Кипелов при дворе царя Ивана Грозного (джен)

Дорога — если это вообще можно было назвать дорогой — извивалась меж стволов, то ныряя в тень, то выходя на редкие прогалины, где ветер выглаживал наст до стеклянного блеска. Валерий держался в седле, устало прислушиваясь к тяжёлой тишине, которая наступила после громкой катастрофы. Вороной переставлял ноги неспешно, но уверенно, и подковы тихо похрустывали по насту.

Адреналиновый прилив от бешенной скачки наконец-то спал. И в этой сдержанной, почти церковной тишине тревожные мысли начали терзать утомлённое, полусонное сознание Кипелова.

Слова Бомелиуса, сказанные над пропастью, теперь звучали громче любого землетрясения. «Не верь Радомыслову… человек ли он?» — обрывки фраз цеплялась за нервы, как репей за шерсть. Но стоило Валерию ухватиться за них, как тут же всплывали другие эпизоды: он снова увидел перед собой тот миг в ущелье: каменный двуглавый орёл и огненный столб над ним. Но ярче всего в памяти стояло не пламя. Стояло лицо царя, когда он увидел могущество придворного мага.

У Ивана Васильевича в тот момент случился искренний испуг, с которым он спросил: «Ты… ты знаешь, что это?!»

Отсюда вытекал логичный вывод: царь до этой ночи не видел, чтобы Бомелиус колдовал всерьёз, мощно и разрушительно. При дворе маг держался осторожно, словно музыкант, который играет только те мелодии, что нравятся хозяину.

И Валерий понимал почему. Показать монарху истинную силу — значит немедленно стать для него угрозой. А уж для царя, у которого подозрительность родилась вперёд него, любой человек с реальным могуществом превращался в потенциального врага. Потому Бомелиус и существовал при дворе в удобной маске: врач-алхимик, тонкий знаток трав, иногда — «звездочёт», а также вежливый собеседник, который умеет дать дельный совет, но никак не способен противостоять сотне верных бердышей. Управляемый. Полезный.

И, надо признать, эта стратегия работала — Бомелиус находился в очень привилегированном положении — до последних событий.

Странно было другое: при всей своей отталкивающей наружности в разговоре чародей показался Валерию мягким, усталым человеком. Таким, что искренне жалеет о своей досадной неудаче. Он говорил как врач, который хотел поступить по совести, искоренить хвори, которые постепенно сводят царя с ума и тянут страну в пучину хаоса.

Но так ли он чист? Стоит ли верить его зловещему предупреждению о князе Радомыслове? Валерий не знал.

Эта ночь запутала его окончательно. Он не мог оценить свой поступок: да, он излечил царя противоядием. И этим спас множество людей от ночного хищника. Но вместе с тем он, возможно, похоронил последнюю надежду Ивана Васильевича на «лучшее будущее», мечту о сильном наследнике, процветающей стране. Но если бы он не вмешался... как бы исказилось с годами представление царя-кровопийцы о добре и всеобщем благе?

Доведя себя до болезненной тяжести в висках, Кипелов смирился с мыслью: царя вовсе нельзя спасти. Его судьба стать великим собирателем русских земель, а затем совершить ряд досадных ошибок. После него придёт слабый наследник, а затем наступит смутное время, которое Россия переживёт, чтобы вновь воспрянуть словно феникс из пепла. Так задумано и того не изменить. Не потому, что Валерий вдруг стал фаталистом. А потому, что он понял механизм — грубый, страшный, но работающий: мироздание возвращает «как надо», если слишком борзо увести реку истории в сторону.

И как бы ни было гадко от этой мысли, в ней была и странная опора: значит, его миссия выполнена. Он вернул естественный ход вещей — тот самый ход, нарушение которого могло перекосить всю дальнейшую историю человечества.

Если следовать этой странной логике, теперь «реки времён» должны вернуть его назад. По крайней мере, Валерий надеялся на это. Но надежда была зыбкой, безосновательной — она держалась буквально на пустоте. Где написано, что его вернут в своё время? Кто ему это обещал? Никто.

Кроме князя Радомыслова.

Но и тут имелась опасная оговорка: помочь — не значит довести дело до конца. Никаких гарантий успеха князь не давал. Он говорил так, как говорят опытные люди: достаточно уверенно, чтобы тебе стало легче, и достаточно расплывчато, чтобы потом нельзя было предъявить претензии.

Теперь Валерий уже не мог доверять опальному князю. Бомелиус очень умело посеял в нём зёрна сомнения — и они, зараза, тут же проросли. Каждое воспоминание о Радомыслове теперь обрастало вторым смыслом: зачем он так легко решился помочь? Что он получает, помогая? Лгал ли он?

От этого тревожного роя мыслей лёгкое недомогание в висках переросло в полноценную головную боль. Кипелов выругался про себя — без слов, одним дыханием — и на эмоциях развязал поясную сумку. Пальцы на морозе слушались хуже, чем обычно: кожа на них будто стала чужой, деревянной.

Он достал хрустальный шар.

Сфера лежала в ладонях тяжело и холодно, как кусок льда, только лед этот жил: внутри, в глубине стекла, едва заметно переливалось слабое фиолетовое мерцание — будто там бушевала крошечная гроза. Валерий несколько мгновений смотрел на шар, не решаясь заговорить. Смешно: он, человек сцены, умеющий говорить перед тысячами, сейчас подбирал слова для стеклянного изделия.

А что, если получится вернуться без помощи Радомыслова? — подумал он. — Можно попробовать вообще больше не связываться ни с кем из этой тёмной эпохи. Что если попросить о помощи только его — хрустальный шар?

Он поднёс сферу к губам и произнёс тихо, но отчётливо:

— Я выполнил своё предназначение, я вернул естественный порядок вещей. Верни меня назад!

Шар вспыхнул фиолетовым заревом — ярко, неожиданно, до рези в глазах. Мерцание внутри разлилось, закрутилось, и в глубинах стекла начал проявляться пейзаж: утро, снег, светлеющее небо. Валерий увидел самого себя — зябнущего в олимпийке поверх мериносового свитера. Увидел, как он подходит к краю взгорья и смотрит вниз на Москву шестнадцатого века. Тот самый первый шок: город, которого быть не должно, ушедшая эпоха, в которую невозможно попасть, и чувство, что тебя вырвали из собственной жизни.

— Ты не понял меня, — сказал он уже жёстче. — Мне нужно не в начало пути, а домой. В мой приток. В моё время.

Шар мигнул фиолетовым — один раз, коротко. И погас, оставшись лишь едва заметно мерцать.

