Штормовое предупреждение (гет)

22 декабря 1976 г., Шотландия, коридоры Хогвартса

Маленький рост, длинненький хвост, серая шубка, острые зубки — кто это? На ответ — десять секунд. За эти десять секунд Питер Петтигрю успел пробежать около тридцати метров по коридорам, слыша за спиной громкий топот ног Люпина. Чёрта с два он смог бы бежать с такой же скоростью, будь он человеком, а не крысой.

На самом деле, быть крысой не так уж и плохо. Они могут плавать без остановки три дня, прогрызать металл и бетон и прыгать на два метра в длину, а ещё они выдерживают умопомрачительный уровень радиации. Правда, последний пункт Питер на себе не проверял — по понятным причинам.

Но крыса есть крыса. Кому они вообще нравятся? Не вот эти милые магазинные красотки с лоснящейся шёрсткой, сидящие в вычищенных клетках «Волшебного зверинца», а обыкновенные серые пасюки, обретающиеся на свалках и в канавах. А Питер именно такой крысой и был. Невзрачный, мелкий, кое-где даже облезлый. Смотреть тошно!

Сириус превращался в кавказскую овчарку — сильное и красивое животное. Его шерсть слегка вилась, а голубые глаза умильно блестели. Иногда Сириус принимал обличье пса прямо в Хогсмиде, трусил с довольной мордой к девчонкам, а те гладили его с восторженным писком, то и дело приговаривая «Ах, какой хороший мальчик! Поглядите, какой он замечательный! А какой добрый! А какой милый!». И гладили его, и обнимали, прижимая морду прямо к своим сиськам, и целовали чуть ли не в дёсны. Тьфу!

Джеймс и вовсе был оленем. Не найти животное грациознее и благороднее. Он тоже иногда мелькал в таком виде перед девчонками. Недавно он даже пригарцевал к своей этой Эванс и прокатил её до самой кромки Запретного леса. Питер был уверен, что она именно поэтому ему и дала. Романтика, чтоб её, снег, сугробы, прекрасный олень, чуть ли не Рудольф, ага…

Словом, девчонки от них просто тащились. А теперь вопрос на миллион: как же они отреагируют на пасюка? На ответ — десять секунд. За эти десять секунд девчонки, увидев крысу, успеют выхватить волшебные палочки и с воплями обстрелять ту авадой, если не чем похуже.

Ещё паршивее было от того, что олень и овчарка — крупные животные, которым труда не составит убить волка. Копытами олень способен раздробить волку череп и исколоть его рогами, а овчарка может проломить ему хребет. У крысы в бою нет ни единого шанса. Ну, разве что на них упадёт ядерная бомба — тогда и волк, и олень, и овчарка сдохнут если не от ударной волны, то хотя бы от радиации, а крыса сможет выжить.

Питер всегда играл роль живца. Нужно было выманить оборотня наружу, в лес, там намного просторнее, чем в кособокой халупе, где трое крупных животных с трудом помещались.

Бывали дни, когда оборотень, едва не снося двери с петель, сам рвался наружу. Тогда Питер мог выдохнуть спокойно и просто наблюдать, как Джеймс и Сириус гоняют волка по лесу. Это было весело: что-то среднее между гладиаторскими и медвежьими боями, главное только не давать оборотню учуять человеческий след, что у Сириуса и Джеймса получалось преотлично. Питер забирался на деревья и наблюдал за происходящим с безопасного расстояния.

Но частенько оборотень не понимал, что дверь распахнута. Ремус был умный только в человеческом обличье, а обращаясь в волка, он становился непроходимым тупицей. Вот она, дверь, возьми ты, да и выйди! Но нет, он будет шататься, как пьяный, биться башкой об стены, подвывать хрипло, но дверь не увидит в упор. Вот тогда и наставал час испытаний для Питера…

Оборотень щёлкал пастью, и пузырчатая пена брызгала прямо в спину и затылок Питера. И каждый раз ему казалось, что его сердце не выдержит и лопнет от всего сразу: от страха, от бешеной нагрузки, от того, что оборотень наступает ему на пятки!

Укус оборотня безвреден для анимага. Они выяснили это опытным путём, когда волк всё же цапнул Сириуса за задницу. Это случилось на пятом курсе, в сентябре. Рану они залечили, но Сириус чуть не помер от переживаний, что в следующее полнолуние тоже станет оборотнем. Однако же нет, обошлось. Сириус так и остался человеком.

Но если оборотень укусит Питера, то он просто умрёт. И Питер бежал изо всех сил, нёсся туда, где острые клыки не достанут его, где когти не смогут рассечь его плоть, быстрее, быстрее, нужно метаться из стороны в сторону, чтобы запутать, ни в коем случае нельзя попасться, ни в коем случае нельзя!..

Ремус поймал Питера практически у самой двери в башню Гриффиндора. Он махнул палочкой, и непослушное тело Питера заколбасилось, извернулось, переламываясь из крысиного в человеческое. И пока он с трудом приходил в себя, Ремус схватил его за шиворот, оттащил в плохо освещённый угол и припечатал к стене.

Питеру казалось, что воздух выбило из его лёгких. В зелёных глазах Люпина всё больше и больше проступала желтизна, выдавая скорое приближение полной луны, наращивающей бледные бока. И эти полуволчьи глаза сверлили Питера, пока чужое сбитое дыхание ошпаривало щёки.

Оборотень его нагнал.

— Что ты успел подслушать? — зашипел ему в лицо Ремус.

— Н-ничего, — пискнул Питер. — Честное слово, Лунатик, ничего! О-отпусти меня, я в-вообще-то твой друг, если ты не забыл…

Но тот лишь крепче сжал воротник его рубахи.

Ремус Люпин был такой же неудачник, как Питер Петтигрю. Ну да, он умный, но посмотрите на него! Он же выглядит как какой-то полупокер! Девки на него вообще не вешаются, не то что на Сириуса и Джеймса. И даже больше: стоило только спросить у него, нравится ли ему какая девчонка, так он тут же переводил тему на учёбу или что ему там в голову придёт.

Всё изменилось с появлением этой Пирс. И Питер поверить не мог, что Ремус — оборотень, выглядящий как полупокер! — вообще понравился такой девочке, как она.

— Да ладно тебе, Хвост, кому ты врёшь? — На губах Ремуса мелькнула полубезумная ухмылка, похожая на оскал. — Я знаю, что услышал ты предостаточно.

Чёртов оборотень, он наверняка чуял его страх и пользовался этим.

Ремус нагнулся ещё ниже, и Питер вжал голову в плечи.

— Давай договоримся, Хвост. С этого момента ты забудешь вообще всё, что только что увидел, и никому не скажешь. Хорошо?

Питер мелко-мелко затрусил головой, ногтями впиваясь в Люпиновы кулаки, безжалостно сминающие ткань его рубашки. Он затараторил:

— Конечно, я так и сделаю, клянусь!

Улыбнувшись, Люпин разжал руки, Питер сполз вниз, прижавшись спиной к стене, и Ремус похлопал его по плечу.

— Ху-ух, спасибо, Пит. Не представляю, что устроил бы Сириус, если бы узнал об этом. Благодарю за понимание.

Он ещё раз похлопал Питера по плечу и, сунув руки в карманы, как ни в чём не бывало пошёл в гостиную. Питер проводил его взглядом, выдохнул и, выругавшись, поднялся на ноги.

