Человек, который хотел быть услышанным (гет)

Как-то так, как-то так...

Как только за Динки и его потерявшим сознание хозяином закрылись двери, тишина менора взорвалась хаосом звуков.

Дверь в холл с грохотом закрылась, запечатывая обитателей жилища в коконе безопасности. Свечи в канделябрах вспыхнули раскалённым, почти белым пламенем. Где-то в глубине дома от прокатившейся звуковой волны зазвенело стекло. В галерее проснулись портреты предков, даже те, что, казалось бы, уснули уже окончательно. Воздух в ней практически гудел от напряжения и казался осязаемым. Крохи силы — отголоски магически одарённых душ, хранившиеся в каждом из портретов, вырывались из полотен и, устремившись в центр галереи, сплетаясь там в завораживающем танце, приобретали телесную форму — они становились Арьей, последней леди вновь оказавшегося на пороге вымирания дома Принц.

Пока в галерее просыпался хранитель рода, в холле один за другим раздавались хлопки.

— Хозяин! — выдохнул Кринки, бросаясь вперёд.

— Кровь! — закричал Бинки.

— Няни! — позвал Динки, голос его сорвался. — Няни!

— Зелья! — крикнул Твинки. — Нужны зелья!

Голоса домовиков сливались в один, заполняя собой помещение: кто-то напевал одним эльфам известные заклятия, кто-то щелчком пальцев избавил хозяина от тяжёлой, пропитанной кровью зимней мантии, кто-то, хлюпая носом, стянул с Северуса ботинки — каждый из лопоухих пытался быть полезным, но все замерли, услышав показательно спокойное, даже устрашающее:

— Северус.

В холл вошла величавая, как никогда при жизни, леди Арья, за спиной которой маячила Няни, и остальные эльфы, почтительно прижавшие уши к головам, но не отступившие от молодого хозяина ни на шаг, плавным движением подняли бессознательное тело в воздух и, окружив его живым, подпитывающим магией щитом, тронулись в путь.

Им не требовался озвученный вслух приказ. Домовики чувствовали призыв и несли свой ценный груз на подвальный этаж, туда, где в самом сердце дома жили их предки и хранился священный родовой камень.

Казалось, всё в меноре было преисполнено одной целью — спасти последнего из рода. Двери раскрывались сами собой, свет свечей становился ярче, когда процессия проходила мимо них, даже воздух вокруг наполнялся запахом целебных трав, будто сами стены выдыхали в мир лекарство.

По мере приближения к пункту назначения всё существо Северуса наполнялось чем-то ему ранее незнакомым, это что-то отдавалось в его израненном теле невольно заставляющим напрячься гулом. Если б он был в том, что все «адекватные» люди называют сознанием, то поёжился бы от озноба и не чужеродности, нет, скорее неприветливости пытающейся пробраться ему под кожу магии, но он, желая дистанцироваться от всё нарастающей боли, укрылся в тайном уголке своего сознания и никак не мог внятно отреагировать на происходящее с его физическим телом.

Он не знал, что стены ритуального зала были характерно чёрными и мерцали мельчайшими вкраплениями алмазной крошки. Не знал, что у белого каменного алтаря, больше похожего на широкое ложе, его уже ждут те, кого годами не видел никто из его предков, те, кто за неимением живых Принцев станут проводниками между ним и магией. Как и не знал он того, что в это время в Хогвартсе Гермиона Грейнджер, прижав в бессилии сжатые в кулачки ладони к груди, взывает к кому-то высшему с мольбой: «Пусть он вернётся, пусть вернётся»…

Арья коснулась алтаря ладонями, и тот, проснувшись после долгого сна, засветился мягко пульсирующим светом. Потом по бокам от нее встали и повторили ее жест Ринки и Дминки. Мало кто смог бы дать название происходящему, но немногие достойные все же поняли бы — хранитель рода и его верные слуги взывают к магии рода и подпитывают давно заброшенное святилище.

Через минуту Северуса уложили на удивительно тёплый камень, и его воспалённое сознание, успокоившись, перестало метаться, как и успокоилось его дыхание.

Если бы он мог, то описал бы это как погружение в тёплую воду, мягкие волны которой успокаивают израненное тело и умиротворяют душу, со стороны же это выглядело скорее как пожар — как только капли его крови коснулись алтаря, зал озарило такой яркой вспышкой, что домовики рефлекторно закрыли глаза и открыли их, только почувствовав — род признал право их хозяина владеть этим домом и лежать на священном для Принцев камне.

