Обретая близость (гет)

𝙎𝙤𝙢𝙚 𝙙𝙖𝙮𝙨, 𝙮𝙤𝙪'𝙧𝙚 𝙩𝙝𝙚 𝙤𝙣𝙡𝙮 𝙩𝙝𝙞𝙣𝙜 𝙄 𝙠𝙣𝙤𝙬

𝙊𝙣𝙡𝙮 𝙩𝙝𝙞𝙣𝙜 𝙩𝙝𝙖𝙩'𝙨 𝙗𝙪𝙧𝙣𝙞𝙣𝙜 𝙬𝙝𝙚𝙣 𝙩𝙝𝙚 𝙣𝙞𝙜𝙝𝙩𝙨 𝙜𝙧𝙤𝙬 𝙘𝙤𝙡d

𝘾𝙖𝙣'𝙩 𝙡𝙤𝙤𝙠 𝙖𝙬𝙖𝙮, 𝙘𝙖𝙣'𝙩 𝙡𝙤𝙤𝙠 𝙖𝙬𝙖𝙮

𝘽𝙚𝙜 𝙮𝙤𝙪 𝙩𝙤 𝙨𝙩𝙖𝙮, 𝙗𝙚𝙜 𝙮𝙤𝙪 𝙩𝙤 𝙨𝙩𝙖𝙮, 𝙮𝙚𝙖𝙝

"Teeth" 5 seconds of Summer

От лица Дана

Я наблюдаю за ней, за моей птичкой. Она сидит на диване, такая нежная, такая маленькая. Меня пробирает дрожь от её невинности, от её нежности. Я так давно не чувствовал её рядом. Я знаю, что она ощущает, знаю, как её тело сжимается, когда я рядом, но она просто не может признаться. Именно поэтому я так люблю её. Линни — моя идеальная игрушка.

Я помню, когда впервые увидел Линни. Она вошла в мою жизнь, такая хрупкая, такая невинная, будто сошедшая с небес. Её глаза, полные света, видели в людях только хорошее, и эта наивность... она была невероятно притягательна. Мне сразу стало ясно, что её уязвимость будет ключом к её сердцу, к её разуму, к её жизни; это качество стало самой привлекательной чертой для меня.

Я улыбаюсь, когда она берёт в руки конверт, который я ей протягиваю. Я вижу, как её глаза расширяются, когда она вытаскивает фотографии. Наши фотографии. Я вижу, как она пытается сдержать слёзы, как её руки дрожат. Она думает, что я не вижу. Она думает, что я этого не чувствую. Но я знаю её каждую реакцию. Я знаю, что она старалась стереть их, но она не может стереть воспоминания. Я не дам ей забыть. Я заставляю её чувствовать, как сильно она зависит от меня. Она — моя, и никто не сможет этого изменить.

Я знаю, что она видит во мне монстра. Но она ошибается. Я не монстр. Я просто люблю её. Я хочу, чтобы она была только моей, и я готов сделать всё, чтобы этого добиться.

"Ты вышибаешь мне мозг," — говорю ей.

"Твоя хрупкость и невинность... это так... возбуждает." Я вижу, как её глаза наполняются страхом, но Линея не может ничего сказать. Она боится меня.

Когда я сказал ей, что был идиотом, она взглянула на меня с опаской. Я знаю, что она не верит мне. Но я говорю правду. Я был идиотом, когда променял её на то увлечение. Она — моя, и я хочу, чтобы она это знала. Она — моя девушка. И никто не сможет этого изменить. Я вижу, как она лжёт, когда говорит, что не любит Андреаса. Я вижу её глаза. Я знаю её мысли. Но я не буду говорить ей об этом. Я просто улыбаюсь. Я знаю, что я победил. Линея снова моя. Я поцеловал её в губы, и она не оттолкнула меня. Она просто замерла. Она знала, что не может сопротивляться. Линея думает, что я болен, но она ошибается. Я не болен. Я просто люблю её.

Когда её не было рядом, я часто смотрел на её фотографии и чувствовал, как внутри что-то сжималось. Таких, как я, называют одержимыми. Говорят, что это ненормально, следить за любимым человеком, знать её расписание, искать встречи. Они не понимают. Они просто не способны почувствовать то, что чувствую я.