Чёртов оборотень.

* * *

22 декабря 1976 г., Шотландия, поздний вечер

Прямо сейчас Сторми рисковала не по-детски. Мало кто может ходить по убийственным летающим лестницам, уткнувшись носом прямо в письмо — и это после того, как надралась палёным огневиски, смешанным с соком. Но письмо было важное, поэтому Сторми не отрывалась от него ни на секунду.

Писала мама. Делала она это не особо часто: несколько раз в неделю, которые медленно, но верно сократились до двух (обычно в воскресенье и среду). Сейчас как раз шла к концу очередная среда, и вот на руках у Сторми новый конвертик с заветным письмом.

«…И должна тебе сказать, что мы с Сэл переехали в Лондон вчера. Прости, что уведомляю в последний момент, просто мы и сами не знали, удастся ли нам провернуть всё в такой короткий срок».

Сторми вцепилась пальцами в бумагу так сильно, что она помялась.

Ну конечно же.

Конечно же, дело было в том, что они «просто не знали», а не потому, что у мамы банально не было времени, чтобы написать заранее. Или желания. Никто ведь не запрещал хотя бы мельком упомянуть, что они хотят переехать. Что-то вроде «Ах да, мы с Селиной думаем рвануть в Лондон, но чёрт его знает, получится ли у нас, так что ничего не ожидай, милая» или «О, представляешь, у нас есть грандиозные планы по переезду в столицу, но они настолько смелые, что мы не уверены, уложимся ли до Рождества».

Но кому это надо, верно? Это же бесполезная трата драгоценного времени!

Сторми едва ли не с ноги распахнула дверь в спальню, невероятным усилием воли сдержавшись, чтобы не хлопнуть ею. Переговаривавшиеся друг с другом девочки разом смолкли, обернулись на неё.

— У-у, Монашка, что с лицом? — спросила Мэри. — Выглядишь так, будто с Блэком пообщалась.

— Да мама написала.

Сторми скомкала письмо, бросив его на постель, и принялась стягивать с себя камзол леди Оскар, который не потрудилась сменить после бала.

— У вас же с ней хорошие отношения, — заметила Лили.

— Ага. Нормальные.

Рывком стащив с себя штаны, Сторми натянула через голову пижаму, сдёрнула одеяло и замоталась в него, принявшись изображать злобный рулет.

— Они с тётей Сэл переехали в Лондон втихую и сказали мне об этом только сейчас, — заворчала она. — Ну кто так делает? Почему нельзя заранее хотя бы упомянуть о том, что вы собираетесь рвануть в столицу?

Сев рядом с ней на постель, Лили утешительно похлопала Сторми по спине, а Мэри, отвернувшись к зеркалу, принялась оттирать макияж перед сном.

— Матери, — сказала она снисходительно, — они всегда такие. Моя, вон, тоже.

— А с твоей что? — спросила Лили.

— Да ничего особенного, обычная мамаша. Просто иногда мне кажется, что я ей не особо нужна. Она же офицер полиции, вся такая из себя занятая. И единственное, что я могу, это помогать ей, когда у неё обостряется пиелонефрит.

Она хмыкнула.

— Зато когда папаша её бросил, я ей была нужна.

— Ого, у тебя тоже мать в разводе? — удивилась Сторми. — Ты не говорила раньше об этом.

— Никак к слову не приходилось. Да и нет там такой драмы, как у твоей мамы.

Мэри отложила ватные диски в сторону, оглядела своё лицо и, удовлетворённо улыбнувшись, потянулась к расчёске.

— Отец её бросил как раз тогда, когда у неё пиелонефрит начался. Во время обострения внешность меняется, лицо становится такое, знаете, более… хм‐м… — Мэри похлопала расчёской по подбородку в поисках подходящего слова. — Отёчное. А ещё бледное, с мешками под глазами. Это я молчу про всякие прелести вроде рвоты и невозможности нормально передвигаться.

Мэри замолчала, давая девочкам переварить информацию. Спустя какое‐то время Лили спросила:

— То есть твой отец бросил мать из‐за того, что… она заболела?

— Ну да. Она же не могла нормально о нём заботиться, я же сказала: она не могла ходить. Ну и в итоге, короче, его уход её окончательно добил, она только и делала, что лежала и плакала, её чуть с работы не уволили. Даже есть отказывалась. Я типа из школы приходила, ну, готовила там чего‐ничего и заставляла её есть, потому что мне вообще‐то всё ещё нужна мать. И из‐за того, что она сразу в больницу со своим пиелонефритом не пошла, у неё он из острого стал хроническим.

— А сколько тебе было? — спросила Сторми.

— Да что‐то около семи или восьми… Не помню точно, но я в началке была. — Она отложила расчёску, мрачновато глядя в зеркало, и выдохнула. — Хотя, в общем, не важно. Я это к тому, что мамаши часто такое проворачивают. Они же работают, а о тебе вспоминают только в самый крайний момент.

Она снова замолчала, и Сторми в попытке избавиться от гнетущего чувства тоски, разрывающего грудную клетку, схватилась за первую мысль, пришедшую ей в голову.

— Хотите, я вам обеим нынешний номер телефона дам? Там мама его в письме приложила на всякий случай.

— Конечно, давай! — согласились девочки, и Сторми полезла искать скомканное письмо, улетевшее куда‐то в сторону, когда та сдирала одеяло с постели.

Лили, уже собравшая вещи перед завтрашним отъездом, переписала номер в блокнотик, который постоянно таскала в куртке, а Мэри просто скопировала письмо заклинанием и, оторвав всё личное, оставила только цифры.

— Всё‐таки круто, что ты теперь живёшь в Лондоне. Мы теперь можем тусить вне школы, — сказала она оптимистично. — Я тоже в Лондоне живу, а Бэмби в Коукворте, это недалеко от столицы. И у нас же ещё кто‐то с нашей параллели в Лондоне жил, да?

— Да‐да, — закивала Лили, и на её лице промелькнуло многозначительное выражение. — Рем тоже лондонский.

— О‐о, — в тон ей протянула Мэри. — Кстати, колись, Монашка, куда это ты его затащила после бала! Мы всё видели, да, Бэмби?

— Абсолютно всё, — кивнула та. — И после твоих, Сторми, слов о том, что у него сексуальные веснушки, я ни в жизнь не поверю, что вы с ним «просто разговаривали».

Сторми тяжело вздохнула. Состоявшийся между ней и Ремом разговор тошнотой подкатил к горлу, и усталость засвинцевала тело.

— Мы просто станцевали разок, — промямлила Сторми. — Я наколдовала светлячков, предложила ему танец. И потом мы просто разговаривали. Ничего такого супер‐интересного не произошло.

Девочки разочарованно простонали.

— Да ну вас! Какие вы скучные, парочка монахов, блин, — фыркнула Мэри.

— Кошмар, неужели вы оба настолько тугодумы, что не воспользовались таким замечательным моментом, чтобы перевести отношения на новый уровень? — сокрушалась Лили.

Сторми поджала губы. Говорить о произошедшем не хотелось, но она видела, как разрастается непонимание между ней и девочками, точно уничтожающий всё вереск.

— Ну, вообще‐то Рем сказал, что я ему нравлюсь, и предложил встречаться, — сказала она, и Мэри, вскочив на ноги, затрясла её за плечи.

