Вопреки всему (гет)

Гермионе казалось, что всё то шаткое доверие, которое только-только начало появляться у них с Драко, словно бы мгновенно исчезло... И ей было очень жаль прежних отношений. Но всё это было мелочью — высокомерие, дурной характер и ворчливость Малфоя — всё мгновенно теряло остроту и отходило на второй план, когда речь шла о его жизни.

Она заметила, что Драко уже смирился со своим проклятием. Принял то, что казалось ему неизбежным. Невольно став свидетельницей приступа — она как будто увидела Драко впервые. Вопреки всей боли, безысходности и ужасу трансформаций тела — каким-то образом он не растерял язвительности и искры жизни. Он был словно капризный мальчишка. Закономерно было ожидать увидеть перед собой сломленного человека. Который потерял всё. Из которого — на глазах истончаясь — утекала жизнь. Но он таким не стал. Он остался злым, упрямым мальчишкой с яркими серыми глазами, которого, казалось, волнует только то, что что-то идёт вопреки его желаниям. Сердитый, обиженный Малфой восхищал Гермиону силой своих эмоций.

Его же, наоборот, смущал и пугал непонятный блеск её глаз, когда она заходила в его комнату. Каждое утро она врывалась к нему освежающим вихрем, раскрывала тяжелые шторы, меняла воду в вазах с букетами невзрачных цветочков, которые сама таскала из запущенного сада. Внимательно вглядываясь в его лицо, на котором от злости ходуном ходили желваки, она лучезарно улыбалась каким-то своим мыслям и упархивала.

Сквозь открытые двери он слышал разговоры, смех и музыку, когда Гермиона с помощью домовиков приводила поместье в порядок. Закрыв глаза, Драко мысленно уплывал в детство, когда всё было легко и понятно, не было никаких Лордов и проклятий…

Вот мама улыбается в бежевой гостиной, играя на фортепиано, а папа что-то читает, сурово хмуря брови. Маленький Драко идёт в коридор и садится на пол, слушая завораживающую музыку. Потом он прямо в пижаме топает к родителям, взбирается к отцу на колени. Люциус ерошит ему волосы и, усаживая сына поудобнее на своих коленях, продолжает читать, а Нарцисса заразительно смеется, глядя на них. Люциус отрывается от книги, целует сына в макушку и с улыбкой смотрит на жену. Выражение его лица смягчается, вокруг глаз разбегаются лучики-морщинки. Драко так спокойно и хорошо, он наблюдает за маленькими пылинками, которые поблёскивают, клубясь в косых лучах солнца…

Драко не был уверен, что это воспоминание, ведь он совсем не помнил отца нежным или тёплым. Быть может, это сон, мечта, но от этого она не становилась менее пронзительной. Он чувствовал, как что-то с силой сжимает сердце, и ощущал горячую соленую влагу на трепещущих ресницах.

* * *

Довольно быстро Драко понял, что ни холодное презрение, ни высокомерное молчание не действуют на Грейнджер в должной мере. Она не оскорблялась, не смущалась, а напротив — с кипучей энергией стихийного бедствия хозяйничала в разорённом поместье. Ярость клубилась в нём, подпитываясь раздражением. Привычная жалость к себе бесила его, трансформируясь в злость. Она сгущалась и накапливалась, сконцентрировавшись на подходящем для этого раздражающем объекте.

— Малфой, время обеда! — весело прощебетала Гермиона. — Пойдём!

Драко скрежетнул зубами.

— Малфой, — не унималась надоеда, — давай, пошли.

— Грейнджер, оставь меня в покое, — процедил он сквозь стиснутые зубы.

— Прекрати вредничать! Питание — штука полезная, молодому мужчине нужно много энергии…

— Да Мерлин! Грейнджер! Что ты за человек такой?! — не выдержал, наконец, Драко, взрываясь. — Кто тебя сюда звал?! А, Грейнджер? Чего ты ко мне прицепилась?! У тебя, что — у самой какие-то проблемы? Синдром Поттера? Дикое желание всех спасать? Освободи меня от твоего энтузиазма!