Это не одержимость. Это любовь. Просто моя любовь намного глубже, сильнее, чем у других людей. Их чувства поверхностны, как рябь на воде. Мои же — это бездонный океан. Когда я думаю о Линее, я чувствую каждую клеточку её существования. Её смех, её улыбка, даже то, как она хмурится, — всё это для меня совершенство.

Как можно называть это одержимостью, если я хочу знать о ней всё, чтобы лучше понимать её, чтобы быть рядом? Это не контроль, это забота. Я хочу, чтобы она была в безопасности, чтобы её никто не обидел. Они смотрят на меня как на сумасшедшего, но они просто не знают, что такое настоящая любовь. Когда ты готов отдать всё, когда твоя жизнь перестаёт иметь смысл без другого человека. Это и есть любовь.

Я смотрю на неё, на мою Линни, и мир сжимается до одной точки. До неё. Всё остальное — просто шум, фон, который не имеет значения. Я так долго жил в этом шуме, но теперь она здесь, и я снова чувствую себя целым. Каждая ночь без неё была холодной, пустой, как будто меня и не существовало.

Я знаю, что она сопротивляется неизбежному, я вижу это по её глазам, по её дрожащим рукам. Это так... возбуждающе. Её тело говорит "нет", но её душа — "да". Линея борется со мной, но я знаю, что она хочет, чтобы я победил. Она не может уйти от меня, потому что мы — одно целое. Я — это она, а она — это я.

Я буду держать Линею крепко, и никогда, никогда не отпущу её. Она моя, и я никому не отдам её. Никакой Андреас, никакие её слова, никакие мысли не смогут этого изменить. Я держу её сердце в своей руке, и оно всё ещё бьётся. Моё сердце тоже. Они будут биться вместе, до конца.

Я знаю, любимая. Я вижу каждый твой страх, каждый трепет. Ты пытаешься меня обмануть, но твои глаза — они как открытая книга, и я читаю её каждую секунду. Твоя маленькая ложь — это не просто слова. Это признание. Признание в том, что ты моя. Каждая попытка скрыть свою дрожь, каждый нервный жест — это как бабочки в моём животе. Они трепещут, напоминая мне о том, как сильно ты боишься, и как сильно я хочу, чтобы ты боялась

Мне нравится эта игра. Нравится, потому что ты — моя идеальная противница. Ты думаешь, что борешься, но на самом деле ты просто двигаешься по сценарию, который я написал. Солги мне, мой ангел. Обмани меня. Я буду наслаждаться каждым твоим движением, каждой твоей фальшивой улыбкой.

𝙀𝙫𝙚𝙧𝙮 𝙡𝙞𝙩𝙩𝙡𝙚 𝙡𝙞𝙚 𝙜𝙞𝙫𝙚𝙨 𝙢𝙚 𝙗𝙪𝙩𝙩𝙚𝙧𝙛𝙡𝙞𝙚𝙨

Ты пытаешься меня обмануть, скрыть свой страх, и мне это нравится. Я вижу, как ты замираешь, когда я приближаюсь. Я слышу, как твой пульс учащается, когда я шепчу твоё имя. Линея. Моя птичка.Твоя невинность и твои попытки лгать — это самая красивая вещь, которую я когда-либо видел. Солги мне, мой ангел. Сделай это ещё раз. Я буду наслаждаться каждой твоей попыткой укрыться от меня. Ведь это признание твоего полного и абсолютного бессилия передо мной.

Солги так, чтобы я почти поверил, но не до конца. Ты пытаешься меня обмануть, скрыть свой страх, и мне это нравится. Я вижу, как ты ищешь выход, но в моём варианте реальности его нет. Есть только я. Я буду твоей тенью, твоей мыслью, твоей последней надеждой. Я буду тобой, потому что ты — это я.

Родители достали со своими разговорами. Последний раз, когда я ездил к ним, они смотрели на меня с такой тревогой, будто я какой-то ущербный. Будто со мной может случиться то же самое, что с Ларсом. Это просто абсурд! Я не болен. Я всегда был сильнее. Всегда. Я просто знаю, чего хочу. Всегда знал. И всегда получал. Я не понимаю, почему это отталкивает людей. Может быть, их пугает моя решительность? Может быть, то, что я не колеблюсь? Я вижу свою цель и иду к ней. Без колебаний. Без сомнений. Я не отступлю, пока не получу того, что мне нужно. А то, что мне нужно, это Линея.