— И это ты называешь «просто разговаривали»?!

— Да! — Сторми вывернулась из её рук, чуть не свалившись с кровати. — Мы просто разговаривали. Я ответила, что он мне тоже нравится, но встречаться с ним я не могу.

Разразилась тяжёлая тишина, предвестница чего‐то плохого. Сторми подтянула ноги ко груди, ожидая реакцию девочек.

— Не можешь встречаться?.. — переспросила Мэри.

— Да, именно. Это против моих принципов, и я не хочу рисковать.

Девочки переглянулись, и на их лицах мелькнуло выражение неуверенности.

— Сторми… Не пойми неправильно, — начала Лили. — Мы не хотим давить, или осуждать, или что-то такое, но тебе не кажется, что ты немного… Ну… Перегибаешь палку?

Недоумение прострелило Сторми, и прогорклое предчувствие чего-то плохого въелось в солнечное сплетение. Вот оно, это самое плохое, произошло. Сторми ждала его, но всё равно не была готова.

— Перегибаю палку? — повторила она, растягивая слова в попытке уловить их смысл, объяснить его себе и осознать.

— Да, — кивнула Лили.

Она намотала на палец рыжий локон, упорно не глядя Сторми в глаза, точно обдумывала каждое своё слово, которое собиралась сказать. И это пугало. Это заставляло внутренности скручиваться ржавой пружиной. Наконец Лили собралась с мыслями, подняла уверенный — или, скорее, уверившийся — взгляд и произнесла подобно тому, как судьи в душных залах заседания выносят приговор:

— Глупо отвергать человека, если у вас взаимные чувства.

— Г‐глупо? — Сторми вскочила на ноги и замельтешила по комнате туда‐сюда. — Нет, это было бы глупо, если б у меня совсем не было причин ему отказывать, но ведь они есть!

— Да? Какие, например? — спросила Лили.

— Как минимум то, что он засунул язык в задницу, когда Блэк…

— Да ладно, серьёзно? — перебила Мэри. — Это когда было вообще? Да и Рем ведь извинился.

— Извинился, но не изменился. Я не хочу проверять, чью сторону он выберет, когда Блэк снова попытается…

— Подожди, Сторми, — сказала Лили, — думаю, нам стоит уточнить кое‐что. И да, повторюсь, пожалуйста, не пойми меня неправильно, я не хочу тебя обидеть, но… На самом деле, я не понимаю, почему ты постоянно говоришь об изнасиловании, если ничего такого не было?

Сторми замерла посреди комнаты.

— Нет, — выдавила она. — Нет‐нет‐нет, мне послышалось. Ты сейчас несерьёзно. Ты шутишь.

Лили вздохнула.

— Не шучу. Я не говорила об этом, потому что это казалось важным для тебя. Ну, то есть… То есть это выглядело как то, что тебя очень ранит.

— Ещё бы оно меня не ранило! Это же базовые вещи! Секс, к которому принуждают, — это изнасилование, а не секс!

Сторми сжала переносицу пальцами, испытывая неприятное дежавю. Каждый раз, когда ей приходилось объяснять что‐то подобное, она чувствовала себя так, словно растолковывает, что Земля круглая. Она спросила:

— Почему тогда ты тоже разозлилась, когда узнала, что Рем засунул язык в жопу?

— Потому что это недостойный поступок, — ответила Лили. — Это поступок труса. Настоящий мужчина, тем более гриффиндорец, заступился бы за девушку, которая ему нравится.

— Вот! — Сторми щёлкнула пальцами. — Вот, видишь! «Девушка, которая нравится»! Мне на хрен не нужны мужики, которые заступаются только потому, что девушка им нравится. Я заступаюсь за любых девушек и не жду, что они за это будут со мной спать, потому что… Да потому что я делаю это потому, что не могу поступить иначе! И не могу не называть изнасилование изнасилованием! Я не понимаю, почему ты можешь, когда тебя саму изнасиловал собственный парень!

— Что?! — воскликнула Лили. — Ты что несёшь вообще?

— Что есть, то и говорю. Джеймс тебя изнасиловал.

— Сторми, хватит, — влезла Мэри. — Ты реально перегибаешь палку со своим феминизмом. Бэмби права, ты преувеличиваешь.

— И ты туда же? Да что происходит вообще?

— Мой парень не насильник! — крикнула Лили. — Я сама хотела с ним…

— Да что ты, правда? — перебила её Сторми. — А я помню, что ты несколько дней пряталась в библиотеке, а потом сказала, что это было самая отвратительная вещь в твоей жизни.

— Я такого не говорила!

— Говорила! И он тобой манипулировал!

— Хватит! — Мэри встала между ними, прерывая ссору. — Вам, девчата, стоит остыть, пока вы не наговорили друг другу то, за что потом будете извиняться. Хотя ты, Сторми, уже наговорила.

— Я?! О, ну конечно! — Сторми тяжело выдохнула и, усевшись на свою постель, процедила: — Что ж, простите, что называю вещи своими именами. А сейчас доброй ночи, девочки.

Резким движением она задёрнула полог, щелчком пальцев наколдовала заглушающие чары, прижала подушку к лицу и что было силы закричала.

* * *

23 декабря 1976 г., Шотландия, железнодорожная станция «Хогсмид»

Сторми проворочалась в постели до глубокой ночи, а утром сказала девочкам, что пока не может с ними общаться и ей нужен перерыв. Решив пропустить завтрак, она молча затолкала вещи в сумку и, сказав деканисе, что пойдёт на станцию сама, вышла на улицу.

С неба сыпались мелкие снежинки, оседали на макушку и ресницы, но Сторми упрямо сидела на скамеечке, не заходя в здание вокзала. Из‐за недосыпа мысли путались и болела голова, но всё неизменно вращалось вокруг одного: у Сторми и её подруг совершенно разные ценности и взгляд на мир.

Сторми думала об этом полночи и не могла перестать думать сейчас, даже когда замёрзла до покрасневших рук, даже когда прибыл поезд, и на станцию неуправляемой рекой хлынул поток школьников, подхватывая с собой и её.

Немного погодя поезд глухо затарахтел по рельсам, набирая разгон. Тусклый утренний свет просачивался сквозь окна, но не мог полностью осветить коридор вагона, оставляя его в сумрачной дымке. Сторми перекинула сумку через плечо, сунула свободную руку в карман и зашагала в сторону самого дальнего купе. Кое-где всё ещё толкались студенты, пытаясь занять места получше, иногда Сторми натыкалась и на взрослых — жители Хогсмида, как оказалось, тоже пользовались этим поездом.

Изгнав из купе парочку младшекурсников, умильно держащихся за ручки, Сторми закинула сумку на верхнюю полку, плюхнулась на сиденье и прижалась щекой к заиндевелому окну. За ним, едва видные через пелену изморози, мелькали заснеженные шотландские пейзажи.

Сторми выдохнула и прикрыла глаза. Мысли упрямо крутились вокруг спора с девочками.

Такова у них жизнь. В этом они росли и не виноваты в том, что Сторми с ними не согласна. Для них мужчине нужно всегда давать пятый-десятый шанс и прощать, и никогда не называть изнасилование изнасилованием. Ведь он же хороший парень, он не мог бы так поступить! Эти все мысли ужасно подавляли Сторми.