Эльфы, не отходящие от хозяина ни на шаг, не переставали хлопотать над ним: вливали в него зелья, втирали мази, шептали заклятия, очищали его тело от засохшей крови и грязи, делились с ним своей магией — делали всё, что могли сделать, и так на протяжении около трёх часов, пока одного из них — Динки — не вызвал хозяин школы, которой служил их лорд.

* * *

Гермиона не успела и глазом моргнуть, как оказалась в какой-то просторной, со вкусом обставленной спальне, которая, к ее огромному разочарованию, оказалась пуста. Она чувствовала профессора, чувствовала отголоски его боли и эмоций, чувствовала, как ее сжимает в тисках чужая, едва уловимо напоминающая магию Снейпа сила. Чувствовала, как поднялись дыбом волоски на руках и по спине промчался табун мурашек — проверенный сигнал ее тела «внимание! опасность!» — и все равно готова была броситься вон из комнаты, и будь она чуть более гриффиндоркой и чуть менее «благовоспитанной юной леди…», как частенько называла ее бабушка, то наверняка бы так и поступила, но вместо этого, сделав парочку судорожных вдохов, вытащив из кобуры палочку, Гермиона обратилась к переминающемуся с ноги на ногу эльфу.

— Динки, отведи меня к профессору Снейпу. Сейчас же. Пожалуйста.

В течение примерно тридцати секунд, которые показались ей как минимум десятью минутами, эльф стоял неподвижно, и только большие уши мелко подрагивали, словно пытаясь уловить что-то недоступное человеческому уху, а потом кивнул, вышел из спальни и пошел по коридору в сторону ведущей на первый этаж лестницы. Гермионе не оставалось ничего, кроме как последовать за домовиком.

Она шла за эльфом, сжимая палочку в кулаке так крепко, что побелели костяшки пальцев. Казалось бы, дом и наполняющая его магия открыто не угрожали ей, скорее даже наоборот. По ощущениям они смахивали на пса бойцовской породы, который обнюхивает и оценивает нежданного, но вроде как желанного гостя и робко, но с намеком на последующую радость виляет обрубком хвоста, но за любое неловкое движение, намек на угрозу хозяину или его имуществу — порвет гостя на лоскуты, и это как минимум.

В других обстоятельствах путь со второго этажа до ритуального зала, минуя гостиную, кухню и, конечно же, библиотеку, занял бы у Гермионы не меньше часа, сейчас же она целеустремленно, не обращая внимания на окружающее пространство, шла за Динки. Ее не удивило даже то, что портретная галерея была по-маггловски тиха и непримечательна, как не заметила она и массивную дверь с выгравированным котлом, оплетённым виноградной лозой.

Гермиона шла на мерцающий свет. Она никогда не бывала в родовых ритуальных залах: у Уизли вряд ли он вообще имелся, а зная Сириуса, она вполне могла предположить, что тот с радостью при первой же возможности замуровал вход в эту часть своего родового гнезда, лишь бы еще как-то отделиться от семьи, но была уверена: там, куда ее ведет Динки, что-то мерцает.

С каждым новым шагом, приближающим ее к профессору, Гермионе все больше и больше хотелось перейти на бег, но она могла только планомерно переставлять ноги. И то с трудом.

Они в очередной раз повернули за угол, и в конце коридора Гермиона увидела дверной проем, из которого действительно лился мерцающий свет. Приблизившись, она поняла, что сердце дома — ритуальный зал — когда-то был природной пещерой, над которой, видимо, далекие предки Северуса и построили свой менор. Остановившись в трех шагах от входа, она смогла разглядеть черные, мерцающие серебром, как ночное небо, стены относительно круглого зала и освещённый мягким светом белоснежный алтарь в центре. Воздух в зале гудел от концентрированной магии, и каждый вдох давался ей с трудом, но странным образом одновременно расслаблял и будоражил, требуя от нее каких-то немедленных действий.

На каменном ложе лежал ее профессор. Ее суженый. Ее родственная душа.

Его лицо было бледным, почти прозрачным, а губы посиневшими. Ноги его были согнуты в коленях, и голые ступни упирались в камень. Руки, раскинутые в стороны, казались хрупкими, сломанными бурей ветками. А укрывающее нагое тело некогда белоснежное покрывало, которое, если бы не возраст Северуса, Гермиона назвала бы крыжмой, теперь пылало алыми пятнами впитавшейся в него крови. Вокруг него пульсировал тёплый золотистый кокон — магия рода, подпитывающая само его существо, — поняла Гермиона. Два очень старых эльфа — она предположила, что это те самые старшие домовики, о которых Северус ей писал, — стояли тощими коленями на каменном полу и прижимались лбами и ладонями к алтарному камню. Эльфы помладше, взявшись за руки, водили вокруг алтаря хоровод и напевали что-то, что должно было поддерживать состояние их хозяина. А старая домовушка в зеленом платье в горошек сидела на полу в паре шагов от сородичей и усердно перетирала в ступке что-то, насыщенно пахнущее шалфеем⁽¹⁾, гиацинтами и как показалось Гермионе лотосами⁽²⁾.