Это мерцание словно говорило: «Ничем не могу помочь».

У Валерия было желание разозлиться — по-настоящему, до крика. Швырнуть шар далеко в чащу, чтобы он ушёл в снег, в корни, в темноту, и больше никогда не видеть ни фиолетового света, ни этих игр с судьбой. А потом — вдавить пятки и мчать куда глаза глядят, лишь бы освободиться от этой тягостной тревоги.

Но он был артистом слишком долго, чтобы позволять эмоциям вылезать наружу. Сцена учит простому: ты можешь умирать внутри, но лицо должно держать роль. И Валерий, стиснув зубы, воспротивился сиюминутному порыву ярости.

Он снова поднёс шар к лицу и произнёс:

— Князь Радомыслов, услышь меня!

В самой глубине хрустального шара пошёл тонкий фиолетовый дымок. Привычное мерцание дрогнуло, потянулось, сплёлось в овал — и внезапно у шара появилось лицо.

Князь Радомыслов смотрел прямо на Валерия, так, будто стоял рядом, в двух шагах, только вместо воздуха между ними была хрустальная толща.

— Валерий, — произнёс князь и даже чуть кивнул, будто приветствуя знакомого в прихожей, а не разговаривая через кусок магического минерала. — Доброй ночи. Хотя, конечно, в нынешних обстоятельствах «доброй» её назвать затруднительно.

Валерий открыл рот, собираясь высыпать на него весь мешок накопившихся вопросов, но Радомыслов поднял ладонь, и жест этот был категоричным, не терпящим пререканий.

— Я знаю, — спокойно сказал он. — Знаю, что ты видел, что слышал и куда ходил. Не удивляйся: я наблюдал за происходящим через шар. Всё, что с тобой случилось прошло передо мной как на ладони.

Слова прозвучали так буднично, словно речь шла о погоде: «вчера было пасмурно, сегодня яснее».

Валерий сжал шар сильнее. В груди возникло премерзкое ощущение, будто тебя не просто ведут, а ещё и разглядывают, как экземпляр в кунсткамере.

— Значит… ты видел и разговор с Бомелиусом, — с трудом выговорил он.

Лицо в шаре на миг потемнело: не от злости — от раздражения, которое князь явно не считал нужным прятать.

— Бомелиуса? — повторил Радомыслов с таким оттенком, будто говорил про надоедливую муху. — Да. И потому прошу: не верь ему. Он говорит убедительно — это его призвание. Он привык, что его слушают и боятся. А теперь он зол. Зол не на тебя и даже не на меня — на жизнь. Его «кормушка» при царе рухнула, и он ищет, на кого бы повесить собственное унижение. Оттого и выдумывает, путает причинно-следственные связи, и трактует всё так, чтобы самому казаться жертвой.

Радомыслов произнёс «кормушка» с лёгким презрением — словно брезгливо коснулся грязной монеты на рынке.

— Но он сказал… — начал Валерий и осёкся, поймав взгляд князя: тот будто бы заранее знал, какие именно «он сказал» сейчас прозвучат.

— Он много чего сказал, — оборвал Радомыслов. — И часть даже будет похожа на правду. Это самый опасный сорт лжи: когда в ней достаточно истины, чтобы додумать остальное и заставить уверовать.

Лицо в шаре сделалось тверже, собраннее.

— Впрочем, — добавил князь уже ровнее, — я не намерен вести эту беседу через стекло. Разговор будет долгий. Тебе нужны ответы, мне — чтобы ты понял: что происходит и что мы можем сделать дальше. Я всё объясню при личной встрече.

Он чуть наклонил голову, как человек, делающий окончательный вывод.

— Встретимся там же, где и в прошлый раз.

Кипелов кивнул и промолчал. В груди поднималась тяжёлая, липкая недоверчивость: слишком мало ясности. И всё же трезвая мысль пробилась сквозь эмоции: у него действительно нет выбора. Если он хочет вернуться в своё время — а это желание не тускнело ни на минуту — ему всё равно придётся идти к Радомыслову. Другого пути он не знал.

Валерий поднял глаза на тёмный лес, на холодный месяц, висящий над чёрными кронами, и заставил голос звучать ровно.

— Я приду, князь, — сказал он, стараясь, чтобы слова не выдали ни сомнений, ни внутреннего сопротивления. — Но… я совершенно дезориентирован после ночной вылазки. Лес здесь одинаковый, дороги путаются. Как мне добраться до той речки? Я не уверен, что найду место…

— Не тревожься, — ответил князь. — На этот раз я позабочусь о твоём пути.

В глубине шара шевельнулся фиолетовый отсвет — как будто чары коснулись не только стекла, но и самой ночи вокруг.

— Дай коню волю, Валерий. Не тяни повод. Не командуй. Он сам принесёт тебя куда нужно. Это недалеко.

Сказано было так, словно речь шла о привычной ямской хитрости — «лошадь дорогу знает», — но в этой простоте чувствовалась магическая уверенность: не «может быть», а «так и будет».

Валерий коротко кивнул.

— До скорого, князь.

— До скорого, — отозвался Радомыслов.

И лицо его растаяло, распавшись на фиолетовые прожилки, после чего в шаре вновь оказалось уже привычное мерцание.

Валерий убрал хрустальную сферу в сумку и продолжил сидеть в седле, не делая ни единого движения, нервно ожидая от коня любой выходки. Вороной же стоял спокойно, дышал ровно, и озирался на пар, который облачками выходил из его ноздрей. Минуту ничего не происходило. Лес молчал.

И вдруг конь сам подался вперёд.

Не резко — сначала шагом, уверенным, деловым. Потом рысью. А ещё через несколько мгновений вороной ускорился так, что Валерий вынужден был глубже сесть в седло и инстинктивно обхватить шею животного. Конь нёсся сам, будто кто-то незримый держал перед ним путеводную нить, а он следовал.

Тропы извивались, как змеи под снегом. Вороной выбирал повороты без колебаний: налево — где темнее, направо — где наст крепче, в обход бурелома — и снова вниз, по узкой колее, которая человеческому глазу показалась бы просто случайной вмятиной.

Валерий озирался: мимо проносились скрюченные ветви, пересекающие холодный месяц в небе, как чёрные царапины на стекле. Иногда ветки звонко били по кованным наплечникам: природа напоминала, что человек здесь — гость, да ещё и не самый желанный.

И вот — едва прошла минута, может две — в разуме у Кипелова проснулось узнавание. Здесь он уже был. Вот этот косой пень у обочины. Вот эта сломанная сосна, похожая на поднятую руку. И — главное — дорога пошла вниз, под гору, туда, где должна быть мелкая речка.