Паршивее всего то, что Сторми не могла даже нормально разозлиться. На что? На то, что женщины вокруг неё недостаточно феминистичны? О, давай, Сторми, еще требуй с каждой пройти курс лекций Симоны де Бовуар и прочесть «Манифест ОПУМ» Валери Соланас! Сама-то Сторми феминистка во многом из-за мамы. Но у большинства девочек мамы — обычные. Эти девочки живут свою жизнь и не анализируют каждую вещь на свете.

— Блядство, — процедила она себе под нос.

Со скрежетом открылась дверь купе, и Сторми раздражённо уставилась на вошедшего. Рем. Ну конечно, кто же ещё. Он стоял, одной рукой придерживая дверь, и неловко оглядывал купе. Сторми проглотила желание наорать на него, в конце концов, он тоже не виноват в её разладе с подругами. Будь на его месте другой парень, всё сложилось бы точно так же.

— Ты одна тут? — спросил он, не решаясь войти.

— Нет, купе полон, просто люди одеты в мантии‐невидимки.

— А, ну понятно. — Рем всё же вошёл в купе и присел напротив Сторми. — То‐то, гляжу, мина у тебя кислая.

Сторми хмыкнула.

— А ты больно весело выглядишь для того, кого вчера отшили.

— Да брось, я всё прекрасно понимаю, у тебя вполне были причины это сделать. Всё равно мы же остались друзьями, так что ничего не поменялось, да?

Он улыбнулся ей, как бы уверяя, что в самом деле прекрасно всё понимает, хотя Сторми была практически полностью уверена, что это не так. Если даже её подруги не поняли, то как он может понять? Она же сказала ему, что его чувства вполне взаимны, но встречаться они не могут, у него мозги должны сломаться похлеще, чем у Лили и Мэри. Но разбираться с этим сейчас Сторми не хотелось, хватило с неё разборок, поэтому она предпочла оставить себя в блаженном неведении.

Уходить из купе Рем не собирался: так и остался сидеть напротив Сторми, тоскливым взглядом скользя по мелькающим за окном деревьям. «Ну, пусть сидит, хрен с ним», — решила Сторми, драматично взъерошив чёлку, тоже уставилась в окно, и мысли снова свернули в сторону подруг.

Наверное, Сторми сама виновата, что у неё никак не клеится подружба: ни с Айси и Дарси, забывшими о ней всего‐то за какие‐то полгода, ни с Лили и Мэри, между которыми прошло трещиной непонимание.

Скорее всего, она поступает невероятно глупо, обижается себе. Хотя Сторми понимала, что девочки пытались заботиться о ней, правда, делали это таким образом, что лучше бы уж им обеим было глубоко наплевать.

Сторми закрыла глаза, откидываясь на спинку сиденья.

Сама виновата. Как обычно. Хотела феминистского понимания и принятия? Вот и дружила бы с феминистками, не требуя от обычных девочек, чтобы они разом побросали все свои ценности и взгляды и тут же «прозрели», стоило им только начать дружить с ней.

В конце концов, она обречена на вечное одиночество.

— Скоро приедем, — раздался вдруг голос Рема, и Сторми вздрогнула, разлепляя глаза.

Погружённая в самокопание, она не заметила, как уснула. Видимо, сказывался сегодняшний недосып.

— Уже? — промямлила она, зевнула и потянулась. — Сколько я так проспала?

— Около… Хм… Около трёх часов.

Она скривилась.

— И ты всё это время на меня пялился? Фу, жуть.

— Не волнуйся, мне не на что было пялиться: ты слюни пускаешь во сне, а ещё храпишь.

Сторми усмехнулась и скрестила руки на груди.

— К слову, чего это ты не со своими придурочными едешь?

— Джеймс едет с Лили, а Сириус с Джеймсом. А я… — Он замялся. — Слушай, меня раздражает, что я постоянно перед тобой извиняюсь…

— Это было всего один раз.

— Неважно, но я опять должен извиниться, что…

Он выдохнул, подбирая слова, и Сторми поняла, что девочки уже рассказали Мародёрам, что они поругались. Какие умницы. Сторми не дала Рему додумать мысль, сказала:

— Забей. Если ты про то, что мы из‐за тебя поругались, так это не из‐за тебя было. Хотя, честно говоря, у меня проскользнуло желание на тебе сорваться, но это было бы несправедливо. Будь на твоём месте кто угодно другой, всё было бы так же. У нас с девочками просто не совпадает взгляд на мир, и это только моя проблема.

Рем кивнул, и в его глазах Сторми неожиданно увидела настоящее понимание. Поезд со свистом остановился, и Сторми, стащив вниз сумку, легонько толкнула Рема в бок.

— Счастливого Рождества, Блюбоннет, — сказала она, выходя.

— И тебе! — крикнул он ей вдогонку.

Вывалившись на перрон, Сторми постаралась не смотреть на толпу, чтобы не увидеть Лили и Мэри. Увидь она их, всё станет только хуже. А потому она поскорее зашагала в сторону прохода, ведущего в магловский Лондон.

Мамину машину она увидела почти сразу и кинулась к ней со всех ног. Заметившая её мама тут же выскочила из машины и рванула ей навстречу.

— Сторми! Сторми, дорогая моя, как я рада тебя видеть!

Мама обняла её, тут же расцеловав в обе щёки, и Сторми улыбнулась.

— Я тоже скучала, мам. Правда, вчера я на тебя злилась.

— Злилась? Это ещё почему?

— Потому что можно было бы и раньше сказать, что вы хотите переехать, — заворчала Сторми. — Ну правда, мам, неужели это было так сложно?

— Ай, прости, виновата, обещаю исправиться.

Мама потрепала её по волосам и огляделась.

— Кстати, Тучка, а ты не хочешь познакомить меня со своими подругами? — спросила она, разглядывая людей. — Лили и Мэри, правильно?

Сторми тут же сникла.

— Пойдём, мам, я уже замерзать начала, — глухо сказала она.

Она открыла дверь машины резче нужного, ссыпалась на переднее сиденье и хмуро уставилась в точку перед собой. Мама свела брови к переносице и села за водительское место, пристёгивая ремень.

— Что‐то случилось? Поругались? — поинтересовалась она, пока заводила двигатель.

Сторми мотнула головой.

— Да нет, просто… У тебя есть подруги, которые не были бы феминистками?

— Есть парочка, а что такое?

— Как ты справляешься с тем, что они не разделяют твои взгляды? Они понимают тебя? Или считают, что ты перегибаешь?

— А‐а, так вот в чём дело.

Мама тоже помрачнела и какое‐то время молча крутила руль. Наконец она сказала:

— Это происходит с каждой из нас, рано или поздно. Мы так или иначе обречены на непонимание со стороны других людей, наше существование — это вечная экзистенциальная изоляция, непреодолимая пропасть между нами и другими. Мы можем только пытаться понять друг друга, но увы…

Она вздохнула, покачав головой.

— Что ты хочешь на Рождество? — вдруг спросила она. — Мы с Сэл собираемся готовить ореховый пирог с шоколадом, а ещё неподалёку от нашей квартиры есть классная забегаловка с умопомрачительно вкусными тако, даже вкуснее, чем готовит мама.

— Невозможно, — возразила Сторми, — бабушка Джуди лучше всех в мире готовит тако.

— Она льёт туда слишком много сальсы и гуакамоле.

