XOXO, Gossip Witch | Сплетница Хогвартса (гет)

Джинни нарезала круги по комнате, сметая всё криво стоящее на своём пути.

— Он сделал ЧТО?

— Джин, не кричи, пожалуйста, у меня раскалывается голова, — простонала Гермиона и снова уронила себя на подушку.

Ночь, проведённая в слезах, не могла не оставить последствий. Мало того, что глаза выглядели так, будто их искусали пчёлы, так эти же пчёлы, по ощущениям, теперь сверлили ей череп изнутри — методично и с каким-то личным удовольствием.

— Как он вообще посмел рыться в твоих вещах?! — возмущению подруги не было предела. — Это уже не «я волнуюсь», скорее, «я потерял остатки здравого смысла».

Она развернулась так резко, что локтем задела стопку книг на тумбочке, те опасно качнулись, но каким-то чудом устояли. Гермиона приоткрыла один глаз.

— Перестань метаться. У меня нет сил даже на твоё негодование.

— Не драматизируй. — Джинни осеклась. — Хотя нет. Драматизируй! Он взял твой планшет, прочитал личную переписку, а потом ещё и устроил тебе сцену.

Гермиона застонала и натянула одеяло на лоб, будто ткань могла защитить её от света, звуков, мыслей и, желательно, от всей мужской части Хогвартса разом.

— Я не хочу сейчас разбирать, кто прав, — глухо сказала она из-под одеяла. — И кто был виноватым, а кто жертвой, тоже не хочу. У меня просто нет сил.

Джинни остановилась. На секунду в комнате стало тихо — только скрип половиц под её ногами и приглушённый гул гостиной этажом ниже выдавал, что Гермиона не одна.

— Ладно. Не будем о том, кто прав.

Она подошла и села на край кровати, чьи пружины жалобно скрипнули.

— Но я всё равно считаю, что это было отвратительно.

Гермиона медленно опустила одеяло и уставилась в потолок. Штукатурка над ней была в тонких трещинках, похожих на линии дорожной карты, ведущей в никуда.

— И я. Проблема в том, что… он не совсем ошибался насчёт того, почему это его ранило.

Джинни нахмурилась.

— Это не даёт ему права лезть туда, куда его не звали.

— Я знаю.

— Тогда почему ты говоришь так, будто его защищаешь?

Гермиона прикрыла глаза. Рон вторгся в то, что ему не принадлежало, но и она сама слишком долго называла «просто перепиской» то, что давно перестало ею быть. Свалить всё на него было бы проще всего… Но так неправильно.

— Всё слишком запутано, я тоже не ангел во плоти.

Девушка осторожно села, прислонившись спиной к изголовью. Голова тут же недовольно запульсировала, и она поморщилась. Джинни заметила и без слов протянула ей стакан воды с тумбочки.

Вода была прохладной и слегка отдавала металлом кубка, сейчас это казалось почти роскошью.

— Он хоть… — Джинни помолчала, что для неё было почти подвигом. — Он хоть что-то сказал потом?

Гермиона опустила взгляд на собственные пальцы, обхватившие стакан.

— Он сказал, что чувствует себя лишним в моём мире. И что я всё время где-то ещё, даже когда рядом.

Джинни тяжело выдохнула через нос и закатила глаза к потолку, будто просила у вселенной терпения конкретно на эту семью, на этот замок и на этих двух идиотов.

— Жаль, звание короля трагедии Хогвартса уже занято, а то у нас появился сильный претендент.

Гермиона невесело усмехнулась.

— Ага.

— И что ты ответила?

— Что мне нужен воздух.

Гермиона закрыла лицо ладонями, чтобы хоть на секунду не видеть эту комнату.

— А он тебе правда нужен?

Она думала, что знает ответ, но в последнее время все ответы стали как предметы в темноте: вроде нащупываешь форму, а уверенности ни в чем нет. Мизинчик так и норовит удариться обо что-то скрытое от глаз.

— Да, но в том и беда. Это почти всегда звучит как приговор.

Джинни нахмурилась, но спорить не стала.

— А этот… — она покрутила пальцами в воздухе, ловя нужное слово, — твой ночной друг по переписке хотя бы стоит всего этого?