— Он еще жив, — раздался голос за её спиной, и Гермиона невольно вздрогнула. Северус не говорил ей, что в доме, кроме эльфов, есть кто-то еще. Обернувшись, она нос к носу столкнулась с пожилой ведьмой, которую сама не зная как опознала как леди Принц, бабушку Северуса. Её черное платье с изумрудно-зелеными вышитыми по подолу виноградными лозами колыхалось на невидимом ветру, длинные черные волосы с одной серебристой прядкой были заплетены в простую перекинутую через плечо косу. Глаза ее казались бездонными черными колодцами, на дне которых тлеют раскаленные угли. В целом она выглядела довольно реально, и если бы не запах какой-то могильной сырости, то издалека ее вполне можно было принять за живую ведьму.

— Вы…

— Хранитель рода… — Женщина встала рядом с Гермионой, и голос её звучал подобно шелесту страниц древней книги. — …Его память. Но ты можешь называть меня Арьей. Я — боль и надежда, любовь и вера. А ты… та, кого ему предназначила мать Магия.

Гермиона, пытаясь сглотнуть застрявший в горле ком, бросила взгляд на Северуса. Ей хотелось с криком броситься к нему, но ноги словно приросли к полу.

— Что с ним?

— Тёмный маг почти убил его, — ответила Арья без обиняков. — Длительное Круцио. Многократное Флагеллум Инвисибилис. Сломанные рёбра. Внутреннее кровотечение. Судороги. Его тело истощено, но мы держим его. Пока.

Наконец ей удалось сглотнуть — горло обожгло болью, а глаза — новой волной подступающих слёз, которым Гермиона не позволила пролиться.

— Что я могу сделать? Я же могу? Иначе меня вряд ли бы пустили в этот дом.

Арья, пройдя мимо Гермионы, вошла в ритуальный зал.

— Ты можешь войти, но знай: магия, что течёт в этих стенах, древняя, как сам Хогвартс. Мы, те, кто потом назвались Принцами, столетия назад нашли этот источник и смогли приручить, но магия этого места своевольна. Она не прощает ошибок, не терпит лжи и не всегда принимает даже тех, в ком течёт кровь первого Принца.

Гермиона замерла.

— Вы хотите сказать… Она может меня отвергнуть? Потому что я грязнокровка?

— Нет, дитя. Чистота крови — байки, сочинённые одними недалёкими магами для других таких же недалёких, желающих поднять свою самооценку магов. Нет, никогда не было и не будет никаких грязнокровок и полукровок, есть новая кровь, то, что всегда ценилось чтящими законы магического равновесия превыше всякой чистокровности магами.

Дед Последнего-Из-Рода был единственным из детей своих родителей, кого признал алтарь, а они все были чистокровными Принцами…

Мы проверим тебя, испытаем, и если ты справишься — мы пропустим тебя, признаем частью рода, и ты станешь частью ритуала. Пути назад не будет. Ты признаешь вашу связь, ваши права друг на друга, и твоя магия, воля и любовь — всё это станет якорями, удерживающими Северуса в этом мире, тем, что поможет ему, если он захочет, вернуться к тебе…

Но если мы решим, что ты недостойна… Ты можешь не выйти отсюда целой. Или не выйти вообще.

Между двумя женщинами: прошлым и будущим рода — повисла тяжёлая и давящая, как гранитная плита, тишина.

Гермиона перевела взгляд на Северуса.

— Как я могу решить за него? Привязать его к себе? Что, если он не планировал признавать нашу связь и я лишу его выбора? Ему это не понравится, — пробормотала она и на долю секунды отвлеклась на Арью в надежде получить какой-то знак, подтверждение того, что она всё делает правильно, но хранительница стояла ровно, и выражение ее лица не выражало абсолютно ничего.

Это был ее выбор, только она могла сделать его, и жить рука об руку с последствиями своего поступка потом тоже должна была она.