Деревья начали расступаться, словно раздвигали занавес перед сценой. Тьма поредела. Впереди обозначилась опушка — место, где лес обрывается и воздух становится шире.

И Валерий увидел знакомую картину: узкая речушка, схваченная тонким льдом. Слева у самого бережка распластался вековой дуб — широченный, морщинистый, как древний колосс, который пережил не одну власть и не одну зиму. Рядом, наискось перекидываясь через русло, лежал простой дощатый мост — без изящества, зато с упрямой надёжностью.

Конь сбавил ход сам — так же уверенно, как набирал скорость, — и остановился у опушки, будто выполнил приказ и теперь ждал дальнейших распоряжений.

У дуба уже был человек.

Облокотившись на шершавый ствол, стоял князь Радомыслов — тёмная фигура на белом снегу. Он выглядел расслаблено, но в каждом его жесте, том как он себя несёт, чувствовалась естественная уверенность, как у хозяина в своём имении.

Увидев Валерия, князь выпрямился и вышел навстречу. Ладонь поднялась в приветственном жесте — спокойном, почти дружеском, но с особым, аристократическим достоинством. Кипелов также молча поприветствовал его в ответ.

Валерий спешился, мягко соскользнув с седла, и, взяв повод, подвёл коня к ближайшей сосне. Несколько раз обернув ремень вокруг шершавого ствола, он привязал животное и погладил его по шее, успокаивая после ночной дороги.

Оглянувшись в сторону речки, Кипелов заметил, что близится утро: тонкие перистые облака почти растворились в бледнеющем небе, и месяц, еще недавно такой яркий, теперь едва угадывался на посветлевшем фоне. А высоко впереди, словно прямо над головой князя, уже довлела своим холодным светом крупная утренняя звезда.

— Я чувствую в тебе противоречивые мысли, — произнёс князь. — Заверяю тебя: буду честен и отвечу на все вопросы. Теперь у меня нет причин что-то умалчивать.

Валерия несколько напрягал расслабленный и одновременно уверенный тон Радомыслова. Но, тем не менее, он попытался подстроиться и спросил, полушутя, полусерьёзно, лишь бы рассеять тягучую неловкость:

— Сколько тебе лет, князь, если не секрет? Только честно.

— С каких пор считать? С тех пор как я выступил под именем Владимира Радомыслова? Или с самого начала? — тон князя продолжал быть весёлым. Почему-то казалось, что он собирается отпустить шутку, но в его ясных глазах не было ни задора, ни радости. Валерий не понимал его посыла и не знал, чего сегодня стоит от него ожидать.

— С самого начала, — ответил Кипелов.

— Ты знаешь, Валерий, — заговорил князь, вдруг став почти серьёзным, — я и сам не знаю. Не потому, что не умею считать, а потому, что не понимаю, с какого места начинать счёт. Здесь я живу под именем, которое тебе известно. Но есть и другие места, где я тоже есть — под иными лицами, под иными именами. И в твоём веке тоже. В разных странах, в разных краях. Почти в каждой эпохе у меня есть своё имя, своё лицо. Таких имён — сотни. И меня будто сотни. Но каждый из них… это всё равно я один. Цельный. С едиными мыслями, с одной памятью. Я как… как…

Радомыслов задумчиво защёлкал пальцами, пытаясь подобрать подходящее слово.

— Как целый легион, — помрачнев, закончил за него Кипелов.

— Точно, — широко улыбнувшись, подтвердил Радомыслов, — Как целый легион. Я один, но при этом меня много. И вот как тут можно посчитать время, Валерий, скажи на милость? Например, прямо сейчас я успешный адвокат в солнечной Калифорнии летом 1976 года. Приятнейшее место. А ещё, точно в этот час я тружусь в типографии, тоже в будущем 1708-году. Делаю великое дело: создаю первый в России печатный календарь. Увлекательнейшее и полезное занятие, не находишь?

Радомыслов улыбнулся ещё шире и в этой улыбке промелькнула издевательская нотка. Впервые за всё время своего путешествия Кипелов испытал страх. Но вовсе не тот страх, который был во время схватки, погони или сражения. Это был страх иной, липкий и по-настоящему «стрёмный», как в детстве, когда ночью боишься посмотреть в темнеющий дверной проём спальни. Как ни странно, он не испытывал такого отвратительного чувства, даже когда выслеживал демона возле кровати ребёнка. Но здесь, в этом синеватом свете на стыке ночи и утра, Кипелов видел в князе вовсе не рычащего уродливого демона, а кого-то гораздо более сложного, древнего и могущественного. Того, о чьём истинном имени он даже страшился подумать, не хотел подпустить эту мысль, изо всех сил избегал этой мысли, хотя подсознательно уже понимал с кем ему довелось общаться.

— Я понял каков ты, — едва слышно, с пересохшим горлом заговорил Валерий. — Получается, ты действительно с самого начала знал о том, что произошло с царем?

— Да, знал, — непринуждённо улыбнувшись, ответил князь. — Но реки времён выбрали для этого дела именно тебя, и именно тебе суждено было исправить ход вещей. Я бы мог пойти вместе с тобой, но есть одна загвоздка…

Радомыслов поёжился, словно опять подбирая подходящие слова, а затем продолжил:

— Понимаешь, Валерий… — произнёс он и его тон вновь стал более серьёзным. — Если объяснять словами, понятными в твоей православной культуре, то любой настоящий царь — это «божий помазанник». Иными словами, его власть дарована высшими силами, замыслом мироздания. Это не значит, что он хороший человек, или — пуще того — святой. Нет. Ни в коем случае. Просто он одна из тех фигур, которые творят историю человечества. Он как ключевой персонаж в большой игре…

— И? — вопросил Валерий, когда Радомыслов замолк. — В чём загвоздка?

Князь тяжело вздохнул, будто устал от этих расспросов и нехотя продолжил:

— Не буду вдаваться в подробности почему так вышло, но ни я, ни моя свита не могут напрямую влиять на законных правителей. Это очень старая, древняя договорённость.

— Договорённость? Договорённость… с кем? — переспросил Валерий, чувствуя, как ужас из подсознания пытается пробиться к его разуму. Сердце всё ещё билось ровно, но будто работало в холодных тисках. Он старался держать себя в руках.

Радомыслов лишь располагающе улыбнулся, словно говоря: это не относится к нашему разговору.