— Малфой, это моя работа, ты же знаешь… — сказала Гермиона спокойно. Она ждала взрыва его эмоций и даже была довольна, что наконец-то этот нарыв вскрылся.

— Я помню, Грейнджер! Помню, что ты, как репей, как Мерлинов банный лист, ты повсюду и от тебя не избавишься!.. Я помню, что у вас всех хроническое гриффиндурство головного мозга, но я-то тут причём?!..

Заметив тень эмоции на её лице, которое за последние дни набило ему оскомину своим выражением дружелюбия, Драко воодушевился. «Я знаю, ты где-то там, маленькая испуганная заучка! Ты забыла, что я — Драко Малфой, я — бывший Пожиратель, и я отнюдь не хороший мальчик!»

— Грейнджер, ты мне не нужна! Мне никто не нужен. Вы забрали у меня всё. Всё! Вы — все! Ваше соплохвостово Министерство в белых одеждах, все эти лицемерные ханжи, готовые целовать зад кому угодно, кто сильнее…

Он задохнулся, но, отдышавшись, продолжил:

— А ты?! Да ты со своим избранным Поттером, вы же забираете последнее! Последнее, Грейнджер! Всё, всё, что у меня осталось — это иллюзия гордости, иллюзия власти над своей жизнью. Так вы забираете и это! Вы ненасытные жадные морализаторы…

— Да как ты смеешь?! — взорвалась Гермиона. — Гарри же это делает от чистого сердца! Но куда тебе это понять, да, Малфой? Ты никогда не был благороден и великодушен! Поэтому ты не веришь, что окружающие могут быть по-настоящему хорошими людьми, и подозреваешь всех в умысле и корысти! Потому что ты сам такой! — Гермиона задохнулась от накрывших её эмоций. Она судорожно сжимала и разжимала маленькие кулачки, в её глазах плескалась ослепительная ярость, а волосы вокруг лица, казалось, потрескивали электрическими разрядами.

Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша. Драко поджал губы. Он не думал о Поттере плохо. Тот единственный оказался рядом в трудную минуту и предложил помощь. Ради матери Драко был готов на всё. Иногда он с ужасом думал — что бы случилось, не окажись Вездесущего Мальчика тогда рядом? И Драко был благодарен. По-настоящему благодарен. Но он злился, потому что это была слабость, его слабость. Немощь тела и воли. Он злился на себя, ненавидя за неспособность спасти единственного дорогого для него человека.

Но всё это он не собирался рассказывать Грейнджер! Он хотел, чтобы она ушла. Ушла, оставив его в покое. Чтобы она не смела давать ему ложную надежду. Это было так больно! Чтобы она не смела приносить с собой этот свет и это тепло. Ведь это всё неправда! Только не для такого, как он. Это не та сказка. Он не прекрасный принц, превращающийся в чудовище — он сам и есть чудовище, самый юный Пожиратель Смерти! Он лишь получает своё. Справедливость торжествует. Единственное, чего он хотел, так это чтобы она дала ему возможность и дальше прозябать в ожидании закономерного конца.

Драко хотелось стиснуть её шею руками и держать так, пока она не начнет молить о пощаде. Он хотел, чтобы она увидела его таким, каким он сам себя видел. Хотел увидеть в её глазах ужас и презрение. Чтобы она поняла, что его не нужно спасать, его нельзя спасать, он не тот, кто этого достоин. Он не тот, кому в конце достаётся принцесса. Ему хотелось поделиться с ней всей своей болью, чтобы уменьшить её интенсивность, он хотел показать всю ту бездну отчаяния, в которую падал ежедневно, не в состоянии достичь дна.

А она всё смотрела на него, и в её глазах что-то светилось, но совсем не страх и не презрение… Что-то другое… Драко никак не мог понять, что же это такое. Но ему почему-то казалось это важным, самым важным. Что же это?..

— Грейнджер, — сказал он тихо, — уходи. Я прошу тебя.

— Нет, — глядя исподлобья, просто ответила она.

Гермиона уже справилась со вспышкой своего раздражения. Казалось, будто Драко тоже успокоился.