— Но именно поэтому её тако самые лучшие!

Когда они выходили из машины, мама наклонилась к Сторми и тихо сказала:

— Я не знаю, как помочь тебе, потому что моё собственное решение этой проблемы — смирение, что меня никогда не поймут в полной мере, но я понимаю твою боль, Тучка. В конце концов, если они не принимают тебя, прими их первой.

Сторми вздохнула, поджав губы. Ужасно не хотелось принимать то, что между ней и её подругами всегда будет эта невидимая стена. Но тут мама выхватила из её рук сумку и понеслась в сторону дома.

— Кто последняя, та моет посуду сегодня! — крикнула она.

— Эй, так нечестно! — завопила Сторми, догоняя её.

Но боль никуда не пропала.

* * *

24 декабря 1976 г., Англия, Лондон

Золотистый свет от лампочек игриво прыгал по стенам, потолку и коже. Мама и тётя Сэл увешали гирляндами всю квартиру, и те свисали искрящимися лианами, подмигивали задорно, будто издеваясь. От ёлки тёк ароматный запах хвои, и не будь Сторми в таком ужасном настроении, она бы давно уже визжала от радости, прыгая вокруг неё, точно горная коза, в конце концов, когда они жили в Техасе, они никогда не ставили ёлку на Рождество.

Но увы, сейчас она была занята страданием, а потому ей было не до восхищения деревьями.

После разговора с мамой Сторми полегчало, но ненадолго: вечером на неё снова обрушилась вселенская печаль, с которой не справлялись даже тако из забегаловки неподалёку, хотя, справедливости ради, они действительно могли бы посоревноваться с бабушкиными.

Мама и тётя Сэл косились на неё и перешёптывались, но Сторми всё равно не желала натягивать на лицо радостный вид.

— Дорогая, мы тут с Тхармой посовещались, — тётя Сэл облокотилась на спинку дивана, на котором Сторми покрывалась плесенью от тоски, — и решили спросить: хочешь пойти с нами на фем‐встречу сегодня? Вообще, она посвящена консервативному откату, но организаторка нам сказала, что пообщаться тоже будет время. Может, найдёшь себе подруг среди лондонских феминисток.

Сторми тут же подскочила.

— Вау, вы правда меня возьмёте? — Её глаза засветились, и, не веря своим ушам, Сторми ввалилась в кухню. — Ма‐ам! Мам, тётя Сэл не врёт? Я правда могу пойти?

Мама оторвалась от своего блокнота, в котором что‐то писала во время ужина, и кивнула ей.

— Ну конечно, ты же тоже феминистка, так почему нет? Возрастного ограничения там нет, думаю, ничего страшного, если мы тебя с собой возьмём.

— Спаси‐и‐ибо! Это самый классный подарок на Рождество!

Сторми быстро собралась, натянула тёплые вещи и всю дорогу до назначенного места не стирала улыбку с лица. В Техасе практически не проводили фем‐встреч, мама на них бывала, только когда ездила в командировки, так что Сторми никогда на них не попадала. Это была её первая фем‐встреча! Сторми стала совсем уже взрослой феминисткой.

Встреча проходила в доме организаторки, в центре Лондона. По сравнению с техасскими расстояниями, дорога занимала всего ничего. Но, вылезая из машины, Сторми заставила себя стереть с лица сияющее выражение собачьей радости. Всё‐таки она же взрослая, да?

Первая половина встречи ей очень понравилась. Они попили чай и обсудили (хотя Сторми по большей части молча слушала) защиту права на аборт, то, каким образом стоит бороться с дискриминацией при приёме на работу, и права лесбиянок.

И как только речь зашла за права лесбиянок, встреча стремительно начала превращаться из приятной в не такую уж приятную.

— Вы с Селиной образцовая пара лесбиянок, — между делом заметила одна из женщин, и мама покачала головой.

— О, нет, мы не лесбиянки. Сэл бисексуалка, а я вообще гетеро, — сказала мама.

— Подождите, вы не лесбиянки? — удивилась та, спросившая. — Но Селина говорила, что вы живёте вместе.

— Ну да, вот уже полгода как, — подтвердила тётя Сэл.

Сторми почувствовала, что начинается что‐то неладное. Она заёрзала на месте, и девушка, сидящая рядом, спросила:

— Ты что, хочешь в туалет?

— Да, — солгала Сторми.

— Проводить тебя?

— Да, пожалуйста.

Девушка встала с диванчика, приглашающе махнула рукой и пошла вперёд. Сторми последовала за ней, лишь бы избавиться от ощущения, будто воздух на неё давит.

В тишине ей стало спокойнее, она умылась холодной водой, подышала и собралась уже идти обратно, но заметила руки той девушки. Она закатала рукава свитера, видимо, когда мыла руки, и теперь взгляду открылись продольные шрамы, некоторые из них явно были свежими.

— Богиня, что с твоими руками? — прошептала Сторми.

— А, это… — Девушка ухмыльнулась и одёрнула рукава обратно. — Вытравляла свою гетерастию.

— Ч‐что?

— Избавлялась от идиотского влечения к членам, — пояснила она. — Честно говоря, у меня плохо получалось не хотеть мужчин, но сейчас всё нормально, я начала встречаться со своей девушкой и перестала поклоняться членам.

Сторми потрогала свои уши: ей срочно нужно было проверить, не завяли ли они и не течёт ли кровь. Потому что такого бреда она ещё не слышала.

— Ладно, — с сомнением протянула она.

Однако, когда Сторми вернулась в зал, мама и тётя Сэл уже не сидели на диванчике, мирно попивая чай, как, впрочем, и остальные женщины. Все они стояли, будто готовые вцепиться друг в друга.

— Да вы с ума посходили там, что ли?! — кричала мама. — На кой чёрт я должна спать с подругой, чтобы быть настоящей феминисткой?!

Одна из её оппоненток, явно лидерка, фыркнула и скрестила руки.

— А что, хочется сосать мужикам? — с вызовом спросила она. — Никогда не поверю, что поклонение хуям — врождённое и неизменяемое явление. Или ты просто дура, которая верит, что с ориентацией якобы рождаются, как сраные животные с их голимыми инстинктами, да? А может, ты ещё и патриархат поддерживаешь?!

— А может, ты завалишь своё еба… — начала мама, надвигаясь на неё, но тётя Сэл схватила её за руку.

— Тхарма, пожалуйста, ты же приличная женщина!

— Но, Сэл, она сама начала нести какой-то бред! Ну какое ещё преклонение хуям! — Она снова повернулась к своей противнице. — Вы думаете, что хотеть мужчин — это преклонение перед ними? Это же абсурд! Андроцентризм никак не связан со влечением, иначе все гетеросексуальные мужчины были бы гиноцентричны!

— Да при чём тут секс вообще? Вы все озабоченные? — влезла вдруг ещё одна женщина. — Политическое лесбиянство не про это! Оно про выбор женщины! Чтобы быть политической лесбиянкой, ты всего‐то не должна спать с мужчинами!

— Очень по‐феминистски — определять женщину через то, спит ли она с мужчинами или нет, — сказала мама, но её уже не слушали.

— Хочешь сказать, что политические лесбиянки не должны спать с женщинами? — спросила лидерка вторую оппонентку.

— Ну естественно, мы же не одержимые животные, — пожала плечами та. — Мы должны воздерживаться от сексуализации женщин.

