Бог тумана (гет)

Ронан. Топология маршрутов

У любой нестабильной системы есть уязвимый узел. Обычно это человеческий фактор, паршивая пайка или нехватка вводных данных.

Свою жизнь я привык калибровать с допуском до долей миллиметра. Есть техническое задание, есть сопротивление среды, есть результат. Всё, что не укладывалось в формулу, я обычно отсекал как паразитный шум.

Но за последний месяц эта схема развалилась на куски.

Раньше вечер пятницы практически всегда означал для меня одно: быстрый шаг до автовокзала Парнелл-Плейс, билет на ночной экспресс и сон виском к холодному стеклу, пока автобус трясется через всю Ирландию на север. В Слайго, у подножия Бен-Балбена, среди запаха канифоли, шума прибоя и верстаков в мастерской, мне всё было понятно. Там я стоял на своей земле.

Теперь я ловил себя на том, что придумываю совершенно идиотские поводы остаться в Корке. То мне вдруг понадобилось лично перебрать распределительный шкаф для моста Святого Патрика — хотя с этим за полчаса справился бы наш младший техник Колм. То я оставался на выходные перепрошивать контроллеры под второй этап тендера. Я врал сам себе, прекрасно понимая: любую спецификацию я мог набросать дома за пару часов.

Дело было не в контроллерах. Дело было в Мэй, которая сидела через три стола от меня в нашем шумном опенспейсе.

Она была абсолютно несистемной. Стремительной, живой, переменчивой, как ветер над заливом.

Пока я сорок минут тяжело ворочал в голове одну фразу для разговора с поставщиками оптоволокна, Мэй успевала перехватить у кулера Каллана, обменяться колкостями с Шивон, на бегу объяснить Наташе из верстки раскладку по слоям и вернуться к себе со стопкой эскизов.

Люди рядом с ней загорались, вспыхивали. Для меня, человека, которому любое общение давалось с чудовищным скрипом и стоило киловаттов внутренней энергии, эта её легкость казалась невероятной. Рядом с Мэй мне не нужно было натягивать дежурную вежливую мину или мучительно выдавливать из себя шутки. Она брала весь внешний коммуникационный шум на себя. Будто закрывала меня тяжелым экранирующим кожухом от остального мира.

На летучках Каллан часто шумел так, что звенели жалюзи, требуя «сделать шоу, от которого столица подавится». Я в такие секунды по привычке втягивал голову в плечи, готовясь переждать ураган. Но Мэй просто сбивала его чрезмерную активность звонким смехом, выкладывала планшет и переводила бессвязный крик босса в четкие пункты ТЗ. А потом поворачивалась ко мне:

— Ронан, мы же вытянем этот градиент на воде?

И я просто кивал:

— Вытянем. Если разведем сигналы по разным фазам.

Мне безумно нравилось работать именно так. Мэй создавала воздух и смыслы, а я собирал под них жесткий, несокрушимый скелет из кремния и меди.

А еще она умела слушать. Внимательно. В среду Наташа чуть не разрыдалась над зависшим рендером: кадры сыпались, видеопоток выдавал артефакты, Каллан нарезал круги по коридору и матерился. Я не стал умничать и сыпать названиями кодеков. Просто подкатил стул, сел рядом и на пальцах — буквально на том, как две фуры пытаются одновременно втиснуться в узкие складские ворота на набережной, — объяснил девчонке, почему буфер памяти давится потоком.

Наташа вытерла слезы, заулыбалась и за три минуты убрала конфликт. А Мэй, стоявшая за ее спиной со своим вечным стаканом черного американо, посмотрела на меня так, словно я только что голыми руками удержал падающий мост:

— Боже, Маклафлин, как ты это делаешь? Я бы три часа билась лбом об стол, а ты за минуту всё разложил так, что пятилетний ребенок поймет!

Я тогда чуть отвертку из пальцев не выронил. Пробурчал под нос что-то глупое вроде «обычная компрессия» и поспешил скрыться за своим монитором, молясь, чтобы в полумраке угла никто не заметил, как у меня пылают уши.