— Может, это твой новый благотворительный проект? А, Грейнджер? Личное ГАВНЭ для Драко Малфоя? Грейнджер, я не эльф, не единорог, меня не нужно спасать. У меня есть воля и свое мнение — и я не хочу э-то-го! — по слогам проговорил он, и от его низкого рычания задребезжал хрусталь в люстре.

— Малфой, мне всё равно, что ты об этом думаешь. Это моя работа и мой долг. Я останусь здесь. Ты можешь дуться, прятаться и отравлять моё существование здесь, или же мы можем вместе нормально…

— Грейнджер, да ты вдумайся, что ты несёшь! Ты сама себя слышишь?… «Мы», «вместе»! Зачем, Грейнджер?! Зачем ты это делаешь? — он импульсивно схватил её за предплечья, от чего Гермиона вздрогнула, вокруг его пальцев по её коже разбежались мурашки. — Почему?!

Его взгляд метался по её лицу, судорожно ища что-то.

— Почему, Грейнджер? — снова спросил он очень тихо.

— Потому что это правильно, — так же тихо, но твёрдо ответила она. — Потому что то, что с тобой происходит — этого не должно быть! Ни с кем! — её голос сорвался, и она неловко отвернулась, пряча набегающие слезы.

А он всё смотрел и смотрел на неё в упор, его взгляд судорожно метался по её лицу. «Что ты хочешь там увидеть?» — со страхом пронеслось в голове Гермионы. Но он уже отступил. Кивнул, отвернулся и сел, ссутулив плечи.

* * *

Всё изменилось в один момент, когда у Драко случился приступ. Гермиона почувствовала нестерпимый жар в кармане — так её часть кулона сообщала ей, что у носителя другой части приступ. Кинувшись из гостиной, Гермиона позвала домовика:

— Варнава! — как только послышался хлопок, она спросила: — Где он?

— В кабинете, мисс, — грустно отозвался Варнава с поклоном.

— Несите подушки, воду и бадьян! — распорядилась Гермиона, переходя на бег.

Ворвавшись в кабинет, она не стала медлить — теперь она была готова к этому зрелищу, хотя сердце всё равно болезненно ёкнуло — и подбежала к Драко. Приступ застал его на диване, так что ему повезло на этот раз не упасть и не покалечиться. Одеревеневшее, сотрясаемое судорогой тело сползло с дивана на пушистый ковер. Сев на пол и поджав ноги, Гермиона положила голову Драко себе на колени. Призвав диванные подушки, она разложила их по бокам от Драко.

Его руки бессильно скребли по полу, ощутимо задевая диванную ножку. Гермиона одной рукой поймала его ладонь, и он с силой, многократно умноженной судорогой, вцепился в её руку.

Наклонившись, Гермиона губами прикоснулась к его лбу — у него был жар, но, казалось, не столь интенсивный, как в прошлый раз.

Его глаза вдруг открылись — они были затуманены болью, но Гермиона была уверена, что он видит её, осознает происходящее. Её рука зарылась в его волосы, нежно гладя голову, массируя висок, на котором выступил холодный пот. Её губы на его лбу уже не мерили температуру, а дарили прохладный успокоительный поцелуй.

Барахтающийся в мареве водоворота обжигающей боли, Драко увидел её встревоженные глаза. Ему казалось, что сквозь них в него вливается что-то тёплое, трепещущая искрящаяся жизнь звала его, просила идти к ней, быть сильным. Ему хотелось протянуть руку, чтобы ухватить это тепло, спокойствие и безопасность. Боль стала меньше, казалось, она отступала… И Драко сдался. Он больше не мог терпеть это в одиночку. У него не осталось сил. И чтобы он ни говорил Грейнджер — он не хотел перестать надеяться. Он не хотел умирать.

Драко с силой сжал ладонь Гермионы. Она вздрогнула и поняла, что он принял её и её помощь. Он позволил ей видеть его таким — слабым и беззащитным. Но теперь он был не один. Он не должен проходить через это один. Никто не должен. Гермиона покрепче зажмурилась, силясь сдержать непрошеные слезы.