— Я хотел бы сбросить груз с твоих плеч, Валерий, — вновь начал князь, меняя тему. — Ты поступил абсолютно правильно, избавив царя от вампирской сущности. Бомелиус мог тебя запутать, но он лишь смертный ворожей, которому случайно открылась ясная картина будущего. В отличие от него, мне известно то, что могло случиться, оставь ты царя вампиром.

— И что же? — выдавил Кипелов сквозь зубы.

— Представь: законный правитель огромной страны, вопреки высшему замыслу, становится нежитью и при этом остаётся на троне. Это такой поворот истории, который ломает и меняет всё. Само по себе подобное событие настолько чудовищно, что тянет за собой целую цепь новых — ещё более ужасных. Не стану пускаться в богословские рассуждения и скажу прямо: ты разрушил идеальные условия для рождения наследника — того, кто стал бы… м-м… антихристом. По крайней мере, именно так его называют в твоей православной культуре.

Кипелов схватился за голову, пытаясь оставаться в конструктивном русле, но куда там:

— Что конкретно ты видел? — спросил Валерий.

— Кажется, я слишком много обрушил на тебя сразу, — сказал князь. — Объясню проще, как всё должно было пойти дальше. Монарх-вампир и его законная жена, Мария Темрюковна, дали бы стране плод своей странной любви — наследника, которому при обычном ходе вещей суждено было умереть во младенчестве, не прожив и двух месяцев. Но природа, наполовину вампирская, наполовину человеческая, не позволила бы царевичу умереть. Василий вырос бы, взошёл на трон и правил бы, поначалу даже хорошо. Три года. А потом совершил бы то, что в твоей православной традиции зовётся началом апокалипсиса. Со всеми последующими бедствиями. И, к несчастью, апокалипсис не остался бы в пределах одного этого притока времени — он разлился бы дальше и поглотил все реки. Но… не теперь. Ты всё исправил. Так что ни к чему предаваться скорби и тревоге. Повторю ещё раз: ты поступил правильно.

Валерий старался осознать сказанное, но поверить и «уложить» в разуме такое было сложно даже после всего пережитого.

— Должен признаться тебе, Валерий — мрачнея, продолжал Радомыслов, уставившись в сторону леса. — В моей помощи был некий… как бы это сказать… корыстный интерес… Такой ранний конец человечества мне совсем, совсем невыгоден. Случись он в столь дремучей эпохе, то следующие века просто бы не начались. Всё бы прервалось: не родились будущие поколения, не погибли, не умерли от старости…

Радомыслов перевёл взгляд на Кипелова и сказал, не сводя глаз:

— А это значит, что души новых грешников не достались бы мне, — сухо и мрачно подытожил князь. — Ты вылечил царя и этим совершил огромное, невероятно важное доброе дело. Но ты одновременно послужил и моим интересам. Если выражаться поэтически, так уж вышло, что это тот случай, когда небеса и преисподняя вместе поют рок-н-ролл. Столь ранний конец никому не нужен.

Поднялся резкий холодный ветер. Он возник внезапно, будто из ниоткуда, как по кнопке «включить». Потоки воздуха со снегом растрепали волосы Валерия, закололи глаза, которые не смели моргнуть. Где-то вдалеке встрепенулась и взмыла ввысь тёмная стая каркающих птиц, чей покой так бесцеремонно нарушила зимняя стихия. Птицы кружились, постепенно расширяя круг, и через секунду начало казаться, что ими усыпано всё тёмно-синее небо.

Не отрывая взгляд от Радомыслова, Кипелов нащупал верхнюю гарду меча, затем схватился за рукоятку и с лязгом выхватил оружие из ножен.

— Изыди, — хрипло выдавил из себя Валерий, но его голос потонул в ветре и утробном карканье зимних птиц.

— Ох, вот только не надо этих эмоциональных сцен, — закатив глаза, воскликнул Радомыслов. — Что ты собираешься делать этим ножичком? Не смеши. Бороться со мной — как сражаться с тенью. Уничтожишь её — и останешься один под беспощадным солнцем. Ты зря тревожишься, Валерий.

Впервые в жизни Кипелов старался не встречаться взглядом с собеседником. Он замкнулся и инстинктивно попятился на безопасное расстояние.

— Понятно, — вкрадчиво и холодно ответил он князю. — Приму к сведению. Однако я здесь не для задушевных бесед. Мне удалось выполнить то, чего хотели от меня реки. И теперь, как ты говорил, они должны вернуть меня обратно. Мне нужно знать: как это будет? И когда? Что сделать, чтобы этот момент наступил?

— Да, ты блистательно выдержал испытание, посланное тебе реками времён. И будь уверен, я выполню обещание помочь тебе вернуться домой. Однако перед этим я прошу тебя трезво и внимательно выслушать моё предложение.

— Мне не нужны никакие предложения. Я здесь, чтобы узнать, как вернуться в своё время. И только, — сухо и напряжённо сказал Валерий.

— Тем не менее, выслушай, — мягко настоял Радомыслов. — Ты не единственный, кого призывали реки. В разных притоках и в различных веках иногда происходят события, требующие возвращения естественного порядка вещей. Для этого дела избираются лучшие из лучших, те, кому благоволит удача, те, кто награждён талантом. Переход происходит также, как и в твоём случае — в кризисный для избранного момент.

Князь замолчал, многозначительно взглянув на Кипелова, застывшего в позе, готовой занести меч для удара.

— Дойдя до конца, эти избранные крайне редко отказывались от моего предложения, — продолжил мысль Радомыслов. — Так вот: я даю тебе возможность присоединиться к моей свите. Стать больше, чем просто человек.

— Звучит сомнительно, — с нескрываемой неприязнью ответил Валерий. — Кем же я буду, примкнув к этой самой свите?

— Ты сам волен решать, кем себя считать, — сказал князь, пожимая плечами. — Можешь драматично и простодушно думать, что стал верным сыном зла. Но я не зло, а часть равновесия. Ты обознался в своих догадках, Валерий: я вовсе не тот ужасный персонаж, о котором в твоём веке снимают пугающие фильмы. Молва обо мне скиталась по миру тысячелетиями — из уст в уста, из предания в предание. Её переписывали в рукописях, пересказывали шёпотом у огня, пока со временем она не исказилась почти до неузнаваемости. Я был лишь прототипом для сказателей древности. Тем самым, чей след остался в каждой культуре, но был описан по-разному. Если будешь мыслить шире, отринешь догмы, то поймёшь: моё предложение — это логичный, единственно верный выбор. Ты обретёшь истинную свободу, доступную лишь избранным и самым достойным личностям. Освободишься от человеческих оков: старости и смертности… Только представь каково это: шагать через время, перепрыгивать годы, выбирать любые времена. Чувствовать дыхание деревьев, впитывать силу звёзд и понимать непостижимый смысл волчьей молитвы, что обращена к полной луне.