Моя любовь к Линее — это не болезнь. Это желание иметь её рядом. Всегда. И я не понимаю, почему такое поведение считают это странным. Они просто не понимают. Они не знают, как это — когда ты находишь свою судьбу, когда ты находишь человека, который является твоим всем миром. Я сделаю всё, чтобы она была моей. Навсегда. И это не болезнь. Это просто... любовь.

* * *

Рассеянный, мягкий свет от настольной лампы на массивном дубовом столе смягчал усталость, окутывая пространство тёплым ореолом. На столе стояли три пустых стакана из-под кофе; было уже почти два часа ночи, но сон не шёл ни к кому из присутствующих.

За столом сидел Мартин Бакке, его взгляд был устремлён в окно, где в свете уличных фонарей кружились редкие снежинки. Снег наконец перестал идти так сильно. Мартин, по своей давней привычке, держал в руках карандаш, беззвучно постукивая им по блокноту. Напротив него, в глубоком кожаном кресле, утопал начальник отдела полиции, главный инспектор Грегерсен. Его поза выдавала напряжение — он сидел, ссутулившись, сцепив руки на затылке, а взгляд был сосредоточен на одной точке где-то на стене, словно он пытался найти там ответ на свой вопрос.

Рядом, на удобном кожаном диване, расположился детектив Харпер. Его поза была расслабленной, но глаза не отрывались от лица Грегерсена, он внимательно ловил каждое выражение. Харпер был помощником инспектора, а его спокойствие было контрастом к напряжению двух других мужчин.

В атмосфере кабинета, несмотря на накопившуюся усталость присутствующих, витало ощущение некоего прорыва, чувствовалось едва уловимое движение — будто головоломка, над которой они бились часами, наконец начинала складываться.

— Камера была установлена всего неделю назад, — сказал Грегерсен, его голос был хрипловатым, но довольноным. Он покачал головой, будто всё ещё не веря в удачу.

— Установлена на небольшом цветочном магазине, место не самое проходное. Видимо, наш похититель не ожидал, что их таи зафиксируют. Новая камера дала более качественную картинку. Вот, смотрите, тут хорошо видно.

Мартин несколько раз кликнул мышью, несколько кадров сменили друг друга, пока не остановились. На мониторе появилось видео достаточно хорошего качества. Вне всяких сомнений, камера зафиксировала Линею, она выглядела испуганной, в глазах читался страх. Рядом с ней — высокий парень. Его лицо было скрыто глубоким капюшоном; было такое впечатление, что он старался держаться ближе к стене дома, будто тень, предпочитая оставаться незаметным.

-Так, давайте ещё приблизим изображение, -произнёс Мартин. Клик мышки, и картинка увеличилась. Холодный свет экрана падал на сосредоточенное лицо полицейского прокурора.

-Ну вот он везде прячется за капюшоном, но это точно Холен.

-И вот, смотрите сюда… — он ещё приблизил изображение и слегка повернув экран к остальным.

— Видите, как он держит девушку?

Грегерсен прищурился, Харпер подался ближе к экрану. На изображении с камеры Дан держал Линею за руку, но не так, как можно было бы ожидать от пары, связанной нежными чувствами. Он не просто поддерживал двушку: он притягивал её к себе, его пальцы сжимали её ладонь. В этом жесте не было нежности, но была явная решимость — он не собирался её отпускать. Это был жест не поддержки, а владения, будто он хотел забрать с собой.

— Чёрт, — пробормотал Хансен. — Похоже, этот парень действительно увёл её против воли.

— Посмотрите на его хватку. Это не похоже на романтическое свидание.

Это действительно был жест собственника. Так не держат любимого человека. Так удерживают того, кто не хочет быть рядом.

Наступила тишина. Харпер откинулся на спинку стула, закрыл глаза и тяжело вздохнул.

Вопросы повисли в воздухе, словно дым после выстрела. Куда Дан повёл девушку? Жива ли она? Кадры с камер видеонаблюдения, застывшие на мониторах, давали ответы лишь на часть вопросов. Вот он ведёт её, вот они исчезают за углом… Но что было дальше? Этот вопрос, безмолвный и безжалостный, оставался главным в комнате, где собрались люди, чья работа — находить ответы.