Адаптация (джен)

Мне казалось, падение длится целую вечность.

Больше недели я по нескольку часов в день тренировалась при повышенной гравитации, и неожиданно выяснилось, что к ней тоже приходится приспосабливаться. Стоило оступиться — и ты падал быстрее обычного, так что и реагировать нужно было быстрее.

Для большинства людей падение при тройной силе тяжести было бы смертельным. Даже мне было больно, и приходилось становиться быстрее, пока на меня нападали снова, снова и снова.

Теперь, когда я весила всего сорок пять килограммов, я чувствовала себя лёгкой как пёрышко. Я приземлилась за спиной последнего бандита. Услышав, как мои ноги ударились об асфальт, он начал оборачиваться, и я пнула его. Я почувствовала, как раздробилась бедренная кость, и он с криком рухнул на землю.

В стороне от осветительных шашек, зажжённых почти в квартале отсюда, было так темно, что люди казались силуэтами. Этой группе темнота до сих пор не мешала: видеть друг друга им было не особенно нужно, а азиаты были освещены — большего и не требовалось.

Для нас это давало преимущество, потому что мы чувствовали Ки, а они — нет.

Рядом со мной тёмная фигура папы схватила следующего громилу, здоровенного лысого мужика, и швырнула его в людей впереди, сбив с ног пятерых.

Обычно забираться в самую гущу противников было ошибкой: так каждый из них получал возможность тебя ударить. По словам Гаррета, такой ситуации следовало избегать любой ценой, если только ты не обладал сверхчеловеческой скоростью или не был достаточно прочным, чтобы выдержать всё, что они могут тебе устроить.

Но сейчас было настолько темно, что никто из них толком не понимал, по кому бьёт. Уличных фонарей здесь не было, а далёкие городские огни едва позволяли кого-нибудь разглядеть.

Я рванулась вперёд, и мне казалось, что они двигаются как в замедленной съёмке. Я ударила одного в рёбра и почувствовала, как они ломаются под руками; ударом ноги раздробила колено другому.

Те, кто шёл впереди, только начали понимать, что что-то не так, и оборачивались, но тут трое упали, получив пули в спину: азиаты их заметили.

Что бы здесь ни случилось, невиновных, которых можно пытать, чтобы добраться до меня, на этот раз не будет.

Кто-то выстрелил прямо возле моего лица. Я успела уклониться влево и избежать пули, но от грохота в ушах зазвенело. Остальные пытались направить на нас оружие, но мы с папой находились среди их людей, так что стрелять они не могли.

Несколько человек перебежали открытое пространство, уворачиваясь от огня азиатов. Их замысел был понятен: дождаться, пока мы уложим их товарищей, а потом беспрепятственно расстрелять нас обоих. Холодный расчёт: они исходили из того, что их люди не выстоят. Впрочем, они видели, как человек пролетел по воздуху, так что, наверное, предположили, что перед ними кейпы.

Мы были всего лишь тёмными силуэтами, но, если они начнут палить в нашу сторону, вероятность хотя бы нескольких попаданий будет велика.

Вряд ли помогла бы попытка прикрыться кем-нибудь как живым щитом: пули легко проходят через человеческое тело, да и эти люди не выглядели сентиментальными.

Папа тоже заметил опасность. Он старался держаться так, чтобы между ним и стрелками оставались противники, и справлялся гораздо лучше, чем я ожидала. Неужели он приврал о том, насколько глубоко был замешан в делах мамы и Люструм?

Эти громилы были плохо обучены — даже с моим скромным опытом это было очевидно. Они мешали друг другу и в целом выглядели перепуганными.

А вот пятеро на другой стороне держались собраннее, и это, скорее всего, означало, что стреляют они лучше. Один из них орал в телефон — наверное, вызывал подмогу.

Я пригнулась, когда возле уха просвистела пуля. Противников вокруг становилось меньше, а вместе с ними исчезало и наше прикрытие.

Теперь по нам уже начали стрелять, и я метнулась в сторону, когда пули прошили воздух там, где я только что стояла. Один из мужчин дёрнулся от попаданий.

Похоже, стрелять сразу в толпу своих они были не готовы, а вот в отдельных людей — вполне.