— Это патриархальная чушь, воняющая церковью, — возразила первая. — Сексуальная революция мимо тебя прошла? Как ты можешь называть себя политической лесбиянкой, если ты против женского секса?

— А как ты можешь называть себя феминисткой, если не понимаешь, что это устои, навязанные нам мужиками?!

Мама выдохнула, подхватила с пола сумку и, обернувшись к Сторми и тёте Сэл, сказала:

— Пойдём. Нам здесь делать нечего.

Одевшись, они вышли на улицу и сели в машину. Мама резко захлопнула дверь, вцепилась ногтями в руль и глубоко вдохнула, явно пытаясь успокоиться.

— Богиня… Если б я знала, что это проклятые политические лесбиянки!.. Я хотя бы не брала с собой тебя, Сторми!

— Да ладно, мам, всё хорошо. — Сторми похлопала её по плечу. — Откуда тебе было знать?

— Нет, просто это такой бред! Я не понимаю, как можно!.. Агх, Сэл, подвинься, мне нужно открыть бардачок!

Отодвинув её колени, упирающиеся в крышку бардачка, мама резко распахнула его и выудила оттуда пачку сигарет. Глаза тёти Сэл расширились в ужасе.

— О нет, Тхарма, ты же бросила!

— К чёрту, мне надо успокоиться.

— Тхарма, нет, не позволяй им сбить тебя с пути истинного! Подумай о своём здоровье!

— Ничего не знаю, я слаба. — Мама отстегнула ремень безопасности и вышла из машины. — Извините, я отойду на пару минут.

Она вышла, достала из сумки зажигалку и закурила, а Сторми притихла, нахмурившись.

— Тётя Сэл, — позвала она, глядя, как мама сжимает переносицу пальцами, устало выдыхая дым в морозный воздух, — феминистки… Они типа, ну…

— Хочешь спросить, почему эти женщины несут чушь, будучи феминистками? — поняла тётя Сэл. Она расслабленно сползла ниже по спинке сиденья, запустив руку в короткие волосы. — Видишь ли, дорогая, феминистки тоже люди. А люди бывают тупыми, обожают всё усложнять или, напротив, упрощать, изобретают колесо, открывают Америку… Заметила, что та, вторая, по сути, говорила о бостонском браке, как у нас с твоей матерью, где две обычные женщины просто живут вместе, но при этом гордо называла это политическим лесбиянством?

Тётя Сэл фыркнула, и они обе замолчали на какое‐то время, глядя, как злобно курит Тхарма.

— Да и мы, дорогая, сами понятия не имеем, как быть «правильной» феминисткой, — продолжила она. — Жизнь — сложная штука, а не чёрно‐белая картинка, где есть правильно и неправильно. Феминистская мысль развивается, и это нормально, что есть разные ветви. Просто иногда… Да, иногда есть совсем тупые люди. А сейчас, дорогуша, давай дождёмся, пока Тхарма закончит разрушать свои лёгкие, и поедем домой.

Сторми кивнула и заставила себя смириться с тем, что и среди феминисток найти подругу — то ещё испытание.

В конце концов, все они люди.

* * *

25 декабря 1976 г., Англия, Коукворт, шесть часов вечера

Дед снова разошёлся. Из его рта не прекращали вываливаться ругательства, и их поток увеличивался пропорционально выпитому алкоголю. Лили ковыряла вилкой идеально пропечённую индейку, изо всех сил пытаясь не обращать на деда внимание.

— А вот если бы ты была благопристойнее, Глициния, — начал он по второму кругу, — то твоя жизнь не пошла бы под откос! И сейчас ты была бы уже секретаршей в нашей фирме! Но нет, зачем слушать отца?

— Мистер Грэй, уже почти двадцать лет прошло, — попытался встрять папа, но дед, краснея, как готовая ко взрыву бомба, рявкнул:

— Молчать, опездол! Если б не ты, моя дочь не залетела бы в восемнадцать! Мерзкий совратитель, ну я тебя!

— Отец! — воскликнула мама.

— Не лезь, Глициния!

Лили сжала челюсти, и вилка с мерзким писком вцепилась зубьями в тарелку. Она понятия не имела, какие потусторонние силы заставляют родителей приглашать деда на каждые Рождество и Пасху, а в последние несколько лет — ещё и на Дни рождения. Ну, на самом деле, она догадывалась… У деда была своя строительная фирма, и чем дряхлее он становился, тем острее вставал вопрос, кому же она всё-таки достанется.

«Зря стараются, — мрачно думала Лили, сверля деда взглядом исподлобья. — Этот хрыч скорее перегрызёт себе глотку, нежели передаст отцу фирму». Судя по тому, что обычно говорливая и любопытная Туни не проронила ни слова после того, как сухо выдавила «Здравствуйте, мистер Грэй, с Рождеством, мистер Грэй», она думала примерно в том же ключе. И у Туни было гораздо больше мотивации ненавидеть деда, чем у Лили.

Конечно, это ведь из-за беременности ею маме пришлось бросить колледж.

У Лили еда встала поперёк горла. Она отложила вилку, прижав ладонь к животу. Беременность. Лили сделала всё, чтобы не допустить её, и даже больше. Она выпила несколько флакончиков противозачаточных разного производства, включая собственноручно сваренные, использовала заклинания и магловскую защиту, которую еле достала в Хогвартсе. И что? Прошло уже около месяца с того момента, как между ней и Джеймсом случилось то, что случилось. И до сих пор у Лили не начались месячные.

В ушах звенели слова Сторми. Они повторялись из раза в раз, накатывая волнами. Твой парень тебя изнасиловал, а ты даже признать это не можешь. Проклятье, неужели он реально её изнасиловал? Нет-нет, это просто Сторми повёрнута на своём феминизме, а Джеймс… Джеймс…

Он снял презерватив на середине процесса, а Лили заметила это только в конце. Сказал, что ему было неудобно. Он взял и наплевал на все её переживания насчёт беременности. Конечно, зачем переживать? Если она забеременеет, он просто женится на ней и всё! Его родители не будут злиться, даже наоборот, обрадуются. Они очень хотят внуков.

Надо было спросить у него, а как же её будущая карьера мастера зелий…

Но это всё равно не изнасилование, она не отпиралась, не вырывалась. Она была в сознании и даже согласилась на это безрассудство. Конечно, Джеймс ныл и обижался, но она ведь сказала «да», поэтому нет и не было никакого изнасилования.

Нужно достать где-нибудь тест на беременность. В аптеку — нельзя. Коукворт слишком маленький город, тут все друг друга в лицо знают. Конечно же, у аптекарши будут огромные вопросы, почему это несовершеннолетняя дочка Эвансов покупает тесты на беременность. И она точно сдаст её родителям, да ещё и разнесёт слухи по всему городу, а с этим Лили бы точно не справилась.

Можно было попросить кого-то из сверстниц или девушек постарше, но Лили ни с кем, кроме Сева, не общалась, а доверять незнакомцам было рискованно.

Господи, и почему она сразу не попросила Нарциссу помочь! Она бы точно достала тест незаметно и быстро. Может, написать ей? Нет, на каникулах Нарцисса ограничена в передвижениях. У неё не получится незаметно уйти из поместья, да и вообще, вряд ли она пойдёт покупать Лили чёртов тест!

