Эстель из белого города (джен)

Память Эстель — цветные камни. Горсть самоцветов, утекающих сквозь пальцы. Целая сокровищница алмазов, рубинов, изумрудов и просто осколков цветного стекла. Всё, что Эсти могла — раз за разом набирать полные пригоршни, любоваться недолго, и отпускать обратно, вниз. Двигаться в странном, лёгком, непредсказуемом и местами неловком танце между горами своих сокровищ. Ловить баланс, когда блики отполированных граней слепили глаза. Она давно научилась улыбаться своей странной жизни.

* * *

После возвращения из смерти-сна — и правда затянувшегося дольше, чем любой период отдыха ранее — Эстель сумела выполнить давнюю мечту. Само собой после того, как повидалась со всеми многочисленными знакомыми, без неё скучавшими и во внезапной сохранности решившими убедиться лично. У линны, впрочем, для бесед с ними — иногда голоса сородичей становились обвиняющими — тоже был отличный смущающий аргумент — подборку эскизов она оставила при себе. Несмотря на попытки некоторых свои рисунки изъять, раз, по их словам, "не пригодилось".

Закончив с необходимым, Эсти обнаружила, что родичи её вполне освоились. Можно было поспорить о спокойствии наступивших времён, но линны научились справляться с жизнью самостоятельно — и получалось у них не так кошмарно, как боялась Эстель. Сама она смогла, наконец, перебраться из шумной подземной Линнеи. Обосновалась в Айли. Иногда, конечно, навещала и столицу, и не её уже Вессель, и Страж — извечно быстрый, летящий куда-то, переполненный жизнью и буйной магией. Но постоянный дом её теперь был на отдалённых территориях Ойлис.

Мэйли, как обещал, отдал ей здание старой мельницы — и за несколько лет оно превратилось в настоящий ботанический сад. Растения жили под крышей, на опорных конструкциях, снаружи... За номинальную ограду, на территорию деревни, правда, не выходили. Несмотря на прежний скепсис хозяйки, в саду нашлось место и целебным, и сырьевым травам, но декоративных всё равно оставалось больше. Часто — редких. Друзья линны вовсе не затруднялись привозить ей семена и черенки из своих путешествий. Например то дерево, с двулопастными листтями, так красиво золотящееся по осени. Эсти оставалось только гулять между бесценными посадками, любоваться на пару с Мэйли цветениями и листопадами, да за погоду в Айли слегка контролировать.

Времени на осмотр сокровищ своей памяти у неё оставалось вдоволь. Особенно ранней осенью, когда аромат спелых яблок, белые глаза звёзд на ясном сине-чёрном небе, не умолкшие ещё на зиму цикады и юркие бесстрашные тени в траве пробуждали Эсти от анабиоза новой размеренной жизни. Линна забиралась повыше, на самый верх старой каменной стены, позволял ветру играть с волосами, а сама погружалась внутрь. В чертоги памяти, хранилище самоцветов. Эстель могла поднять любой, покрутить в руках, присмотреться внимательнее к игре света — и увидеть прошлое.

Чаще всего воспоминания попадались хорошие. Местами жизнеутверждающие, иногда подводящие итоги чему-то, забавные и просто светлые. Эсти помнила как линны, окончательно осмелев и вспомнив об исследовательском азарте, занялись изучением своих соседей. И старых, вроде стихиалей, и новых, включая все разновидности людей. Заодно и генофонд расширили — никто теперь не стал бы спорить, что существует другой вид, настолько богатый в плане разнообразия форм.

Взывали к полученному наследию линны, впрочем, далеко не всегда. Крейн не забыл старого замысла — и увёл свою общину под землю, в город поодаль от Линнеи. Обещал не выпускать наружу до тех пор, пока наследие древних не будет усвоено полностью. Многие общины последовали его примеру. Из совершенно других побуждений — но это Эсти находила незначительным. Конечно, лично она продолжала любить поверхность — но понимала, что это всего лишь очередной виток в жизни подземной расы.