Перед глазами мелькнуло воспоминание — робко, как-то неумело улыбающийся ей Северус, явно пытающийся при этом скрыть свое смущение. Гермиона была уверена: улыбку этого мужчины видели единицы избранных, а такую улыбку — лишь она.

Больше не колеблясь ни секунды и не отрывая взгляда от медленно и тяжело поднимающейся грудной клетки раненого мужчины, Гермиона решительно прошла вперед.

Она смогла бы научиться жить в мире, где он ее ненавидит, благо до недавних пор именно в котле его показного презрения и ненависти она и варилась, но она не смогла бы жить дальше, зная, что могла помочь, но вместо этого оставила его умирать.

Гермиона пересекла невидимую черту, и алтарный камень на секунду озарился изнутри ярким светом. Стены зала вторили ему тёплым, ускорившимся пульсирующим сиянием, будто сердце дома забилось в унисон с её собственным. Гермиона, застыв на месте, чувствовала, как что-то касается её кожи, что-то холодное, через мгновение перетекающее в тепло. Это напомнило ей кусочек льда, обжигающий нежную кожу своим касанием, но тут же стекающий вниз тёплой струйкой ласкающей воды. Это магия, до этого крутящаяся вокруг нее, наконец получив разрешение, основательно «осматривала» и оценивала ее.

Ни один мускул в теле Гермионы не дрогнул, она, не переставая отслеживать состояние Северуса, стояла, гордо расправив плечи.

Что бы ни говорили Малфои и им подобные, в этот момент Гермиона была воплощением настоящей ведьмы: гордая, смелая, целеустремленная, чистая — она являла собой всё, чем так кичились сливки магического общества, но, в отличие от них, юная магглорожденная не делала ничего для того, чтобы казаться этаким недостижимым идеалом — она просто была собой.

Лишь поняв, что давление, которое она чувствовала с момента появления в этом доме, ослабло, Гермиона, по-снейповски выгнув бровь, с вызовом уставилась на Арью.

— Что дальше?

— Иди к нему. Положи ладонь на его сердце и отдай ему частицу своей магии. Своей силы. Своей надежды. Расскажи ему, что ты здесь. Что пришла за ним, и он должен к тебе вернуться. Позови его. Ты его пара — твое слово для него закон.

Гермиона кивнула. Эльфы замолчали и расступились, выстроившись в подобие живого коридора. Все они смотрели на неё с трепетом, как на некое божество. Она обошла алтарь и встала над головой Северуса. Её руки дрожали, когда она коснулась его груди — холодной, влажной от крови, кончиками пальцев левой ладони.

— Северус, — прошептала она. — Я здесь.

Наверное, живущая одной ногой в маггловском мире Гермиона ожидала какой-то вау-реакции на свои слова, возможно, очередной вспышки света или того, что он, как в тех фильмах, что так любила смотреть ее тетя, вздохнет полной грудью и распахнет глаза, но ничего не произошло.

Она чувствовала его: его страх, одиночество, адскую усталость и нужду. Чувствовала, как его угасающая магия пытается тянуться к ней, как цветок тянется к теплому, дарующему жизнь солнечному свету. И все же, дав волю слезам — они капали ему на лицо и, скатываясь, пропадали в черноте его волос, Гермиона ответила на его зов: склонившись над Северусом, как мать, благословляющая на жизнь свое новорожденное дитя, она прижалась поцелуем к его сухому и прохладному лбу и, сосредоточившись на своем желании помочь, на том, что хочет, чтоб он жил, чтобы вернулся к ней, вытолкнула свою магию вперед и, визуализировав ее как тонкое нежнейшее покрывало, накрыла им все тело Северуса.

Погрузившись в себя, Гермиона шептала неизвестные ей ранее заклинания и дополняла их клятвами — когда-то она услышала от отца, что «мужчина проверяется клятвами», и тогда эти слова возмутили маленькую девочку: «Почему только мужчины, а как же женщины? Что за дискриминация по половому признаку? Разве не любой человек должен отвечать за свои слова и выполнять данные обещания?» и запали ей в душу, и сейчас пришло время их проверить. Она увидела оплетающие запястья и грудь Северуса нити данных им когда-то клятв, и далеко не все из них ей понравились…

Арья сказала, что ее воля будет для него законом… А она хотела для него свободы, он мог принять ее или с криком скрыться от нее в диких джунглях Борнео, но он никогда не смог бы подпустить ее к себе, пока оставался чьим-то рабом…

Гермиона всем сердцем пожелала ему свободы от всех его пут и даже стыдливо попыталась объяснить, что не хотела над ним власти и никогда не станет ею пренебрегать, никогда не станет в его жизни вторым Лордом или Дамблдором, и подкрепила свое желание волной магии, хлынувшей во все еще бессознательное тело распластавшегося перед ней Северуса.