— Не хочу представлять. Однако мне интересно: кто же эти достойные личности, которые согласились на твоё щедрое предложение?

— Лучшие из лучших. Некоторые из них сейчас со мной, помогают мне после исхода из вотчины. Они могут быть здесь, и одновременно жить свои жизни там… в других притоках времени. Выбирать самые приятные годы, перебирать пути развития собственной судьбы, проходя её снова и снова.

Пальцы князя издали сухой щелчок, и лесная опушка ожила. Тени между стволами пришли в движение, отделяясь от ночи. Сперва Кипелов решил, что ему видится игра света, но вскоре сумрак проступил человеческими фигурами. Они выходили из черноты, окружая поляну: кто-то направился к могучему дубу, кто-то застыл на месте, а несколько теней шагнули дальше, встав за спиной Радомыслова. Двое же, будто наиболее смелых, подошли ещё ближе — по обе стороны от князя.

Кипелов разглядел коротко стриженную девушку, что заняла место справа от Радомыслова. Он не знал её имени, но абсолютно точно видел её когда-то давно, в каком-то старом чёрно-белом фильме. Он смутно помнил сюжет: что-то про сбежавшую принцессу и пронырливого журналиста. Вскоре удалось разглядеть и мужчину, приближающегося слева.

Увидев лицо, Кипелов не смог скрыть изумления. Не смотря на длинную боярскую шубу и отсутствия бриолина, Элвис был бесспорно узнаваем — будто ожившая картинка с классического постера.

Князь развёл руки в стороны, словно представляя Кипелову всех собравшихся:

— В каком бы возрасте они ни приняли моё предложение, с этого мгновения им навсегда остаётся двадцать семь. Ни старше, ни младше. Я давно пришёл к мысли, что для человека это совершенный возраст. Почему именно так — уволь, не стану утомлять тебя подробностями… Но ответь откровенно: разве ты сам не захотел бы вновь обрести здоровье двадцатисемилетнего?

— Здоровье двадцатисемилетнего это хорошо, — задумчиво потирая подбородок, ответил Валерий. — Но ведь в этом предложении есть и твоя выгода, верно? Почему такие хорошие условия? Тебе недостаточно душ других почивших грешников?

— Ты не так понял, — возразил князь. — Это дар не для каждого. Он уготован лишь тем, кому благоволят реки времён. Тем, кто отмечен немыслимой удачей свыше. Держать при себе таких людей — значит приумножить и свои дела, и свою силу. Соглашайся, Валерий. Ты зря страшишься. Я не потребую бумаг, подписанных кровью. Это всё выдумки. Поступим по старой русской традиции — широко поклонись мне — и получишь все богатства, новый уровень мышления и существования. Сможешь быть в сотнях мест и времён одновременно, испытывать разные судьбы, жить как не жил никогда. Это дар для самых достойных. Возможность избежать конца. Ни смерти, ни старости, ни ограничений! Все, кого ты здесь видишь, однажды поверили, что есть такая свобода. Свобода истинная. И теперь они вечны. Поверь и ты…

Ветер стих, обнажив тишину. Даже карканье мельтешивших в небе воронов стало каким-то глухим, бесконечно далёким. Кипелов молчал и тёмные фигуры вокруг него застыли в ожидании.

— Ответь же мне, Валерий. Ты веришь, что есть свобода? — нарушил безмолвие Радомыслов.

Странное дежавю не отпускало Валерия: сквозь речь князя проступали мотивы, до боли близкие его собственным, когда-то спетым песням. Эти фантомные отголоски преследовали его с первого дня погружения в этот мрачный век. Оглядываясь на пройденный путь, он видел их судьбоносными знаками, тонкими нитями, что выводили из тупиков. И сейчас, прислушиваясь к себе, Кипелов вновь ощущал их незримую помощь — словно сами реки времён подсказывали путь.

— Я верю, что есть свобода, — медленно ответил Валерий, припоминая давние слова. — Она есть, пока жива мечта. А я смотрю на твою свиту и вижу лишь серые тени с вечно молодыми лицами, словно застывшими в воске. Они явились к тебе по одному щелчку пальцев, как послушные псы, готовые припасть к ногам хозяина. В них нет свободы. Нет настоящей жизни. Нет мечты. Это видно по их глазам… Прости, но я вынужден отказаться от твоего щедрого предложения. Я слишком старый пёс, чтобы поддаться такой дрессировке.

Снова воцарилось безмолвие на фоне далёкого карканья. Кипелов сильнее обхватил рукоять меча, готовый к абсолютно любому развитию событий. Сюр был доведён до абсолюта и теперь мог сорваться во что угодно, даже в кровавое месиво.

Но реакция князя была на удивление спокойной:

— Ну не ты первый, не ты последний. Что тут поделаешь? Однако я разочарован, — произнёс Радомыслов с таким будничным спокойствием, словно ему подали дурной кофе. — Ты отвергаешь великий дар, отвергаешь возможности, за которые всякий был бы готов отдать что угодно. И называешь это свободой? Нет. В тебе нет свободы воли, ты слаб и пленён рабскими догмами.

— Называй это как хочешь, — ответил Кипелов.

Напряжённая пауза возникла вновь.

— И… что дальше? — испытывая дикое напряжение, нервно спросил Валерий. — Ты убьёшь меня или сначала превратишься в ужасного монстра? Или сделаешь что-то ещё более чудовищное?

Радомыслов хмыкнул.

— Ты ждёшь какого-то огненного представления? — недоуменно вопросил он. — Зачем мне тебя убивать? Ты сам себя убил, когда отказался. Длина твоего существования смехотворна. В моих представлениях ты как подёнка, которая живёт сутки. Собственно, как и любой другой человек. Смысл убивать подёнку, которая в своей зашоренности даже не способна осознать великую щедрость моего предложения?

Кипелову хотелось ответить хлёстко. На языке вертелись слова о том, что он не предаст свои взгляды и свою веру, что ни за какие дары не станет частью тёмной свиты, что силен не тот, кто может себе многое позволить, а тот, кто может от многого отказаться. Он желал высказаться, но не стал. Не смотря на происходящее безумие, Валерий всё ещё надеялся отправится домой, увидеть родных, встретиться с друзьями. И возможность разозлить древнее могущественное существо явно не увеличивало его шансы на возвращение. Кипелов выбрал разумную и сдержанную дипломатичность. Максимализм никогда не был чертой его характера, даже в юности.