У сородичей хватало линнов, способных вовремя напомнить о возможности возвращения. И если сейчас Крейн занимался поисками совершенства, Альви закрывал дыры в образовании сообщинников, а Ириэ погрузилась в мир самоцветов — то и пусть. Даже забавно вышло — линны, вынужденные посменно подниматься на поверхность, в полузабытые, поросшие мхом крепости, сочинили множество страшных историй о влиянии леса на их организмы.

Гостей в садах Эстель поубавилось. На поверхности, не считая сторожевых застав, осталось только несколько некрупных приграничных деревень — включая Айли — да население Стража. И то, последнее заметно уменьшилось, разбавилось древними, стихиалями и людьми. Эсти старалась уважать выбор товарищей, и во время визитов в Линнею старательно избегала темы своего надземного существования. Мэйли рядом прятал смех в кулаке.

Помнила Эстель и историю Инайрис. Линны Теллиа не могли не отличиться — и пришли к собственному, оригинальному решению. Ничуть Эсти не удивившему. Сначала, почти сразу после своего возвращения, линна обнаружила на письменном столе, под крышей старой мельницы, знакомо выглядящий конверт. И пол дня в ужасе шаталась по деревне под ничуть не сочувствующие комментарии Мэйли. Ей очень не хотелось вновь вступать в гнетущую переписку, но открыв-таки, спустя несколько часов, письмо, она поняла, что волновалась зря.

Тели в привычно вежливой манере извинялся за прошлую настойчивость. Говорил, что почувствовал, наконец, разницу, о которой говорила Эстель и понял, почему она была права — а также выражал готовность начать поиски чего-то, подходящего именно ему. Новых писем с того раза не приходило, но линна, несмотря на эпоху, в целом оставалась в курсе последних новостей, и что-то настолько крупное, как предприятие Тели, пропустить не могла.

Линны Инайрис и раньше мало походили на сородичей, об этом знали все. После перехода большинства общин в подземные города различия эти только усугубились. Так что Теллиа собрал своих товарищей, за ночь поднялся с обжитого места — и ушёл на юг. Вплотную к Выжженным землям образовалась ещё одна новая страна.

Пустынных мастеров, разбивших на бесплодных землях оазисы, ковавших великолепные мечи и не пренебрегавших дарами земных недр людские народы так и прозвали — Мастерами. С бывшими родичами Инайрис скоро наладили торговлю, а кроме того установили посредничество с Топью. И гостям в посещении не отказывали — несмотря на хорошо обороняемые границы. Кажется, улыбнулась Эстель, перекатывая в пальцах необработанный кварц, миграция пошла им на пользу.

В момент осиротевший Зегит — гордый самобытный город на берегах Великих озёр — впал в запустение. Пустыня вернула себе окраины, сады вышли из под контроля, заполонив дворцы, остановились соляные прииски. Вид бывшей общинной столицы навевал тоску. Но прошла пара лет — и помимо ветра по заброшенным улицам пустились в дорогу разведчики человечества, жадные до всех представляющихся возможностей. Город легко принял новых поселенцев.

Люди быстро закрепились в его стенах, назвали новообретённый оазис Гэшатом и, конечно, не забыли связаться с Линнеей. Все остались в выигрыше. Эстель не о чем было печалиться — такие перемены можно было считать закономерными. К тому же, новый облик города не был плох — а если уж пробирало желание увидеть старый Зегит — память услужливо подталкивала к ногам линны соответствующий самоцвет.

Эстель покачала головой, обходя яркий камень — осень требовала заглянуть ещё во множество закоулков в сокровищнице. Вот, например. Яркая голубая звёздочка с белыми и золотыми прожилками. Если повернуть под определённым углом — заблестит нежданным зелёным.

Крейн и Вестэ чаще других навещали линну в Айли. Но обычно — по одному. Голубой камешек помнил случай, когда товарищи изменили устоявшейся традиции. А вдобавок время выбрали, когда Мэйли по делам Ойлис в столицу отлучился. Главы общин с хитрющими лицами окружили Эсти, заманили на холм у опушки леса и половину ночи расспрашивали о забытом было в суматохе Белом городе. Немало сил потратили. Разговоры о городе давались линне всё также непросто — память сотрудничать не спешила, кое-как уловленные образы не хотели складываться в слова, а те — вылезать из горла.