Закрыв глаза, она попыталась выровнять дыхание и успокоиться.

Этим летом, готовясь к грядущей войне, она изучала всё, до чего могла дотянуться, в том числе и медицинскую литературу. В одном из околонаучных журналов ей попалась статья с примечательным названием «По ту сторону сознания», рассказывающая о том, что люди, находящиеся в коме, слышат то, что происходит вокруг, различают голоса родных и запоминают то, что им рассказывают, и именно эта статья вспомнилась ей в этот критический момент…

В конце концов, хуже от этого ему бы не стало, не так ли?

— Северус, ты слышишь меня? Дом принял меня и подпустил к тебе, представляешь?

Она продолжала что-то бормотать, перескакивая с темы на тему, путаясь в словах и заикаясь, не зная, слышит ли он ее, но надеясь на это.

Её ладонь всё ещё лежала на его груди, и она чувствовала, как под ней слабо бьётся его упорное, храброе сердце. Каждый новый удар был сродни обещанию бороться и победить.

— Хочешь я расскажу тебе одну историю? — голос ее становился тише и спокойнее. — Когда мне было семь, я впервые прочла «Рождественскую песнь» Диккенса. Мама тогда объяснила мне, что это детская сказка, потому все закончилось хэппи-эндом, но со взрослым смыслом, до которого я еще не доросла, но я помню, что тогда плакала. Мне было чертовски жаль Тимми. Но потом я долго сидела и думала: а он ли главная жертва этой истории? Что, если бы Эбенезера любил кто-то более авторитетный, чем юная Фэн? Я не знала тогда, что однажды встречу своего Эбенезера…

Она замолчала, чувствуя, как магия постепенно покидает ее, и понимая: ей надо остановиться, если она хочет выйти из этого зала ведьмой, но Гермиона была барышней не робкого десятка, а ее преданность «своим» людям была практически безграничной.

— Я не позволю тебе уйти, — голос ее был слаб и тих, но все равно отдавал сталью. — Ты обещал показать мне лабораторию и дом. И познакомить с эльфами. Ты… ты обещал мне… нам шанс. Да, ты не говорил этого вслух, но я знаю, что это так, и я требую, чтобы вы, профессор Снейп, сдержали данные мне обещания. Так что возвращайся немедленно! Пожалуйста…

Её веки становились всё тяжелее, а каждое следующее слово давалось всё труднее, но она продолжала и продолжала говорить, рассказывая ему о Хогвартсе, Гарри и Роне, о том, как Джинни на тренировке сглазила слизеринского белобрысого принца, о том, как странно всё изменилось, и как странно, что среди всего творящегося вокруг хаоса именно он стал её тихой гаванью.

Последним, что Гермиона успела осознать, было то, что его сердце забилось чуть сильнее. В следующее мгновение ее поглотила тьма.

* * *

Пробуждение было приятным.

Гермиона открыла глаза.

Она лежала на кровати — самой удобной из всех, что ей когда-либо попадались. Мягкие подушки, тёплое одеяло, запах трав и старого дерева. За окном уже светало, и первые лучи яркого, но холодного зимнего солнца пробивались сквозь полупрозрачные шторы.

Северус, к ее радостному удивлению, лежал рядом, но под отдельным одеялом. Его лицо всё ещё было бледнее, чем обычно, но больше не походило на посмертную маску, а губы уже не были такими синюшными. Он дышал ровно, спокойно, без помощи магического кокона. И выглядел… свободным.

На губах Гермионы расцвела слабая улыбка. Они пережили это. Северус пережил. Они справились.

Она хотела что-то сказать, хотела дотронуться до его лица, убедиться, что это всё не сон, но сил не было. Её тело было уставшим, а веки тяжелыми.

«Потом, — подумала она. — Всё потом. Сейчас… сейчас прос… сооон».

* * *

Двумя этажами выше ритуального зала в зимнем саду Арья смотрела на распустившиеся георгины⁽³⁾.

1) Шалфей луговой символизирует мудрость и душевное спокойствие.

Вернуться к тексту

2) Гиацинт и лотос в той или иной степени считаются символами возрождения.

Вернуться к тексту

3) Георгин — вечная любовь, преданность. В Викторианскую эпоху он часто использовался в свадебных букетах, являясь символом долгой совместной жизни и преданности.

Вернуться к тексту