— Что-ж, надо как-то заканчивать это дело, — вздохнул Радомыслов. — Осталось поставить на место последнюю деталь, чтобы всё пришло к естественному порядку вещей. Ты должен вернуться в своё время.

Радомыслов хлопнул себя по местам, где обычно бывают карманы, и не обнаружив их, спросил у окружающих:

— Кто-то прихватил с собой часы?

Ответом было молчание.

— За что не люблю эту эпоху — ни у кого нет часов, — произнёс князь, будто смутившись. — Но не беда, выход всегда есть.

Князь медленно обернулся к речке, будто увидел в ней решение и направился к самому берегу. На ходу князь чуть шевельнул кистью — не приказал, не позвал, а именно пригласил: ленивым, мягким движением, каким хозяин дома предлагает гостю проследовать в соседнюю комнату, где его ждёт нечто важное.

Валерий остался стоять ещё на одно короткое мгновение. Меч в руке уже не казался ни защитой, ни угрозой, а выглядел глупым и посторонним предметом — театральным реквизитом, вынесенным на сцену не в той пьесе. С тяжёлым внутренним сопротивлением Кипелов двинулся за князем.

Тёмные фигуры у берега расступились бесшумно, точно раздвигаемая ветром занавесь. Валерий изо всех сил старался не смотреть на них. После всего увиденного ему уже не хотелось лишних подтверждений тому, что происходящее окончательно вышло за пределы человеческой меры. Он держал взгляд на спине Радомыслова, на широких складках его тёмно-фиолетовой одежды, на белёсой полоске снега у кромки замершей воды. Но боковое зрение — предательское, злое — всё же выхватывало отдельные лица, и от этого становилось не по себе.

Кому принадлежали эти черты? Откуда в памяти всплывало это болезненное узнавание? Один профиль — сухой, орлиный — напоминал изображения с учебников, другой, с характерным тяжёлым подбородком, походил на какую-то старую кинохронику, третье лицо, женское, слишком правильное и слишком спокойное, будто сошло с пожелтевшей фотографии из журнала прошлого века. Валерий не желал проверять себя. Он лишь крепче стиснул зубы и отвёл взгляд к речке, ощущая то дрожь под лопатками, то дурную, почти похмельную апатию.

Радомыслов подошёл к самому берегу замёрзшей речушки и остановился. Здесь лёд был тонок, сиз, матов, как дешёвое оконное стекло. Под ним угадывалась неподвижная вода, тёмная до черноты. Князь стоял задумчиво, чуть наклонив голову, словно вслушивался не в лес, а в нечто гораздо более дальнее, за пределами человеческого слуха. Потом он перевёл взгляд на небо.

Орды воронов ещё были там. Князь долго всматривался в это мрачное мельтешение, а затем поднял руку и указал пальцем вверх.

— Иди сюда, мой хороший, помоги мне, — сказал он ласково, почти нежно, тем голосом, каким иной человек подзывает любимую собаку или ребёнка.

Из мельтешащей стаи немедля отделилась одна птица. Она сорвалась вниз так быстро, что Валерий сперва увидел не самого ворона, а лишь чёрную черту, падавшую с неба. В следующую секунду черта стала птицей: крупной, лоснящейся, с тяжёлым клювом и жёсткими, как металлические пластины, крыльями. Ворон летел прямо к Радомыслову, без всякой опаски, будто не подлетал к человеку, а возвращался на законное место.

Он сел князю на плечо аккуратно, даже почтительно, только едва качнув ткань одежды когтями. Крылья сложились. Чёрная голова повернулась сперва к хозяину, потом — к Валерию. В маленьком блестящем глазу не было птичьей туповатости; напротив, там мелькнуло что-то деловитое, понимающее и до неприятного осмысленное.

Радомыслов слегка склонил голову к птице.

— Подай голос и разбей этот лёд на реке, он мне мешает.

Ворон раскрыл клюв.

Крик его оказался вовсе не похож на обычное карканье. Звук вышел короткий, утробный, но такой силы, что ударил по слуху, как выстрел в тесном каменном своде. Валерий невольно зажал ладонями уши и скривился. То же сделали и несколько фигур из свиты; даже самые дальние из них дрогнули. Один лишь Радомыслов остался недвижим, как будто это оглушительное рявканье было для него тихой домашней музыкой.

Ворон крикнул во второй раз.

Теперь Валерий уже видел следствие этого крика. По тонкому льду, покрывавшему речку, пошли трещины — сперва одна, тонкая, будто процарапанная иглой, потом ещё, и ещё. Они разбегались от берега к берегу с пугающей поспешностью, образуя белёсую сеть.

Третий крик был сильнее прежних.

Лёд не выдержал. Он лопнул от сокрушительной звуковой волны. Тонкие пласты с хрустом осели, провалились, разошлись в стороны. Обнажилась вода — чёрная, спокойная, отражавшая тёмное небо и медленный вальс вороньей стаи. От речушки дохнуло сыростью и тиной, запахом глубины, которую слишком долго держали под студёной крышкой.

— Когда-то давно на этом месте стояла старая водяная мельница, — сказал князь, не отрывая взгляда от воды. — Той мельницы давно уже нет, но колесо от неё всё ещё лежит на дне этой речушки. Оно-то нам и поможет.

Он сделал рукой вальяжный, почти ленивый пас снизу вверх, будто приподнимал невидимую штору.

Вода откликнулась сразу. По ней прошла волна, затем другая. В тихом русле, где ещё мгновение назад была одна неподвижность, началось тяжёлое бурление. Из глубины поднялась муть, вспухли пузыри, и вдруг что-то огромное, тёмное, бесформенное толкнулось снизу. Ещё секунда — и речка вытолкнула наружу старое мельничное колесо.

Оно всплыло вертикально, неестественно, словно мёртвый исполин медленно поднимался на ноги со дна. Над водой показался полукруг обода, вторая половина скрывалась в реке. Колесо было громадно. Дерево почти сгнило, всё покрылось тиной, склизкими водорослями и чёрными нитями донной грязи. От лопастей мало что осталось — обломки, труха, жалкие, растрёпанные рёбра. И всё же в его плачевном облике сохранялось что-то упрямое, гордое: вещь давно перестала служить человеку, но ещё не согласилась вернуться в лоно природы.