С моей фамилией вообще всё вышло странно. В школе меня от нее корежило. Учителя окликали: «Маклафлин, к доске!», в колледже бубнили по списку, а потом, когда я после выпуска на два года застрял на верфи в Киллибегсе наладчиком судовой проводки, бригадиры сквозь рев дизелей орали: «Эй, Маклафлин, подай шину! Держи стропу!» Это всегда звучало как удар лома о ржавый борт траулера. Тяжелое, скрипучее клановое имя с севера: Mac Lochlainn, выходцы с фьордов, викинги, застрявшие в атлантических болотах. Я привык к нему, как к спецовке с въевшимся запахом соли и окалины.

Моя бывшая девушка, Шинед, терпеть не могла эту верфь. Она рвалась в Дублин — к стеклянным офисам, каршерингу, кофейням с овсяным молоком и жизни, где никто не ходит в просмоленных робах. И она была абсолютно права со своей стороны. А я не понимал, зачем мне бросать верфь, если я хотел пощупать силовые цепи живьем, понять, как ведет себя медь в штормовой воде, а не рисовать схемы в чистеньких симуляторах.

Когда она уехала в столицу, я искренне не видел повода расходиться: есть же поезда, автобусы, гостевые выходные. Я честно таскался к ней в Дублин по пятницам. Но меня душили эти каменные колодцы, я не умел поддерживать светские разговоры с ее новыми столичными коллегами, а она смотрела на мои сбитые костяшки и въевшуюся под ногти смазку с тихой досадой. Никаких измен или скандалов не было — Шинед была честным человеком. Она просто однажды на вокзале мягко сказала: «Ронан, тебе нужен твой ветер и железо, а мне нужна другая жизнь. Мы только мучаем друг друга». Я молча кивнул, сел в автобус и уехал. Но внутри прочно засело убеждение: я слишком неповоротливый, слишком тяжелый для нормальных отношений.

А две недели назад Мэй заглянула в мою сервисную накладную, увидела подпись Каллана под графой инженера и вдруг вслух протянула:

— Мак-лаф-лин…

У нее это получилось нараспев — мягко, с легким южным акцентом. Я тогда дернул плечом, натягивая манжет реглана:

— Грубо звучит. Как старый молот. Зови просто Ронаном.

Мэй склонила голову набок, смешно наморщила нос и посмотрела на меня снизу вверх:

— Ты что, с ума сошел? Вовсе не грубо. Очень красиво. В этом есть что-то такое… пахнет штормом, скалами и солью. Знаешь, порода. Можно я буду звать тебя иногда Маклафлин? Ну, когда ты особенно упрямо чинишь свои платы?

Я пробормотал: «Да, конечно», — и уткнулся в монитор.

Но с того дня, когда в опенспейсе раздавалось ее негромкое: «Эй, Маклафлин, глянь на секунду», у меня под ребрами каждый раз глухо и жарко ёкало. В ее голосе эта дурацкая фамилия вдруг перестала быть армейской кличкой.

С квартирой всё вышло еще более неловко. В Корке я первое время ночевал в дешевых комнатах возле вокзала. Но контракт нам продлили на год, надо было оседать всерьез.

Спросить у Мэй прямо, в каком районе она живет, я не посмел бы даже под дулом пистолета. Это казалось мне верхом наглости и бестактности. В голову лезла трусливая мысль про Шивон: эта язвительная бестия наверняка знала точный адрес Мэй вплоть до номера дома — они вечно о чем-то шептались на кухне за чаем. Но подойти с таким расспросом к Шивон? Я бы скорее согласился голыми руками закоротить трансформатор под напряжением. Стоило заикнуться — и к обеду вся контора, включая Каллана, полоскала бы меня с сальными шуточками.

Поэтому я просто включил логику и наблюдение. Я приметил, что утром Мэй никогда не выходит из автобусов, идущих из Южного сектора города, а по вечерам всегда сворачивает мимо моста Святого Патрика и поднимается по мощеным переулкам в сторону холмов Шэндон.