Слово «стоит» резануло по ушам, потому что речь шла уже не о нём как о человеке и не о Роне как о партнёре, а о цене. О том, что одно чувство начинают взвешивать на весах против другого. А она не хотела вешать ценник на каждого участника собственной драмы.

— Я не знаю. И, наверное, в этом всё самое плохое.

За дверью кто-то пробежал по коридору, затем раздался звонкий смех Лаванды. Мир продолжал жить, словно ничего важного не случилось.

— Что ты сейчас хочешь сделать? — спросила Джинни мягче.

Гермиона уставилась в окно. По стеклу медленно ползла тонкая струйка дождя.

— Исчезнуть дня на два.

— Не вариант.

— Знаю.

— Тогда второй вопрос. Ты хочешь с ним поговорить?

Гермиона не стала уточнять, с кем именно. С Роном? С PureSoul? Оба варианта звучали одинаково изматывающе.

— Чуть позже.

Джинни прищурилась.

— Если Рон попробует снова строить из себя вселенскую жертву, я его укушу.

— Джинни…

— Не сильно. Но чувствительно!

Несмотря ни на что, Гермиона фыркнула. Джинни улыбнулась и тут же победно ткнула в неё пальцем.

— Вот. Уже лучше.

— Ничего не лучше, — возразила Гермиона, но без прежней грусти.

— Конечно, нет. Всё ужасно, ты разбита, мужчины — катастрофа, мир трещит по швам... Но ты выпила воды, а это уже прогресс.

* * *

💋 Минута славы

Говорят, профессор Синистра по ночам поёт магловские песни, причём с большим чувством. Студент, дежуривший у телескопов, утверждает, что услышал что-то «про разбитое сердце и про дождь».

Профессор, ваша тайна со мной в безопасности, но если соберётесь на бис — я в первом ряду.

XOXO, Gossip Witch

* * *

Джинни ушла только через полчаса, и то после того, как заставила Гермиону съесть кусок тоста, выпить ещё воды и пообещать, что та хотя бы попытается выйти из комнаты до вечера. Обещание было дано в слабой форме и без юридической силы, но Джинни, кажется, сочла это личной победой.

Когда дверь за ней закрылась, в спальне стало слишком тихо. Не по-уютному тихо, а так, как бывает после долгого разговора, в котором из тебя вынули что-то важное и оставили лежать на виду. Гермиона ещё немного посидела, обхватив колени, потом медленно встала.

Зеркало показало всё, что она и так знала: опухшие глаза, тусклую кожу, волосы, с которыми ночь воевала и, судя по результату, победила.

Она собрала их в низкий хвост, замерла, распустила снова. Потом просто заправила прядь за ухо и уставилась на отражение с почти раздражённой миной. Пролежать здесь до вечера в надежде, что всё само уляжется в голове, не получится. Не уляжется — это она знала о себе слишком хорошо. Если не поговорить сегодня — завтра будет хуже, послезавтра невыносимо, а потом всё это превратилось бы в то, чем уже почти стало: в клубок недосказанности, в который оба только глубже запускали бы пальцы, пытаясь распутать, и лишь туже затягивали узлы.

Гермиона натянула тёплый свитер, хотелось утонуть хотя бы в чем-то.

В гостиной было людно — первокурсники спорили у камина над шахматами, Лаванда с Парвати устроились у окна с тетрадями и, судя по виду, не столько писали эссе, сколько обсуждали кого-то с седьмого курса. Парни у входа в спальни громко смеялись над чем-то, связанным с квиддичем.

Рона видно не было, и Гермиона почувствовала короткий приступ малодушного облегчения.

— Ищешь кого-то?

Гарри появился рядом так тихо, что она чуть было не испугалась. Он держал чашку с чаем и выглядел слишком понимающим для человека, который, вообще-то, не должен был понимать ничего.

— Рона.

— Был у окна минут десять назад, потом ушёл в сторону совятни. Или к лестнице на башню, в общем, куда-то туда.

— Спасибо...

Гарри помолчал, потом осторожно позвал:

— Гермиона.

Она подняла глаза.

