Тонкое искусство пофигизма (гет)

В гостиной повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов. У дверей, судорожно вцепившись в тесёмки белого передника, замерла горничная Таня — её пальцы побелели от напряжения. Бубенцов, прибывший среди ночи, скептически склонил голову, словно оценивая происходящее с высоты неведомого превосходства. Мисс Ригли подняла кружевной платочек, намереваясь осушить слёзы, но замерла в нелепой позе, будто застигнутая врасплох. Даже непреклонная Наина Георгиевна смотрела на Шаталина с непривычным для неё выражением — в её глазах читалась почти детская заворожённость.

Максим Викторович, не говоря ни слова, взял Жанну за руку и мягко вывел её на середину комнаты. Его движения были размеренными, почти ритуальными.

— По моей просьбе сюда прибыла Жанна Аркадьевна — мои глаза и уши в этом запутанном деле. Жанна, прошу тебя: расскажи всё как было. Ситуация взбудоражила всех, породила нелепые слухи… Не будем скрывать правду. Говори открыто, без утайки.

Пелагия скромно опустила взгляд, словно боясь стать свидетельницей чего‑то сокровенного. Жанна же нервно поправила очки — этот жест всегда выдавал её внутреннее беспокойство. Но возражать Максиму она не смела. Оставалось лишь подчиниться.

— Если вы считаете это необходимым, Максим Викторович, я расскажу, — произнесла она, с трудом сглатывая ком в горле. — Но сперва позвольте извиниться. Мне следовало разобраться раньше… Тогда невинный ребёнок остался бы жив, а Марья Афанасьевна избежала бы потрясения, едва не сведшего её в могилу. Лишь сегодня утром мне открылось кое‑что важное — и то не до конца…

Все присутствующие слушали её с напряжённым вниманием. Лишь Бубенцов стоял, подбоченясь, и взирал на блондинку с насмешливым любопытством. Воспользовавшись паузой, он негромко, будто размышляя вслух, изрёк:

— Жёны ваши да молчат, не повелеся бо им глаголати, но повиноватися, якоже и закон глаголет.

В этот миг блюститель порядка, замерший в дверях, едва заметно кивнул — вердикт был вынесен и услышан.

В подтверждение слов Жанны няня‑англичанка резко задрала ногу в шнурованном ботинке, но никто не обратил на это внимания. Все бросились оттаскивать Наину Георгиевну от Ижевской, которая, тряся бухгалтера за ворот, выкрикивала:

— Вынюхала, высмотрела, мышь! Да, я это сделала, я! А зачем — никого не касается!

Очки полетели на пол, затрещала ткань. Когда Наину Георгиевну наконец оттащили, на щеке у Ижевской алела свежая царапина.

Именно тогда начался настоящий хаос — тот самый «содом и гоморра», о котором предупреждала Жанна Аркадьевна.

Пётр Георгиевич неуверенно рассмеялся, пытаясь разрядить обстановку:

— Нет, Наиночка, нет. Зачем ты на себя наговариваешь? Снова оригинальничаешь?

Но его слова потонули в голосе Ширяева. Степан Трофимович, бледный от волнения, выкрикнул:

— Наина, но зачем? Ведь это страшно! Подло!

— Страшно? Подло? — перебила она с ледяной усмешкой. — Есть пределы, за которыми не существует ни страха, ни подлости!

Её взгляд пылал исступлённым огнём — в нём не было ни тени вины, ни раскаяния, ни даже стыда. Лишь экстаз и странное торжество. В эту минуту в облике Наины Георгиевны проступило нечто величественное, почти трагическое.

— Браво! — внезапно воскликнул фотограф, хлопая в ладоши с наигранным восторгом. — Я узнал! «Макбет», акт второй, сцена, кажется, тоже вторая. Те же и леди Макбет. Публика в восторге, вся сцена закидана букетами. Браво!

— Жалкий шут, бездарный писака! — прошипела она, сверкнув глазами. — Из искусства вас выгнали, и ящик ваш деревянный спасёт вас ненадолго. Скоро всякий, кому не лень, станет фотографом, и останется вам одна дорога — живые картинки на ярмарке представлять!

Пётр Георгиевич осторожно взял сестру за руки:

— Наина, Наина, опомнись! Ты не в себе. Я позову доктора.

Но в ответ последовал яростный толчок, едва не сбивший его с ног. Гнев разъярённой женщины обрушился на родственника:

— Петенька, братец ненаглядный! Ваше сиятельство! Что сморщился? Ах, ты не любишь, когда тебя «сиятельством» зовут! Ты ведь у нас демократ, ты выше титулов. Это оттого, Петушок, что ты фамилии своей стесняешься. «Князь Телианов» звучит как‑то сомнительно. Что за князья такие, про которых никто не слыхал? Если б был Оболенский или Волконский, то и «сиятельством» бы не побрезговал. Ты женись, женись на Танюшке. Эти вот не побоялись, а ты чего? Бери пример со старших! Будет княгиня тебе под стать. Только что ты с ней делать‑то будешь, а, Петя? Книжки умные читать? Женщине этого мало, даже недостаточно. На другое‑то ты неспособен. Тридцать лет, а всё бобылём. Сбежит она от тебя к какому‑нибудь молодцу.

— Чёрт знает что такое! — не выдержал фотограф, всплеснув руками. — Такие непристойности при посторонних, при всех нас! Да у неё истерика, самая натуральная истерика.

Брат мягко потянул Наину Георгиевну к дверям:

— Идём, Наина. Нам нужно с тобой поговорить.

Она расхохоталась — резко, почти истерично:

— Ну как же, непременно поговорить и слезами чистыми омыться. Как вы мне надоели со своими душевными разговорами! Бу‑бу‑бу, сю‑сю‑сю, — передразнила она, — долг перед человечеством, слияние душ, через сто лет мир превратится в сад. Нет чтобы девушку просто обнять и поцеловать. Идиот! Сидел по‑над просом, да остался с носом.

Донат Абрамович Сытников, давний партнёр семьи, прибывший незадолго до скандала, уже было раскрыл рот, но, увидев, как обращаются с его предшественниками, предпочёл промолчать. Однако и ему досталось:

— Что это вы, Донат Абрамович, сычом на меня смотрите? А вы? Максим, Жанна — чего так смотрите? Голубки, вы уж точно права не имеете! Максим Викторович — глава семьи, поглядите!

Она захлебнулась коротким, сдавленным рыданием и бросилась к двери. Все испуганно расступились, давая ей дорогу. На пороге Наина Георгиевна остановилась, окинула взглядом залу, на миг задержалась на Бубенцове (тот стоял с весёлой улыбкой, явно наслаждаясь спектаклем) и провозгласила:

— Съезжаю. В Москве буду жить. Думайте обо мне что хотите — мне дела нет. А вас всех, включая пронырливую Жанну Аркадьевну и самого благочестивейшего Максима Викторовича, предаю анафеме‑е‑е‑е!!!