Я перекатилась, схватила мужчину за руку и, чувствуя, как хрустят кости у него в запястье, задрала его руку вверх, направляя на людей напротив. Закричав от боли, он невольно нажал на спусковой крючок, и я увидела, как они пригнулись.

Рекорд Гиннесса по броску человека, установленный обычным человеком, а не парачеловеком, составлял что-то около четырёх с половиной метров. Между нами и пятёркой на другой стороне улицы было как минимум четырнадцать.

Я схватила мужчину, которого держала, за ремень и швырнула через улицу. Его тело изрешетили пули, а мы с папой, пока он заслонял нас от стрелков, прыгнули за угол.

При таком весе подпрыгнуть вертикально вверх мне было нетрудно, но папе, подозреваю, пришлось бы сложнее. Я сложила ладони и поманила его. Мгновение спустя он прыгнул ко мне, а я подбросила его в воздух.

Когда я взлетела следом, оттолкнувшись от земли, что-то обожгло икру. Неужели кто-то из оставшихся всё-таки попал в меня?

Понять было трудно. Я слышала, что даже обычные люди порой замечают ранение только после боя. Если оно не замедляет меня и не оставит увечья, то неважно.

Я жестами показала папе, что собираюсь делать. Сначала он покачал головой, но, поняв, что я не отступлюсь, нахмурился и согласился.

Мы были слишком высоко, и достать нас они могли бы, только выйдя в темноту. На фоне тёмных металлических крыш нас и так было трудно разглядеть.

Впрочем, это было неважно.

Я подбежала к коньку крыши и присела, чтобы рассмотреть людей внизу. На фоне городских огней были видны только силуэты, но это тоже не имело значения. Чувством Ки я видела их прекрасно.

Они пересекли улицу, чтобы зайти к нам за угол. Раз мы убежали, значит, пули нас брали, и это давало им надежду расстрелять нас в спину.

Я спрыгнула за ними и ударила одного под мышку. Услышала и почувствовала хруст кости, после чего его рука безвольно повисла.

Папа уже бил другого ногой в живот. Тот отлетел к стене и сполз на землю — похоже, слишком оглушённый, чтобы сопротивляться, а может, и вовсе без сознания.

С последними тремя проблем не возникло. К этому моменту уже стало ясно, что они нам не ровня, даже если стреляют лучше остальных: слишком медленные.

Другая группа отступала от азиатов. Видимо, они собирались обойти нас и устроить засаду.

Справа от нас были задние стены складов, а справа — большой пустырь. Когда-то там собирались построить ещё склады или использовать землю под другие промышленные нужды, но с крахом экономики участок забросили, и теперь он зарос травой мне по пояс. Наверняка там водились змеи и прочая живность, но сейчас это волновало меня меньше всего.

Впрочем, какая разница: мы с папой уже мчались через пустырь в темноте. Если у них остались осветительные шашки, нам могло не поздоровиться, поэтому мы бежали как можно быстрее.

Утяжелённую одежду я оставила на крыше. Надеюсь, её не найдут и я смогу за ней вернуться, но никаких гарантий не было.

Вдалеке приближались машины. Возможно, это была подмога Империи, хотя какая-то часть меня надеялась, что едет СКП.

Внезапно небо над нами осветилось: в воздух взлетела осветительная ракета. Папа схватил меня и утянул в высокую траву. Несколько мгновений мы лежали, прижавшись друг к другу.

— Если будем прятаться, они нас догонят, — прошипела я. — С такого расстояния они не попадут.

— Как думаешь, сколько у них этих ракет? — спросил он. — Это тебе не СКП. Держу пари, всё, что было, они извели на азиатов.

— Или приберегли, потому что не хотели привлекать внимание, — сказала я.

Я видела, как группа бандитов двинулась к нам, но остановилась, когда по ним открыли огонь сзади. Видимо, АПП решили воспользоваться ситуацией: теперь укрытие было у них, а Империя оказалась на открытом месте.

— Сейчас! — сказал папа.

