главу, Гермиона отложила книгу:

— Я приду завтра, и мы продолжим, — пообещала она Нолану.

— Вы очень добры, мисс...

На следующий день Гермиона прочитала ещё одну главу про приключения мальчика по имени Оливер, в которой тот осваивал ремесло карманника. Когда она уже заканчивала, принесли почту. Одно из писем было адресовано мистеру Генри Нолану.

— Это от Дианы! — разволновался её подопечный. — Ну же! Читайте скорее!

— Да, конечно, — улыбнулась Гермиона и вскрыла конверт.

Повинуясь привычке, она сначала пробежала глазами послание. «Генри, с прискорбием узнала о твоём увечье. Сожалею, что так вышло. Надеюсь на твоё благоразумие и благородство — наше совместное будущее не сулит нам ничего, кроме скорби взаимных сожалений об утраченных возможностях, поэтому беру на себя смелость разорвать нашу помолвку, как бы тяжело это не было. Желаю тебе стойкости духа и сил, дабы с честью пережить все испытания. Диана Мидлтон».

— Ну, что она пишет? — поторопил её Нолан.

— «Генри, с прискорбием узнала о твоём увечье. Сожалею, что так вышло... Желаю тебе стойкости духа и сил, дабы с честью пережить все испытания. Диана Мидлтон», — сглотнув, прочитала Гермиона.

— И это всё? Всё?

— Здесь больше ничего нет.

— Диана скоро приедет. Обязательно приедет, — несколько бравурно заявил Нолан.

— Конечно, мистер Нолан, — отведя глаза, проговорила Гермиона.

Настроение её было испорчено окончательно. Мерзкий поступок невесты Нолана подтолкнул её ко лжи, которая тянула за собой ещё большую ложь и, что самое главное, она не имела никакого смысла — Генри Нолан всё равно узнает, что его бросили. Но сейчас у неё язык не повернулся сказать правду.

После обеда заглянув к Мэри, Гермиона «покаялась в грехах».

— Вот, сучка! — бросила Мэри. И тут же прикрыла рот рукой: — Ой, прости меня, дорогая!

— Полностью с тобой согласна, — хмуро проговорила Гермиона.

«Вчера арктический конвой доставил новую партию груза в Мурманск,» — вклинился в их разговор диктор новостей.

— Корабль Джека в конвое*, — сообщила Мэри.

— Он писал, что скоро приедет, — поделилась Гермиона.

Мэри, не ответив, отвела глаза.

— А сейчас очередной фрагмент Седьмой симфонии Дмитрия Шостаковича. Напоминаем, что 22 июня в Лондоне состоится её премьера, — продолжало вещать радио.

— А у Нолана уже куплены билеты, — проронила Гермиона под тихую, щемящую музыку. — Для себя и невесты.

— Вот... тварь, — покачала головой Мэри, потянувшись за сигаретами...

_______________________________________________

* https://ru.wikipedia.org/wiki_1943_Colored_Waiting_Room_Sign.jpg

* https://umbra.media/arhiv/dozhd-par-i-skorost-uilyama-tyornera/

* https://muzei-mira.com/kartini_italia/429-priem-francuzskogo-posla-v-venecii-antonio-kanal-kanaletto.html

* арктический конвой доставлял морем грузы в Мурманск для СССР от союзников