* * *

Она прятала улыбку, когда Драко робко и неуверенно пытался быть дружелюбным. Гермиона понимала, что для него было простым и естественным противостоять всему миру, а раскрыться перед кем-то — оказалось самым сложным и непривычным. И она ценила его попытки.

Драко не мог выразить своё принятие словами — казалось, он буквально не знал, как это делается. Зато он всячески пытался показывать его действиями. Он стал чаще бывать в той части дома, где находилась Гермиона. Он начал помогать ей возиться в саду. Его недоумение и ворчание, когда он пачкался после работы в земле и с растениями, крайне веселило её.

Гермиона выписала в мэнор половину министерской библиотеки, и по вечерам они вместе просматривали книги и делали заметки. Иногда, шутя и огрызаясь, или в пылу спора Драко мог схватить ее за плечи или за руку. А иногда даже по-дружески толкнуть в плечо.

Она не препятствовала этим проявлениям близости, боясь спугнуть его робкие попытки открыться. Боясь, что он опять отгородится. Однако все эти невинные прикосновения немного волновали Гермиону. Всё чаще и чаще жар смущения разливался по её щекам. Она невольно чувствовала, как кожа в месте, где Драко её случайно касался, потом ещё долго горела трепетным теплом.

Гермиона действительно переехала в мэнор, более того, так как Малфой и являлся её текущим заданием на работе — она практически не отлучалась из поместья, забрав из офиса все необходимые бумаги, а из библиотеки — книги. Она вычитала несколько рецептов седативных средств и теперь готовила зелья, выращивая недостающие травы в оранжерее поместья. В зимнем саду с панорамными окнами Гермиона организовала небольшую лабораторию, где варила свои настойки.

Драко помогал ей, искренне наслаждаясь возможностью чем-то заняться. После того, как он принял помощь Грейнджер, ему стало легче. Он останавливал себя, обрывая смелые, далеко идущие мечтания и планы, будто он обычный, нормальный человек. Он понимал, что у него нет будущего, и что она сейчас с ним исключительно из жалости и какого-то извращенного чувства долга, но ему было всё равно. Ему стало спокойнее с ней, теплее. Удивительным образом её присутствие облегчало его страдания во время приступов. Сейчас у него была странная жизнь, не сулящая ничего хорошего в будущем, но Грейнджер со своей жизнерадостностью, энтузиазмом и кипучей энергией наполняла смыслом, казалось, всё вокруг.

Даже Варнава с Трикси стали почти нормальными, их старческая деменция словно прекратила развитие. Втроем с Гермионой они очистили поместье от мусора, вымели паутину, выкинули всё, что было сломано. Она откуда-то притащила краску, заявив Драко, что красить стены они будут сами, вручную, и что это «трудотерапия».

Гермиона нарезала последний ингредиент для сегодняшнего зелья, когда, неловко повернувшись, столкнула локтем книгу, которую читал Драко. Они одновременно потянулись поднять книгу и тут же столкнулись лбами. Отпрянув с шипением друг от друга и потирая ушибленные места, оба неловко улыбнулись. Драко вдруг заметил невольный румянец смущения на её щеках. Он смотрел ей прямо в глаза, когда, повинуясь неясному импульсу, заправил выбившуюся из прически прядку ей за ухо. Он увидел, как расширяются её зрачки, делая глаза практически черными, и его бросило в жар. Ему показалось, что она задышала чаще. Он смог рассмотреть что-то бархатное, тягучее и манящее в глубине её бездонных глаз и ощутил, как её грудь вздымается от частого неглубокого дыхания.

Драко судорожно вдохнул, приоткрыв рот, с силой втягивая воздух в легкие. Гермиона, не удержавшись, бросила быстрый взгляд на его губы, и её зрачки расширились ещё сильнее. В её глазах мелькнул испуг, и она резко отвернулась, обдав его облаком взметнувшихся волос. Закашлявшись, чтобы замаскировать неловкость, она быстро ушла, пробормотав что-то про домовиков.