Товарищи, видимо, что хотели всё равно узнали. Потому что Вестэ с лёгкой досадой махнул рукой, заявив, что в его интересы подобные материи не входят. А вот Крейн согласиться с другом не соизволил — зато, предвкушающе ухмыльнувшись во весь рот, пообещал однажды город этот навестить. И Эстель в нём показаться. Что-то тихое и весёлое в линне в ответ забурлило, засмеялась сотней невидимых щекотных искорок. Кажется, ей хотелось увидеть, как именно старый друг выполнит обещание — и подождать она была готова.

Особое место в хранилище линны занимали камушки, хранившие образы близких ей сородичей. Камни Крейна, Мэйли или Альви на эту особо хранимую полку пока ещё не попали — а вот Вестэ Кэнт расположился вплотную.

Линны жили долго. Почти бесконечно. Их природа позволяла справляться и с неизбежными переменами, и с багажом опыта. Но, как показало время — до определённого предела. Речь шла не о тех линнах, которые гибли. Такое случалось, и Эстель так и не смогла понять, рождаются они вновь линнами, переходят в другие расы, выбирают индивидуально, или находят третий путь. Случалось по-разному. Но и живые линны иногда переставали справляться.

Первым об этом заговорил Фидэ. Он много тысячелетий вёл насушенную жизнь, и со времён первого пробуждения пережил многое — создание общины, её раскол, переформирование, две войны, немало личностного роста и без счёта потрясений средней тяжести. У него издавна было много помощников и сменщиков, но на одном из межобщинных советов он появился лично, поднялся ближе к концу и заявил, что вовсе слагает с себя полномочия. Уходит на покой.

Община Ноллио назвала его старейшиной, отвела дом поодаль от суеты, снабдила всем необходимым и желанным — позволила отойти в сторону. Замедлиться, насколько хочется, выдохнуть спокойно, забыть о делах, погрузиться в размеренное затихающее существование, полное приятных мелочей.

Многие линны первых поколений последовали за Фидэ. Начиная с Ниири. Кто-то из новых старейшин так и замер, будто в смоле, в бесхитростном существовании. Эсти была уверена — случись нужда, многие из них скинут сон и смогут вернуться на время в строй. Ценой чего-то, само собой. Такие линны не возражали против редких визитов — Мэйли вот раз в десятилетие отправлялся к матери.

Но некоторые уставали сильнее. И, оставшись наедине с собой, возвращались к первородной стихии. Становились камнями, старыми деревьями с причудливо изогнутыми стволами, колониями мха и грибницами, рыбой на дне Священного озера. Стихийная часть продолжала жить в мире, а вот душа, сознание... Эсти не знала наврняка, но думала, что они свой путь продолжали по-отдельности. Вероятно, такой исход правильно было считать смертью.

Хима, один из самых старых линнов, погружённый в призвание и далёкий от политических и военных игр, сумел старости избежать. Ириэ и Крейн выглядели моложе современной молодёжи. Альви, Анри и Тини относились к ней буквально. Тяжелее других приходилось Вестэ. Община Кэнт требовала постоянного напряжения всех сил, жила в своём, особом, ни на минуту не замедляющемся ритме — и от главы своего требовала того же.

Вестэ справлялся. Но скорость его становилась менее стабильной, то и дело он надолго покидал Кэнт, оставляя дела на внутриобщинный произвол, и погружался в личные исследования и одиночные путешествия. Эстель не безосновательно надеялась, что он, как всегда, найдёт выход и сумеет адаптироваться. И точно уж не хотела застать обратного, если такое произойдёт.

Так или иначе, в совете общин свои порядки теперь устанавливали молодые головы, полные свежих идей. За Ойлис, отодвинув воспитателей и нянек, говорили Кари и Оли. С товарищами по детским играм до хрипоты спорил Альви Вальесса — его напористости и жара во времена управления общиной здорово не хватало Эстель. Крейн фыркал, Мелли поджимала губы, Ириэ отстранённо улыбалась, мысленно раскладывая минералы на химические элементы. Лиммин, Рин, Аттинэ и Мэйли сосредоточились на своих городах, крепостях и селениях, оставив общины их действующим главам. Всё шло своим чередом.