Мы вырвались из высокой травы. Как же хорошо, что я столько бегала: теперь земля словно размывалась у меня под ногами. Я оставила папу позади, и так мы добрались до улиц вдалеке. Здесь был жилой квартал с множеством заброшенных домов — по крайней мере, судя по заросшим дворам.

Это было неважно: я помчалась к ближайшему забору и перепрыгнула через него. Папа последовал за мной, тяжело дыша. Очевидно, ему стоило побольше бегать: одной тяжёлой атлетикой нужную в таких ситуациях выносливость не развить.

Я могла бегать буквально часами, и теперь, когда мы оказались в лабиринте жилых улиц, им нас ни за что не догнать.

Для верности мы пересекли три улицы, пробираясь по переулкам и через заборы, пока не почувствовали себя в безопасности.

Папа припарковал машину далеко от места тренировки: район был настолько неблагополучным, что рисковать ему не хотелось. К тому же машин здесь вообще не было, и одна оставленная могла вызвать подозрения.

Рюкзак я тоже бросила там, но теперь мы сняли платки и толстовки и обвязали их вокруг пояса.

Мы прошли ещё два квартала до заброшенного дома, где папа оставил машину. Быстро проверив окрестности на присутствие Ки, я наклонилась и подняла гаражные ворота. Мгновение спустя папа уже был внутри и выгонял машину.

Когда я открывала ворота в первый раз, то сломала их, но угрызений совести не испытывала. Здесь всё равно уже выдрали всю проводку. Дом был настолько разграблен, что, наверное, проще снести его и построить заново, чем восстанавливать.

Как только папа выехал, я рывком опустила ворота и через мгновение уже сидела в машине.

— А ты ещё хотела припарковаться поближе, — сказал он. По голосу было слышно, что ему весело.

После схватки не на жизнь, а на смерть это казалось совсем неуместным, пусть даже я сама решила ввязаться в неё, вместо того чтобы сбежать.

Я холодно посмотрела на него.

— Я хотела поехать за город, а не в самое логово банд.

Он пожал плечами.

— Ну, ты ведь хотела потренироваться. И, во всяком случае, на этот раз никого не убила.

Мир словно сжался вокруг меня, и вдруг стало трудно дышать. Я почувствовала, как кровь отливает от лица, и повернулась к нему.

— Что?

— Думала, я не узнаю? — спросил он. — Много ли высоких темноволосых девочек-подростков со сверхсилой бегает по дороге на свалку?

— Гаррет тебе рассказал?

— Империя позаботилась, чтобы об этом узнали все, — сказал папа. — Мужики в доках только об этом и говорят.

Мы медленно ехали по улице. Меньше всего нам хотелось выглядеть беглецами, и папа старался вести себя так, словно мы здесь свои. Он даже придумал историю на случай, если нас остановят бандиты или полиция.

Я потрясённо смотрела на него. Рассказывать ему я хотела меньше всего — даже меньше, чем Гаррету. С Гарретом я хотя бы рисковала потерять только тренировки. Они были важны, но можно найти и других наставников.

А вот потерять папу так скоро после мамы... Об этом я даже думать не могла.

— Мне обидно, что ты не рассказала, — сказал он. — Я всё ждал.

Я уставилась на свои руки.

— Я не могла.

— Это хотя бы было случайно?

— Он собирался в меня выстрелить, — сказала я. — Я бросила в него пистолет. Всё кончилось плохо.

Он долго молчал.

— Мне жаль, что тебе пришлось через это пройти. Не просто так я не хотел, чтобы ты ввязывалась в драки, пока не будешь готова. И дело было не только в страхе, что тебя подстрелят.

Я нахмурилась. Что-то я должна была вспомнить, но сейчас никак не могла ухватить эту мысль.

— Так ты будешь на меня кричать за всё это?

Он покачал головой.

— Насколько я мог понять, никто не умер, а значит, ты стала гораздо осторожнее. Это хорошо. Никогда не убивай человека, если не собираешься его убить.

Я заметила, что он не сказал просто «никогда никого не убивай». Неужели он сам кого-то убивал? Люструм посылала людей вернуть маму, когда та от неё ушла?

— Я старалась не бить их по голове, — сказала я. — И по туловищу особо не била.