Когда я открыл сайт аренды, я хладнокровно отсек юг и восток города. И «совершенно случайно» нашел тихую мансарду в старом викторианском доме — ровно на три переулка выше по тому же склону холма.

Теперь, когда работа затягивалась допоздна, у меня был железный, не вызывающий никаких подозрений повод:

— Мне в ту же сторону, наверх. Дойду до поворота.

И каждый раз, когда она с улыбкой куталась в шарф и соглашалась, у меня внутри становилось тихо и спокойно.

Правда, сегодня перед самым уходом настроение мне подпортил корпоративный сервер. Я уже застегивал штормовку, когда терминал безопасности выдал серию предупреждений. Кто-то методично щупал наш шлюз. Это не было похоже на атаку в лоб — действовали аккуратно, через каскад арендованных прокси.

Я вернулся за стол, открыл логи и нахмурился. Целью взлома была не финансовая отчетность и даже не чертежи световых ферм. Запросы шли в закрытую директорию координации: графики полевых смен, распределение монтажников по секторам реки, персональные номера телефонов и адреса временного проживания выездных специалистов.

«Идиоты какие-то, — подумал я, набивая команду на блокировку подсети. — Мелкие субподрядчики наняли фрилансера, чтобы перехватить графики монтажа перед комиссией. Или дублинцы никак не успокоятся и вынюхивают, к чему придраться в сметах».

Обычное дело в нашем бизнесе: мелкий промышленный шпионаж, замешанный на чужой зависти. Я заблокировал внешний порт, скинул логи на флешку, сменил ключи шифрования и захлопнул ноутбук. Делов на три минуты.

Мэй уже ждала меня у стеклянных дверей, поправляя вязаную шапку.

— Готов, Маклафлин? — весело спросила она, толкая створку плечом. — На улице такой туман, будто реку вывернуло наизнанку.

— Готов, — отозвался я, натягивая капюшон и шагая следом за ней в сырую коркскую ночь.

Мэй. Плотность тумана.

Осень всё больше накрывала Корк своей гранитной сыростью, шумом реки Ли, запахом жареного солода и бешеным рабочим драйвом. Ноябрь здесь не засыпал, он жил на повышенных оборотах: низкие рваные тучи цеплялись за колокольню Шэндона, ветер с залива гонял по мокрой брусчатке побуревшие дубовые листья, а набережные по вечерам вспыхивали цепочками желтых отражений в черной воде. В этой сырой, просоленной непогоде было столько подлинности, что я впервые за долгое время снова чувствовала себя живой. В голове роились десятки идей для подсветки старых городских мостов, и мне хотелось браться за всё сразу — спорить о температуре света, пробовать оптику, чертить до темноты. Особенно теперь, когда рядом был Ронан.

— Эй, муза тяжелого машиностроения, притормози, — Шивон перехватила меня у кухонной стойки, протягивая горячую кружку с чаем. В её глазах плясали откровенно ехидные искры. — Вы с нашим великаном из Слайго сегодня уже третий раз закрываетесь в аппаратной. Бухгалтерия волнуется: вы там графики сводите или уже выбираете цвет занавесок для общего коттеджа?

— Шивон, отстань, ради бога, — я фыркнула, пряча улыбку за паром от кружки. — Мы выверяем тайминги включения для моста Святой Марии. Там проводка ровесница моей бабушки, если перегрузим линию, выбьет свет во всем квартале.

— Ага, — довольно закивала она, подперев щеку ладонью. — Только Ронан на всех остальных смотрит так, будто мы — помехи в радиоэфире, а когда ты заходишь, у него плечи опускаются и взгляд теплеет на пару тысяч люменов. Ты видела, как он на тебя на летучках косится?

— Он просто очень ответственный, — я почувствовала, как к щекам приливает предательский жар, и поспешила отвернуться к раковине. — И вообще, он потрясающий специалист. То, как он объяснил Наташе архитектуру видеопотока… я бы в жизни так не смогла. Я мыслю пятнами, светом, эмоциями, а он видит саму ткань вещей. С ним невероятно спокойно.