Камни из рук Эстель падали всё быстрее. Не полноценные дни из прошлого уже — только картинки и образы мелькали перед глазами. Иногда среди реки самоцветов попадались и угольки.

Эсти Вальесса помнила долгие подземные годы своего народа. Помнила агрессию Аршара, нашедшего силы для самостоятельных действий. Помнила очередную войну — проигранную, и загнавшую линнов ещё глубже в непреступные пещеры. Помнила целое поколение, выросшее в кромешной тьме, не видевшее солнца, травы, леса — и страшившееся их.

Помнила и то, что именно момент юности этого поколения выбрал Крейн, чтобы вернуть свою общину на поверхность. Дети линнов, впервые поднимающиеся из подземелий, выглядели до боли трогательно. Эсти тогда выбралась из рассеянной задумчивости и много дней в образе то линны, то птицы, то ветра в траве наблюдала за их путешествием к одному из старых заброшенных замков. Крейн подмигивал ей и прикладывал палец к губам. Просил не торопить события.

Юные адепты Крейна — мелкие, не до конца отшлифованные изумрудики — в первый раз пробовали полёты, учились течь по корням, а потом добрались до Стража, а значит — перьев и Пустоты. Их с Вестэ творения сослужили Крейну отличную службу. Эстель особенно запомнила зеленоволосую и зеленоглазую девочку, с группой друзей быстрее остальных справляющуюся с испытаниями.

Лично они так и не познакомились — но Эсти оставила для Танри место в памяти. Хотя бы ради того, чтобы не забыть, как Крейн-старший, глядя на юную ученицу, вспоминал уже их юность — и снова учился бороться с чрезмерной опекой. Действовал при этом ровно наоборот, относительно прошлого — компромиссы ему удавались хорошо, если через раз.

Даже новая — очередная, пещерные божества, что же за неспокойный мир — война не поколебала настойчивости этих детей. Несмотря на то, что одна из линни погибла, почти сразу сменившись другой подругой. Умерла и Тина, Старшая чёрно-зелёной общины. Эсти посадила на месте её гибели цветы. Места в памяти для полководцев врага — рубину Ксилии и звёздчатому сапфиру Ризаннель, тоже хватило, слишком уж значимыми оказались их фигуры для этого мира. Но хранила их линна не на виду.

Отдельного самоцвета заслужил момент, когда Крейн, простившись с друзьями — и оставив общину Танри, само собой — покинул знакомый Эсти мир. Весёлые пузырьки в ней тогда снова всколыхнулись — слово Крейн держал всегда, но само по себе путешествие его пока не дотягивало и до половины обещанного. Да и Эстель от Белого города была далеко. Даже во снах когда-то хорошо знакомые стены ей не являлись.

А потом, после столкновения Аршара, северян и приморцев, в наконец наступившем мире, оставшиеся общины вышли из Линнеи. Убедили Эстель, что и правда способны разобраться, что и когда им делать. Мэйли вытащил её в путешествие по новым центрам жизни линнов. В пещерах же осталась только часть старейшин, да те же сменяющие друг друга стражи и работники шахт.

Ириэ, выбравшись на поверхность впервые за неисчислимое время, босиком кружила по свежей траве, пока волосы её окрашивались в почти забытый лиловый оттенок. Альви и Анри унеслись проверять плантации Весселя. Вестэ воспрял духом, вновь обретя соседей-единомышленников среди родной расы. Танри получила от сородичей дар — с незапамятных времён хранившийся у Ири осколок... Осколок чего-то медово-золотого, думать о котором дольше мгновения Эсти не могла и не хотела.

Началась новая эпоха в жизни мира, расположенного на северной части этой планеты. Эстель была довольна.

* * *

Последний камушек — цитрин — соскользнул вниз, к остальным. А сородичи Эсти, практически бессмертные изменчивые линны, и не думали останавливаться или топтаться на месте. В развитии своём они шли всё дальше, набирались опыта, и возможность наблюдать за ними была отличным подарком.

Теперь же в лицо Эстель смотрела осень. Рання осень одного из несчётных лет третьей эпохи — времени главенства людей в этом необычном, многоцветном, контрастном, как лоскутное одеяло, мире. Вечер в Айли делился с Эсти непрекращающимся шелестом листвы, холодным живым ветром, спешащим по своим делам сквозь хранящий ещё призрачное тепло воздух, доносящимся издали тревожным, но нежным напевом флейты.