— Даже сломанная нога может убить, малышка, — предостерёг он. — И, возможно, кто-то из тех мужчин не доживёт до утра, хотя мы оставили их живыми.

Некоторых наверняка убили их же товарищи. За это я не могла чувствовать себя виноватой.

— Вопрос в том, как ты будешь к этому относиться, — сказал он. — Зная, что ты решила спасти одних людей и из-за этого могут погибнуть другие.

— Азиатов бы убили, — сказала я.

— Разве не они тебя избили? — спросил он. — Зачем вообще о них заботиться?

— Это были не они, — сказала я. — А даже если бы и они, Империя ничуть не лучше. Ты видел, что они сделали с той бедной девушкой за то, что я её спасла?

— Такое случается чаще, чем ты думаешь. Как, по-твоему, банды удерживают власть?

— Что?

— Убьют или начнут пытать нескольких свидетелей — и дела разваливаются. СКП достаточно сильна, чтобы заставить их заплатить за такое вмешательство, а вот независимые герои — нет.

— Поэтому ты не вступил в СКП? — спросила я. — Ты ведь мог стать героем.

— Когда я был с твоей матерью, я насмотрелся на эту жизнь, — сказал он. — Быть кейпом — грязное дело, по какую бы сторону закона ты ни стоял. Сам пачкаешься.

— И что? — спросила я. — Нам сдаться?

— Нужно пытаться что-то изменить так, как банды не ожидают, — сказал папа. — Строить этот город, а не разрушать его.

— И как, получается у тебя? — спросила я.

— А ты задумывалась, каким был бы город, если бы я и такие, как я, не работали за кулисами? — спросил он. — Город наполовину мёртв, но без нас он превратился бы в город-призрак.

— Может, так и надо, — сказала я и нахмурилась. — Оно того стоит? В другом месте ты мог бы получать вдвое больше и заниматься работой, которой гордился бы.

— В этом городе я встретил твою маму, — тихо сказал папа, глядя на дорогу. — Здесь было наше первое свидание, первый поцелуй. Весь город полон воспоминаний, а она его любила.

— Ей нравился пляж, — признала я. — Наверное, потому, что она выросла далеко от моря.

— Для неё было важно чувствовать эту связь, — сказал он. — Чувствовать запах моря, прикосновение воды. И люди ей нравились — совсем не такие, как там, где она выросла.

— Но всё же... — нерешительно сказала я. — Её больше нет.

— Для меня она по-прежнему здесь, — сказал он и на мгновение замолчал. — Она знала, кто я... кто мы, и для неё это ничего не меняло.

— Знала?

— Мне пришлось рассказать ей, — сказал папа. — Ещё до всей этой истории с хвостом. Я не мог рисковать: вдруг она захотела бы его тебе оставить.

— Но даже если младенец в десять раз сильнее обычного, он ведь всё равно не такой уж сильный?

— Ты не собиралась всю жизнь оставаться младенцем, — сказал папа.

Наверное, если бы они подождали, это было бы всё равно что сделать мальчику обрезание в двенадцать лет. Кому хочется помнить такое?

По дороге домой разговор сам собой затих. Я видела фургоны СКП, мчавшиеся туда, откуда мы приехали. Видимо, они наконец заметили бой и теперь ехали разбираться с последствиями.

Интересно, они специально собирались дождаться, пока как можно больше бандитов перебьют друг друга, и только потом вмешаться и навести порядок?

Это был бы холодный, расчётливый подход, но они и сами казались мне холодными и расчётливыми людьми.

Когда мы свернули на подъездную дорожку, папа наконец снова заговорил.

— А, и кстати: ты под домашним арестом.

— Что? — спросила я.

— В следующий раз, когда кого-нибудь убьёшь, будь добра, расскажи мне, — сказал он. — Ты наказана не за убийство... а за то, что скрыла правду.

Я закрыла глаза и попыталась успокоиться. А чего он вообще может меня лишить? Друзей у меня нет, увлечений почти никаких.

И всё же какая-то часть меня считала его несправедливым, хотя другая, гораздо большая, понимала: если всё ограничится домашним арестом, значит, мне буквально сходит с рук убийство.

Иногда быть подростком — полный отстой.