— Вот именно, дорогая моя, — тихо, уже без всякой иронии сказала Шивон, коснувшись моего локтя. — Спокойно. Ты за последние две недели наконец перестала вздрагивать от стука входной двери. Так что держись за своего инженера. Он надежный, как эта набережная.

Слова Шивон осели внутри теплым, греющим осадком. Она была права. Ронан находился рядом — надежный, молчаливый, закрывающий собой от лишнего шума..И всё же в этом таилась тонкая, уязвимая грань, от которой мне порой становилось щемяще неловко. В его вечерних сообщениях, где строгие графики нагрузок и фазовые сдвиги вдруг перемежались неуклюжими, короткими вопросами о том, поужинала ли я и не промочила ли ноги на объекте, сквозило столько чистой, бережной заботы.

Я понимала, чего ему стоит каждый такой шаг. Человек, привыкший жить в глухой изоляции своих плат и верстаков, делал это не ради флирта. Наверное, я действительно ему нравилась — глупо было закрывать на это глаза. Но я всеми силами старалась не концентрироваться на этом, чтобы не спугнуть ту тонкую рабочую ткань, которая нас связала. И главное — я чувствовала за него огромную человеческую ответственность. Больше всего на свете мне не хотелось ранить его неловким словом. Таких людей, как Ронан, не разменивают на легкомыслие.

А плоский темно-серый камень из Слайго теперь лежал на моем рабочем столе прямо на стопке кальки. Тяжелый, выглаженный штормовой Атлантикой океанский сланец. Каждый раз, касаясь его шелковистой прохладной поверхности, я вспоминала смущенный голос Ронана в полумраке паба: «Чтобы ничего не улетало».

Сегодня, когда мы вышли из офиса, город уже полностью утонул в вечерней темноте. Мы поднимались вверх по склону. Ронан, как обычно, шагал на полшага впереди, со стороны проезжей части, машинально прикрывая меня от холодных брызг из-под колес автобусов.

— Завтра надо настоять на полной замене кабеля, — негромко говорил он, натянув капюшон по самые брови. — Каллан хочет скрутки, но сырость съест медь за пару месяцев.

— Я сама с ним поговорю, — отозвалась я, пряча замерзший нос в шерсть шарфа.

— На меня он орет меньше.

Ронан тихо, коротко хмыкнул:

— На тебя он вообще не орет. Боится, что проект встанет.

Мы сделали ещё шагов тридцать вверх по крутому переулку, оставляя набережную внизу за спиной. Миновали витрину круглосуточной аптеки, вывеска которой тускло подсвечивала мокрый асфальт неоновым крестом, прошли мимо старой булочной — сквозь запертые жалюзи оттуда всё ещё едва уловимо тянуло теплым духом остывающего подового хлеба и сухой муки.

​Подъём становился круче, шаги отдавались в узком каменном коридоре домов коротким эхом. И ровно на повороте к лестничному пролёту всё изменилось. ​Нас накрыло в считанные секунды. Это не было похоже на обычный коркский дождь. Туман поднялся от реки мгновенно — плотный, тяжелый, почти осязаемый. Фонари на той стороне улицы в секунду превратились в блеклые, размытые шары, а затем и вовсе исчезли в молочной белизне.

Звуки выключило, как по щелчку тумблера. Гул машин, плеск воды о быки моста, далекий шум центра — всё смолкло, будто мир за пределами двух метров от нас просто стерли ластиком.

Ронан замер у каменного парапета, озадаченно оглядываясь:

— Вот это прижало… В Слайго туманы рвет ветром с океана, а этот висит, как звукоизоляция на студии. Видимость — метра три.

Он стоял, хмурясь и вглядываясь в белое марево — абсолютно земной, понятный, пытающийся найти физическое объяснение плотности воздуха.

А я застыла, чувствуя, как по затылку и плечам пробегает знакомый, тонкий, вибрирующий холодок.