— Сидишь?

Не менее энергичный, чем эпоху назад, Мэйли заговорил откуда-то снизу, от входа в их мельницу. Линна наклонилась вперёд, едва не обронив шаль, но смогла разглядеть только светлую макушку. Расстраиваться по этому поводу долго не пришлось — Мэйли поднялся сам, не побрезговав лифтом из мха, и обратно в линна собрался уже наверху. Уселся рядом с Эстель и выжидающе приподняв бровь, намекая, что ответа на свой вроде бы риторический вопрос не получил.

— Любуюсь, — Мэй односложным ответом удовлетворился, кивнул просто, устроился поудобнее, боком к линне, добыл откуда-то сладкий белый травяной стебелёк. А линна, неожиданно для самой себя, захотела развернуть ответ. Добавила, переводя взгляд на собеседника, — Люблю осень.

Мэйли внезапная и простая откровенность Эсти, кажется, развеселила. Он засмеялся тихо, без ехидства и оскала клыков, посмотрел спокойными глазами на подругу — и сделал самый неожиданный вывод за весь период их знакомства.

— Это от того, что ты рыжая, — и заправил за ухо извечно непослушный, всё ещё яркий локон.

Эсти, всед за Мэйли, рассмеялась. Беззвучно — но не забыв голосов камней и тонких берёзовых веток. За спинами линнов, укутывая держащиеся за руки фигуры, старую мельницу и опушку леса, начался листопад. Тысячи небольших, золотых и бурых листочков, подхваченных ветром в шуршащий хоровод.

Эстель, несмотря на все прожитые годы и замедлившийся густой пульс в венах, не потеряла остроты разума. Она, конечно, знала, о чём свидетельствует для линна образ жизни, подобный её нынешнему — столько раз видела со стороны, что ошибиться было бы сложно. Понимала, что ждёт её дальше. И не находила внутри ни одной протестующей ноты. Сожалеть ей было не о чем — линна прожила отличную жизнь. А ещё считала, что осень — не худшее время, чтобы уйти.

Прозрачный воздух, быстрые облака, седая паутина на оконной раме. Сухие травы и сумеречные туманы. Ржание лошадей в деревне. Холодные пальцы, не способные согреться у огня, родное существо рядом, мягкая полудрёма, каждый раз затягивающая всё глубже. Отличное прощание на память. Лучше, пожалуй, и не придумать.

Эстель совсем не было страшно. Даже когда ладонь, которой она закрывалась от последних солнечных лучей, стала полупрозрачной. Обратились в дымок пальцы — то ли свеча погасла, то ли печи в домах разожгли, кто теперь разберёт? Эсти была спокойна и умиротворена, когда закрыла ещё не рассеявшиеся в осеннем воздухе глаза.

* * *

Эстель распахнула глаза. Моргнула пару раз, фокусируясь на подвижной картинке вокруг. Легко поднялась на ноги. Окунулась в тёплые золотые волны, омывавшие холмы, поля и белокаменные стены. Почти сразу заметила вдалеке знакомую фигуру, и сама бросилась навстречу брату — отметила про себя, что нужно ещё разок назвать его по новообретённому имени. Йоли, надо же! Можно сказать, ему даже подходило.

Эстель соскользнула с края холма. Удержала равновесие, позволив лёгкому телу опереться на пролетавший мимо ветер. Не выдержала — ускорилась, облетела круг вокруг родного города, и затормозила, наконец, рядом с братом. Йоли ждал терпеливо и даже не старался скрыть взаимной радости от встречи.

— Ну? Что у вас тут нового? — энтузиазм Эстель, ничуть не притупившийся за жизнь в теле линны, буквально выплёскивался наружу.

— Много всего. Не волнуйся, я всё запомнил. И про нас, и про тебя, — Йоли легонько постучал пальцами по виску, — Только отдохни сначала.

— Отлично, — Эстель собралась, наконец, в нечто цельное, вдохнула полной грудью и, проигнорировав последнюю фразу, уставилась в ярко-синие глаза брата, — Что у нас дальше?