Написать Мэри?.. Боже, нет, ни за что! Мэри и так ненавидит Джеймса и его компанию, и Лили скорее сама изобретёт какое-нибудь зелье для выявления беременности, чем напишет ей с такой просьбой.

Лили выдохнула и растёрла переносицу пальцами. Над столом поднимался сладковато-солёный запах пастушьего пирога, но ей казалось, что её сейчас вырвет. Токсикоз? Или просто от волнения? Лили отодвинула от себя тарелку с недоеденной индейкой, посидела несколько секунд, слушая гулкое дедовское ворчание, глушимое едой.

— Лили, солнышко, что-то не так? — спросила мама, заметив, что она ничего не ест.

— О, нет, всё в порядке, мам, кажется, я наелась, пока мы готовили, — тут же сказала Лили. — Я, пожалуй, пойду подышу немного.

Встав, она кивнула деду в знак уважения, хотя никакого уважения к нему не испытывала, взяла свою тарелку и понесла на кухню. Свет включать она не стала, засунула свою порцию в холодильник и ссыпалась на стул, обрушив голову на маленький столик у окна. Рождественские огоньки мерцали, отражаясь на чёрно-синем стекле золотыми, красными и белыми переливами, ветер посвистывал за окном, заглушаемый звоном столовых приборов, голосами родственников и переливом «JingleBells» из кассетного проигрывателя.

Лили грохнула руку на стол и уткнулась носом в изгиб локтя. Сейчас, на пустой кухне, она ещё больше ощутила то, что чувствовала на протяжении всего вечера.

Она — одна.

Она не могла никому рассказать о том, что с ней происходит. А дружба с той, кому могла, зависла в воздухе, свернувшись в горбатый знак вопроса.

Почему всё так обернулось?

Твой парень тебя изнасиловал, а ты даже признать это не можешь.

Лили не хотела никакого секса. Она просто-напросто боялась, что останется одна. И она осталась одна, несмотря на то что вытерпела всё, что между ними случилось. Вытерпела боль, вытерпела последствия в виде молочницы, а теперь ещё и беременность, висящая над Лили дамокловым мечом.

Нужно добыть тест.

Из столовой вдруг донёсся голос Петунии. Лили не разобрала, что говорит сестра, но по интонации было понятно, что та едва сдерживает злость. Точно! Петунии же восемнадцать, и она встречается с этим… как его там… Верноном! У неё должен быть тест, она всегда строго следит за всем, что касается её цикла и того, что его нарушает.

Но просить тест у сестры — верх дури.

Остаётся только его…

Лили прикусила губу и, вскочив с места, заходила кругами по кухне. Воровать у сестры — отвратительно. Но сейчас Лили не видела никакого другого выхода. Нужно было найти тест, причём срочно, иначе может стать слишком поздно, и тогда…

— Господи, ну за что мне всё это! — простонала Лили.

Она села на корточки, вцепившись пальцами в волосы. Праздничный стрёкот из проигрывателя лупил по ушам, а голоса родителей буравили мозг. Лили замутило, стоило представить их реакцию на беременность.

Они её убьют.

Или ещё хуже — они в ней разочаруются.

— Неблагодарная девчонка, как ты можешь со мной так разговаривать? — Дед, видимо, совсем напился, его голос скакал и булькал. — Тебя вообще не должны были рожать!

К глотке подкатило всё, что Лили сегодня в себя затолкала, и холодный пот выступил у неё на спине.

Нужно найти тест.

Вскочив на ноги, Лили двинулась в сторону спален. Сейчас все в столовой, так что ей не составит труда прошмыгнуть в комнату Туни незамеченной. Она осторожно мелькнула в залитом оранжево-золотистым светом проёме, краем глаза замечая, как Петуния едва сдерживает себя, царапает ногтями белую скатерть.

Быстрее.

Возле двери в спальню сестры Лили затормозила, прикусила костяшку большого пальца. Она собирается украсть. От этой мысли дышать становилось тяжелее, хотелось развернуться и убежать, но Лили, выдохнув, дернула дверную ручку и ввалилась в комнату Петунии.

Глаза заскользили по шкафам, полкам, тумбам. Где она может прятать тесты? Лили в спешке выдвигала ящички в тумбах, бегло оглядывая содержимое, на тумбе с нижним бельём остановилась подольше, просмотрела пространство под вещами. Ничего. Лили перешла к шкафу, распахнула его, пошарила рукой по отсекам. Ничего. Господи, да где она может всё это прятать?

Взгляд Лили запнулся о пространство под кроватью. Тёмное, оно было идеально создано для того, чтобы что-то прятать. Лили упала на колени, сунула голову под кровать, заскользила рукой по доскам, пока не наткнулась на какую-то коробку. Тут же Лили схватилась за неё, потянула на себя и выудила небольшую шкатулку. В темноте плохо виднелись черты того, что находится внутри неё, и Лили, решившись, рванула её на стол, включила лампу и вгляделась.

Шкатулку доверху наполняли письма. Лили нахмурилась, хотела было закрыть их, но глаз зацепился за изумрудную надпись. «От А.П.В.Б. Дамблдора». Брови поползли на лоб. Директор писал Петунии? Лили вытащила стопку конвертов, оглядывая каждый. И везде — эта подпись.

Что, во имя Мерлина, происходит?

— Я сыта этим по горло! — раздался выкрик Петунии, а следом — топот её ног.

Сердце заколотилось где-то в гортани. Лили засуетилась, попыталась быстро засунуть письма на место, но уронила их, они разлетелись по полу, и Лили кинулась их собирать, в ушах гудела кровь, мысли заметались по черепушке, нужно было двигаться побыстрее, но тело будто нарочно замедлялось, не слушалось, дрожало.

И тут открылась дверь.

Петуния замерла на мгновение, удивлённо хлопая ресницами и глядя на сидящую на полу Лили, вокруг которой валялись письма от Дамблдора. Лили хотелось заплакать.

— Ты… Ты…- Туни сипела, сжимая руки в кулаки. — Ты маленькая, мерзкая, несносная крыса! Какого чёрта ты делаешь в моей комнате?! Шаришься по моим вещам?!

— Туни… — выдавила Лили, вскакивая на ноги. — Я могу объяснить…

— Мало тебе было уродиться сумасшедшей ведьмой, так ты решила вконец испоганить мне жизнь, да?! Ведьма, ведьма, ведьма! В Средние века я бы давно уже сдала тебя Инквизиции! Гори в аду, мелкая дрянь! Пошла вон отсюда, видеть тебя больше не желаю, убирайся!

На глазах Туни выступили крупные слёзы, она грубо выпихнула сестру из комнаты. Лили хотела провалиться сквозь землю, в самом деле рухнуть в ад, подальше от семьи, подальше от всего этого!

Когда мама заглянула в узкий проход между спальнями и спросила:

— Что случилось? Петуния снова тебя обижает? — Лили чуть не взвыла, кинулась прочь, пулей влетела в прихожую и, сорвав свою куртку, выскочила на улицу.

Она понятия не имела, куда несётся, но находиться в доме больше не могла. Пробежав около полумили, она остановилась и задрала голову к небу в попытке отдышаться. Снежинки кружились, танцевали, падали ей на лицо, и Лили, глубоко вдохнув, заплакала.

Это самое ужасное Рождество за все её шестнадцать лет.