Эйрвин

Этот туман не был сырым — плотная взвесь вокруг пахла не речной тиной, а озоном, первым снегом и древней горной тишиной. Я почти физически ощущала тяжелый, текучий купол, сомкнувшийся над нами.

В памяти вспыхнули его слова: «В нем нет яда, на который слетаются Слуа. Его мысли просты, как вода. И, похоже, они целиком крутятся вокруг тебя».

И сейчас присутствие Эйрвина не несло угрозы. Это не было предупреждением. Древняя сила стояла за нашими спинами, наблюдая, и сквозь плотную молочную завесу я чувствовала ее немое, спокойное одобрение. Словно туман специально отрезал нас от остального города, очерчивая безопасный круг.

Я посмотрела на Ронана снизу вверх. На его мокрую штормовку, на тяжелые ботинки. Обычно мы молча расходились вон там, у развилки под фонарем: он каждый раз говорил, пряча глаза, что ему надо подниматься выше по склону, делая вид, будто наши пути просто случайно совпали на эти полмили.

​Мы поравнялись со знакомым перекрестком. Ронан уже по привычке начал сбавлять шаг, собираясь неловко кивнуть на прощание, но я мягко тронула его за рукав:

​— Мой дом совсем рядом, вон за тем поворотом. Проводишь до подъезда?

​Ронан на долю секунды опешил — я заметила, как дрогнули его плечи от неожиданности, — но тут же собрался и коротко кивнул:

​— Конечно. Пойдем.

​Мы завернули в узкий переулок и поднялись по каменным ступеням к моему дому. Над массивной дубовой дверью тускло светил желтый фонарь, выхватывая из тумана чугунную ковку.

— Спасибо, что проводил, — я улыбнулась, доставая из кармана ключи.

— Завтра в девять на объекте?

— В девять, — кивнул он. Он уже переступил с ноги на ногу, собираясь развернуться и пойти вверх к своей мансарде, но вдруг задержался, будто вспомнил какую-то мелочь: — Да, кстати. Мэй.

— Что?

— Я сегодня перед уходом шлюз чистил, — он засунул руки в карманы куртки, говоря привычным, глуховатым и абсолютно спокойным рабочим тоном. — Кто-то со вчерашнего вечера четыре раза пытался вломиться в нашу общую директорию. Сканировали порты с подменой IP.

Я замерла. Рука с ключами опустилась. Металл больно впился в ладонь.

— Куда именно ломились? — мой голос прозвучал глуше, чем обычно.

— В расписание выездов и базу личных контактов, — Ронан пожал широкими плечами. — Графики полевых смен, локации, телефоны техников. Видимо, дублинские смежники или субподрядчики пытаются выяснить, кто ведет ключевые участки, чтобы сбить расценки перед вторым этапом. Я сменил сертификаты, перекрыл внешний доступ и обновил правила фаервола. Так что не бери в голову, всё чисто.

Он коротко, смущенно улыбнулся одними уголками губ:

— Спокойной ночи, Мэй. До завтра.

— Спокойной ночи… — еле слышно вытолкнула я.

Ронан повернулся и мерным, тяжелым шагом растворился в белом молоке тумана. А я осталась стоять на пороге.

Я не сделала шага к двери. Пальцы судорожно сжались вокруг ключей.

Весь уют, вся безопасность, всё тепло последних недель рассыпались в ледяную пыль за одну секунду.

«Графики выездов. Локации. Контакты выездных специалистов».

Каким субподрядчикам есть дело до расписания полевых смен? Зачем конкурентам знать, на каком именно мосту и в какие часы будет стоять на набережной дизайнер?

В сознании тут же возникли тяжелые, предостерегающие слова Эйрвина: «Он находится в петле собственных мыслей».

А что, если тот, кто стоял под моими окнами, не ушел насовсем. Он просто сменил тактику — и теперь затягивал свой узел через сервер агентства, вычисляя, когда я окажусь у реки одна в темноте.

Туман вокруг крыльца больше не защищал. Он осел на плечи ледяным саваном.