Валерий смотрел на колесо со странной смесью тревоги и сонной отрешённости. Всё происходящее так далеко ушло от привычного мира, что перестало ужасать по-человечески и начало восприниматься как дурной, чрезмерно яркий сон, где чудовищное и нелепое существуют рядом, не требуя объяснений. Он уже не пытался искать рациональную опору. Внутри было пусто и гулко, как в каменном доме после пожара.

Радомыслов поднял обе руки и стал медленно делать ими круговые движения. Колесо в воде повиновалось: сперва дёрнулось, затем тяжело, нехотя пошло против часовой стрелки. Старая древесина стонала и скрипела. Вода бурлила вокруг. Одна из сгнивших спиц внезапно хрустнула, отломилась и, вместо того чтобы упасть, стала крутиться сама по себе в противоположную сторону — в своём движении она напоминала некое подобие часовой стрелки.

Всё это длилось недолго, но показалось Валерию бесконечным. Колесо ворочалось, спица-стрелка бежала ему наперекор, и от этого зрелища веяло не старой мельницей, не рекой и не русским лесом, а чем-то совсем иным — каким-то чудовищным подобием часов, заведённых не человеком, а ошибкой мироздания.

И вдруг — всё остановилось. Разом, резко. Колесо застыло, спица тоже. Вода вокруг ещё несколько мгновений дрожала кругами, потом и она успокоилась. Только где-то высоко продолжали каркать вороны.

Князь смотрел на колесо и «стрелку» пристально, почти сердито. Сначала в его лице отразилось недоумение, потом оно потемнело, брови сошлись. На лице Радомыслова возникло не превосходство, не насмешка и не снисходительность, а настоящая, искренняя озадаченность.

— Ничего не понимаю… — проговорил он медленно. — Часы показывают мне не на твой век, а на то утро, когда ты впервые появился в этой эпохе. Так быть не должно. Так… никогда ещё не было.

— Хочешь сказать, что даже у тебя не выходит вернуть меня назад? — спросил Кипелов.

— Чушь! — воскликнул Радомыслов и на его лице впервые проявился гнев, — Вспоминай то утро! Часы не могут просто так указывать на него. Что ты видел? Может было нечто странное?

— Да всё было странное! — вспылил Валерий в ответ. — Всё произошедшее это сплошное «странное». Сначала этот чёрный всадник, который вывел меня из леса. Потом вид на древнюю Москву…

— Постой-ка! — перебил его Радомыслов. — Какой ещё черный всадник?

— Когда я поднялся и начал звать на помощь, мне навстречу вышел человек в чёрной мантии, с капюшоном, на вороном коне. Он и вывел меня к взгорью, где я увидел город. — коротко объяснил Кипелов.

На лице Радомыслова отразилось искреннее удивление.

— Валерий, я наблюдал за тобой через шар с самого начала. Там не было никакого чёрного всадника. Ты шёл, покачивался, что-то кричал, а затем вышел к границе леса, — сказал князь.

— Я видел то, что видел, — уверенно заявил Кипелов.

Радомыслов на мгновение замолчал, глядя на одежду Валерия, а затем расплылся в широкой улыбке:

— Как интересно! Как интересно! — восторженно протянул он.

Князь на секунду прервался, будто собираясь с мыслями, после чего продолжил:

— Реки времён дарили тебе удивительную удачу, и потому ты выходил целым из любой беды. Но даже они не могли придумать, как вывести человека из глухого безлюдного леса — человека растерянного, сбившегося с пути и одетого совсем не по погоде. Откуда в таком гиблом месте мог явиться знак, способный указать путь к спасению?

— Я не понимаю… — ответил Кипелов.

Князь снова заулыбался.

— Часы показывают на то самое утро, потому что реки времён просят спасти тебя, — Радомыслов взялся за край вороной накидки Кипелова, словно демонстрируя её владельцу. — Ты и есть тот чёрный всадник, Валерий. Это казус времени, поворот петли, который наступает прямо сейчас. В лесу я не видел никого, кроме тебя, потому что там и не было никого другого. Был только ты. В двух ипостасях.

— Выходит… мне нужно вернуться в то утро и показать самому себе путь из леса? — спросил Кипелов не столько для ясности, сколько пытаясь уложить эту мысль у себя в голове. — И… что потом?

— Потом случится великая случайность, — ответил князь. — Событие, через которое реки времён вернут тебя домой. Но запомни: всё должно произойти именно так, как ты это помнишь. И не дай себе прежнему узнать тебя. Это может обернуться непредсказуемыми последствиями. В тёмном лесу собственный двойник страшнее даже чёрного всадника. Потому надвинь капюшон ниже.

— Я понял, — коротко и сухо ответил Валерий. — Что делать дальше?

— Оседлай коня и иди к воде, — сказал Радомыслов, жестом указывая на речку. — Твой скакун должен ступить в воду и омочить копыта. Дальше мы поможем.

Валерий не ответил. Только коротко кивнул — не князю даже, а самому себе, как кивают перед тем, как войти на сцену в последнем акте, где уже поздно спорить с замыслом пьесы. Меч он медленно опустил, ещё миг подержал в руке, потом, стараясь не делать резких движений, вложил в ножны. Сталь ушла в кожаное лоно с сухим, неприятным шорохом.

После этого он повернулся и пошёл обратно к сосне, где ждал конь. Ему вновь пришлось пройти мимо людей из свиты Радомыслова. Хотя людьми он их считал очень условно.

Приспешники князя стояли не кругом и не строем, а как-то особенно — словно нарочно держались в тени деревьев и тяжёлых, нависающих ветвей. Одни прятались у сосновых стволов, другие замерли на краю светлеющей поляны, и бледный предутренний свет лишь слегка касался их лиц, отчего они казались не живыми людьми, а старинными изваяниями.

Валерий упорно не смотрел на них.

Он чувствовал их присутствие, взгляд вечно молодых мертвецов. Ему казалось, что стоит только повернуть голову, задержать взор хотя бы на секунду, и он непременно узнает ещё кого-нибудь. Увидит лицо, которое знает весь мир, лицо из винтажных афиш, книг, хроник, школьных учебников, старых виниловых обложек. Кипелову не хотелось думать о том, что многие кумиры его молодости могли согласиться на такую сомнительную сделку. Это знание разбивало сердце.

Он смотрел только вперёд: на вороного, на сосну, на тёмное пятно седла.

Конь стоял смирно, но беспокойно поводил ушами, кося глазом в сторону речки. Белый пар размеренно выходил из его ноздрей. На крупе и на шее ещё блестели мелкие снежинки, не успевшие растаять.

— Ну что, брат, — пробормотал Валерий, и собственный голос показался ему чужим, сипловатым. — Пора идти дальше.