Она поругалась с подругой, она сомневалась в своём парне, она окончательно испортила отношения с сестрой, убежала из дома и, вероятно, была беременна. Для полной картины не хватало только заболеть каким-нибудь туберкулёзом.

Стерев слёзы, Лили решила, что оставаться на улице на ночь — верх безумия. Но и вернуться домой она не может. Не сегодня. Она пошарила в карманах, выудила оттуда несколько десятипенсовиков. Видимо, завалялись после поездки из Лондона до Коукворта.

В голове Лили щёлкнула мысль. И спустя около десяти минут она стояла в телефонной будке и слушала протяжные гудки, кусая губы. Холод уже залезал ей под джинсы, и Лили жалела, что убежала в домашней лёгкой одежде. Надо было надеть что-нибудь потеплее. И взять больше денег.

Лили перемялась с ноги на ногу и прошептала:

— Ну же, Мэри, пожалуйста…

Ответа не было, и только длинные гудки продолжали сыпаться из трубки пригоршнями. Лили простояла так ещё минут десять, после чего повесила трубку. Монетка выкатилась из наружного кармашка, звякнув о железный желобок.

— Что за день… — простонала Лили и прижалась лбом к таксофону.

Наручные часы показывали половину восьмого вечера. Последний междугородний автобус до Лондона отходил в без четверти восемь. Лили пересчитала монетки. Не хватало около шестидесяти пенсов, но это не так страшно.

Может, позвонить Рему?

И что она ему скажет? «Привет, Рем, это правильная староста Лили, я тут, кажется, залетела от твоего друга, а ещё сбежала из дому, могу я к тебе приехать переночевать?» Это просто смешно!

Лили выдохнула и закрыла глаза. Затем дёрнулась, выхватила монетку из таксофонного кармашка, сунула обратно в приёмник и завертела диск. Снова раздались длинные гудки. Лили наматывала спиралевидный провод на палец, чувствуя, как тот коченеет.

— Алло? — послышался из трубки глубокий женский голос.

— Алло! — Лили подскочила, выпрямилась, вцепилась обеими руками в трубку. — Миссис Пирс, это вы, правильно?

— О, нет, это её подруга. Вам позвать Тхарму Пирс?

— М-м, извините, а можете позвать Сторми? — просипела Лили, сгорая от стыда. — Это её одноклассница, Сторми рассказывала, что вы вместе живёте. Вы ведь мисс Уайт, верно? Сторми ведь с вами?

— Да, без проблем, мисс.

С той стороны что-то зашуршало, донёсся приглушённый голос мисс Уайт: «Сторми, дорогая, тебя к телефону!». Лили ещё крепче вцепилась в трубку, жмурясь от волнения. Трубка снова зашуршала, и из неё раздалось:

— Сторми Пирс слушает.

Лили выдохнула. Сейчас или никогда!

* * *

25 декабря 1976 г., Англия, Лондон, половина восьмого вечера

Прислонившись к стене, Сторми недовольно прижимала трубку к уху. На той стороне кто-то сопел, хлюпая носом, и в этом сопении отдавалось что-то нервическое. Сторми понятия не имела, кто ей может звонить, кроме подруг, с которыми она… Что она сделала? Поругалась?

На другом конце всё ещё сопели, и Сторми, не выдержав, крикнула в дырочки микрофонной раковины:

— Алло, меня там вообще слышно?

— Кхм-кхм… Ну… Да. — Из телефона зазвучал неуверенный голос Лили, и Сторми вцепилась в аппарат ногтями. — Я тут подумала… С Рождеством тебя, наверное.

Сторми скрипнула зубами и выдавила:

— Ага. С Рождеством.

Она сгорбилась, бухнула предплечье об стену, хмуро уставившись в пол. Чёрный телефонный провод мотнулся следом и закачался из стороны в сторону, как крысиный хвост.

— Я хотела спросить. — Лили снова засопела. — Мы же всё ещё подруги, да?

Некоторое время Сторми молчала. Она перебирала в голове слова, но все они казались недостаточно правильными, недостаточно бьющими в цель. Дёрнув провод, она начала наматывать его на кулак.

Наконец она выдохнула и сказала:

— Я не знаю. На самом деле… На самом деле всё зависит от тебя.

Лили не отвечала, лишь что-то посвистывало в трубке, и тягостно тянулось густое молчание, проходящее по проводам и линиям передач. Сторми потупилась, прикусила заусенец у основания большого пальца и зубами потянула его вниз. Едва ощутимая боль медленно поползла следом за кусочком кожи.

Вдруг она различила булькающий звук, доносящийся из трубки. Напрягшись, она вслушалась в попытке разобрать, что это такое, но ей мешал странный хрустящий шорох.

— Я правда не знала, что тебя это обидит! — закричала Лили в трубку, и Сторми резко отняла телефон от уха. — Ты правда ведёшь себя странно, и я не могу ничего понять! Хотя я пытаюсь! И я пытаюсь быть полезной, и чтобы вам было интересно со мной, и чтобы… Чтобы… Я правда стараюсь! Но я не понимаю! Я ничего совсем не понимаю!..

Снова булькнуло, и Сторми вдруг поняла, что это был всхлип. Резко отшатнувшись от стены, она схватила трубку обеими руками и выпалила:

— Лили, ты что, плачешь?

— Не плачу! — крикнула она. — Я просто ни черта не понимаю! И я думаю об этом постоянно, и меня бесит об этом думать! И Джеймс… Он просто не мог меня изнасиловать, потому что я согласилась, а остальное — неважно! И я… Я… — Её голос тускнел с каждой секундой, и последние слова Лили прошептала тихо, чуть ли не беззвучно: — Вероятно, я беременна…

Но Сторми всё равно услышала их, выронила из рук трубку, и та грохнулась на пол с пластиковым стуком. Произнесённое Лили слово эхом отдавалось в ушах, спиралями закручиваясь в мозг Сторми.

— Бля-ять, — прошептала она, а затем схватила трубку и завопила: — Ты беременна?!

— Я не знаю! У меня уже больше месяца нет критических дней, а ещё меня тошнит, и я… О Господи, я натворила дел и, кажется, сбежала из дома, и я не знаю…

— Ты сбежала из дома?! — перебила её Сторми. — Лили, какого дьявола происходит? Ты где вообще?

Та скупо выдавила:

— Коукворт.

— Дай точный адрес, я щас приеду, — сказала Сторми, вытаскивая из тумбочки карту.

— Приедешь? В смысле? — не поняла Лили, но Сторми повторила с нажимом:

— Адрес.

На карте Коукворт нашёлся в окрестностях Лондона, и Сторми прикинула, что ехать до него минут двадцать-тридцать — и ещё минут пятнадцать по самому городку, если она не заблудится, конечно. Она обвела карандашом названное Лили место, бросила отрывистое:

— Никуда не уходи и постарайся не вляпаться в ещё большую задницу, я скоро буду, — и схватила с вешалочного крючка свою куртку.

Молниеносным движением она натянула на ноги ботинки, а на голову — шапку, сунула в карман карту и вылетела из квартиры, но спохватилась: ключи! Тут же рванула назад, заскочила в прихожую и вцепилась в ключницу, когда вдруг в комнату вошла мама.

— Куда это ты собралась, юная леди? — спросила она.

Сторми вздрогнула и по маминому взгляду поняла, что эпичный угон её машины с треском провалился и никуда она сегодня не поедет…