— Если что, я могу задержать кого-нибудь. Или сделать вид, что мне срочно нужен Рон. Или наоборот.

— Не надо, я справлюсь.

— Тогда удачи.

Гермиона криво усмехнулась.

— Звучит так, будто я иду на казнь.

— Я хотел сказать «на трудный разговор», но шанс остаться без головы всё еще присутствует.

В коридоре было прохладнее. Гермиона направилась было к лестнице на башню, потом свернула, заметив впереди знакомую рыжую фигуру. Рон стоял у длинного окна в нише, прислонившись плечом к стене, и смотрел на двор — за стеклом моросил всё тот же нерешительный дождь, и двор Хогвартса расплывался, как рисунок, по которому провели мокрой ладонью.

Он обернулся почти сразу, словно почувствовал её взгляд раньше, чем услышал шаги.

Несколько секунд никто не говорил.

— Привет...

Странно, как самые обычные слова после некоторых событий начинают звучать почти нелепо.

— Привет, — отозвался он.

Рон выглядел так, будто не спал неделю: тени под глазами, влажные на концах волосы — видимо, недавно умывался, пытаясь прийти в себя.

— Я искала тебя.

Рон коротко кивнул, как будто это и так было ясно.

— Ага.

Гермиона подошла ближе, но не вплотную — оставила между ними пару шагов.

— Нам нужно поговорить.

Уголок его рта дёрнулся в невесёлой копии улыбки.

— Обычно после этой фразы ничего хорошего не происходит.

— Боюсь, так и есть.

— Ладно. Говори.

Гермиона очень ясно ощутила, что ещё может отступить. Ещё может сказать что-нибудь безопасное: что ей просто нужно время, они устали, не стоит решать сгоряча, после вчерашнего все реагируют слишком на грани. Все эти фразы уже толпились у неё на языке — ровные, мягкие, неправильные.

Но она больше не хотела быть ни мягкой, ни неправильной.

— Я не думаю, что мы должны продолжать быть вместе.

Рон колебался с ответом, только пальцы в карманах, видимо, сжались — ткань на рукавах едва заметно натянулась.

— Вот так сразу?

— Не сразу, Рон. В том-то и дело, что не сразу.

Он перевёл взгляд на стекло, будто размытый дождём двор было сейчас созерцать приятнее, чем её унылое личико.

— Это из-за вчерашнего?

— Не только.

— Но и из-за вчерашнего.

— Да, но не потому, что ты меня обидел. То есть… — Гермиона выдохнула и раздражённо качнула головой, — обидел, конечно. Это было ужасно, но если честно, дело не в одном вечере.

— Тогда в чём?

Вот он. Тот самый вопрос, из-за которого она толком не спала половину последних недель, потому что не было одного правильного ответа. Было множество мелких, неудобных правд, которые вместе складывались в нечто непростительное.

— В том, что ты хочешь от меня чего-то настоящего и полного, а я всё время чувствую, что не могу дать тебе это так, как ты заслуживаешь.

— Опять «заслуживаю».

— Так, как тебе нужно. Так, как ты хочешь.

— Звучит так, будто увольняешь меня с должности собственного парня по этическим соображениям. Освобождаешь от рабства и даруешь волю жить всласть.

— Я пытаюсь не сделать тебе ещё больнее.

— Поздно.

Они помолчали. Где-то дальше по коридору хлопнула дверь, пробежали двое младших, и снова стало тихо.

— Я люблю тебя, — Гермиона вдруг ощутила раздражение, потому что это было так важно, а звучало слишком просто. — В этом и проблема! Я люблю тебя и до ужаса боюсь потерять. И ты чертовски прав: я не до конца с тобой, как будто часть меня всё время остаётся в стороне и живёт свою отдельную жизнь. И чем сильнее я чувствую, как тебе нужно, чтобы я была с тобой целиком, тем сильнее что-то внутри закрывается.

Она говорила быстро, пока смелости хватало продолжать, сама не понимая, в те ли слова складываются её сбивчивые мысли.