Пальцы, озябшие и неуклюжие, с первого раза не послушались. Верёвка, которой повод был обвит вокруг сосны, будто нарочно затянулась туже. Валерий стиснул зубы, поддел узел ногтем, потом рванул сильнее — и, наконец, отвязал коня.

Он проверил подпругу, подтянул ремень, пригладил ладонью сбившуюся попону. Затем положил руку вороному на шею — просто на миг, без всякой цели. Под жёсткой шерстью перекатывалось тёплое, сильное тело, настоящее, живое. Это ощущение неожиданно подействовало успокаивающе.

Сев верхом, Валерий пустил коня к речке.

На берегу по-прежнему стоял князь Радомыслов — неподвижный, как человек, которому незачем торопиться, ибо время для него не течёт, а лежит раскрытой книгой. За ним, полукольцом, серели фигуры свиты. Они будто сливались с утренним сумраком, составляя с ним единое вещество.

Валерий чуть поторопил коня.

И тогда он услышал шёпот.

Сперва ему показалось, что это ветер, цепляющийся за сосновые иглы. Потом — что шумит собственная кровь в висках. Но нет: звук шёл оттуда, из полутени, где стояли те, кто собрался вокруг Радомыслова. Не громкий, не внятный, даже не хор, а какое-то едва уловимое перешёптывание множества голосов, лишённых возраста, пола, дыхания.

— Иди к воде... — шелестело справа.

— Иди к воде... — повторяло слева.

— Иди к воде... Иди к воде... Иди к воде... — тянулось впереди, будто сама тьма у берега училась говорить человеческими словами.

Кипелов невольно передёрнул плечами. Он не поднял глаз, не посмотрел на шепчущих, но от этого было ещё хуже: когда не видишь источник звука, воображение неизменно дорисовывает лишнее. Ему чудилось, что губы у этих силуэтов почти не движутся, что слова выползают сами собой из теней под их ногами, из складок одежды, из утреннего инея на ветках деревьев.

Он крепче взял повод и повёл коня дальше.

До берега оставалось несколько шагов. Вороной замедлил ход, осторожно опуская копыта на подтаявшую, вязкую кромку.

Конь фыркнул, почуяв сырость.

— Ну, ну, — тихо сказал Валерий.

И конь шагнул в воду.

Скакун тотчас дёрнул ушами и недовольно, с обиженной хрипотцой, фыркнул ещё раз: вода у берега была ледяной, и тёмная рябь разошлась вокруг передних ног животного. В тот же миг в речке что-то тяжело, скрипуче шевельнулось.

Прогнившее мельничное колесо, до сих пор недвижно торчавшее из воды, снова пришло в движение.

Сперва медленно — так медленно, что можно было подумать, будто это зрительный обман, игра полусвета на сгнившем дереве. Но нет: одна жалкая, почерневшая лопасть с явным усилием пошла вниз, другая поднялась наверх. Колесо вертелось против часовой стрелки, как и прежде, и от самого этого направления в движении веяло чем-то глубоко неправильным, нарушающим ритм самой природы.

Вода вокруг него забурлила, замутилась. На поверхность пошли пузыри, донная грязь поднялась серыми клубами, словно река начала вспоминать всё, что веками держала в себе.

Колесо ускорялось.

Сначала это выражалось лишь в том, что скрип сделался непрерывным. Потом уцелевшие части лопастей начали хлестать воду резче, с сухой яростью. Из-под почерневших, обросших слизью обломков во все стороны полетели брызги. Они выстреливали короткими дугами, как искры от огромного точильного камня, только искры были водяные, серебристо-серые в сумрачном свете.

Валерий зажмурился на миг, когда одна холодная капля ударила его в щёку.

Но, открыв глаза, он увидел нечто ещё более странное: брызги больше не падали обратно в реку. Они висели в воздухе.

Сотни крошечных капель — мельчайшая водяная пыль — остановились на полпути, словно кто-то взял и отменил для них земное тяготение. Они дрожали, мерцали, ловя слабый свет предутреннего неба, и медленно плыли, сбиваясь в странные подвижные узоры.

Одна капля проплыла у самого лица Валерия. Он даже успел увидеть в ней, в её крошечной округлой выпуклости, перевёрнутый мир: тёмное небо, белёсую полоску берега, собственное искажённое лицо под капюшоном.

Капли начали приближаться.

Сперва неторопливо — будто с любопытством. Они тянулись к нему со всех сторон, описывая ленивые окружности, как рой насекомых в тёплый вечер. Затем их движение стало согласованным. Вода закружилась вокруг Валерия, вокруг его головы, плеч, конской шеи, образуя прозрачное, шевелящееся кольцо.

Вороной занервничал, затоптался, снова резко фыркнул, но не дёрнулся. Казалось, и животное, и человек попали в тот предел, где испуг уже бесполезен и остаётся только наблюдать.

Капель становилось всё больше.

Они слетались к нему со всей речки, от взбаламученного колеса, от чёрной поверхности воды, даже, кажется, из сырого воздуха над берегом. Скоро Валерий уже видел не отдельные брызги, а целые водяные нити, прозрачные спирали, вихри. Они полностью окружили его и закрутились быстрее, быстрее, быстрее — в каком-то бешеном, лишённом музыки вальсе.

Он перестал различать берег.

Исчез Радомыслов.

Пропали фигуры его свиты.

Не стало леса.

Перед глазами было одно лишь непрерывное мельтешение воды — светлой, тёмной, серебристой, чёрной, как если бы кто-то взболтал в исполинском хрустальном шаре целую реку и теперь эта река носилась вокруг, ища выход.

Звуки тоже начали уходить.

Сначала пропало карканье воронов — словно его отрезали ножом. Затем исчез шёпот свиты. Последним отступил даже скрип старого колеса. Остался только шум воды — какой-то всеобъемлющий, яростный, как из обрушившейся плотины.

Слабый предутренний свет ещё пробивался сквозь этот бешеный хоровод. Вода дробила его, резала, комкала в серые клочья.

Потом и света стало меньше.

Воды сделалось так много, что она уже не выглядела прозрачной. Она уплотнилась, почернела, превратилась в движущуюся мглу. Валерий больше не видел даже собственных рук. Не понимал, открыты ли у него глаза. Не различал, стоит ли ещё конь под ним или оба они давно сорвались в бездонную глубину.

Шум нарастал, тьма сгущалась. И вскоре мечущихся брызг стало столько, что они заслонили собою всё сущее.

Наступила абсолютная тьма.