— Это не потому, что ты плохой или мне с тобой плохо. Мне с тобой как раз хорошо, Рон. В этом и дело. Мне хорошо, тепло, спокойно, смешно, безопасно. И всё равно я не чувствую… — она запнулась, потому что слово было слишком жестоким, — полноты. И если я сделаю вид, что это просто этап, что оно пройдёт, что ещё чуть-чуть — и я стану такой, какой тебе нужно, я буду врать тебе в лицо.

Рон слушал, не перебивая, старался не упустить ни слова — потому что это, возможно, был первый раз, когда она говорит всё и до конца.

— А я не хочу тебе врать, — закончила Гермиона тихо.

Рон смотрел на неё ещё несколько секунд, потом отвернулся и провёл рукой по лицу, разминая виски.

— Знаешь, что самое паршивое? Я ведь всё это уже знал. Чувствовал кожей, если так можно сказать.

Он опёрся ладонью о подоконник.

— Просто всё надеялся, что это я накручиваю. Что если быть рядом достаточно долго, если не давить, если подождать, если не лезть — то однажды ты просто… станешь моей. По-настоящему.

Гермиона сжала губы так, что стало больно.

— Прости...

Он кивнул, не глядя на неё.

— Ага.

Потом вдруг снова повернулся.

— Скажи мне одну вещь честно. Только один раз. Без того, чтобы меня беречь, ладно? Если бы я не хотел от тебя так много… если бы мне хватало того, что ты можешь дать, — ты бы всё равно ушла?

Вопрос был ужасен именно тем, что на него нельзя было солгать из милосердия — он всё равно услышал бы ложь.

— Я не знаю, — слёзы подступили мгновенно, силуэт Рона начал плыть и течь по стенам замка. — Правда не знаю. Но я не хочу, чтобы твоей любви становилось меньше только ради того, чтобы я рядом не чувствовала себя виноватой.

Он попытался усмехнуться, и именно это добило её окончательно. Девушка закрыла лицо рукой, чувствуя себя беспомощной, смешной, маленькой и совершенно неспособной сделать хоть что-то правильно.

— Чёрт, Гермиона…

Рон подошёл в два шага и остановился совсем близко, будто теперь спрашивал разрешения просто быть рядом. Она сама уткнулась лбом ему в плечо, и это было самым жестоким в мире утешением: привычное место, которое уже переставало быть её.

Парень обнял её, крепко и без изящества, просто держал, как самый надёжный в мире тыл.

— Я не хочу, чтобы ты плакала из-за меня, — пробормотал он ей в волосы.

Гермиона всхлипнула и почти рассмеялась от этой нелепой, невозможной просьбы.

— Слишком поздно.

Рон тоже всхлипнул. Несколько секунд они просто стояли так, молча, хватаясь друг за друга, — и это было хуже всего, потому что прощаться, когда хочется остаться, оказалось невыносимо.

Он отстранился первым, осторожно, как будто отлеплял от себя что-то родное.

— Ладно, — сказал Рон, выпрямляясь. — Ладно.

Гермиона вытерла лицо рукавом, по-детски шмыгая носом во всю громкость.

— Ты, наверное, меня ненавидишь.

— Нет, вот в этом и проблема. Я, к сожалению, всё ещё очень тебя люблю.

Новый ком слёз подступил так резко, что она только мотнула головой, не в силах выговорить ничего внятного.

— Рон… мы же… останемся... друзьями?

— Я не знаю, Гермиона. Не сегодня.

— Мне, наверное, лучше уйти, пока я не начал говорить совсем идиотские вещи.

— Рон…

— Нет, правда, не надо. Мы уже сказали всё важное, остальное только испортит.

Уизли попытался улыбнуться, но вышло ужасно.

— Увидимся, Гермиона.

— Увидимся.

Коридор вдруг показался слишком длинным, слишком пустым, слишком тихим для того, что только что в нём произошло. Гермиона стояла у окна, смотрела на дождь, который всё никак не мог решить, стать ли ему настоящим ураганом или остаться жалкой моросью, и чувствовала только одно: потерю.

Когда она наконец сдвинулась с места, ноги держали её на удивление плохо, будто тело забыли предупредить, что кое-что ампутировали, и теперь придется учиться заново ловить баланс.

Наверх она поднималась медленно, держась рукой за холодный камень стены. В спальне по-прежнему никого не было, и это было почти милосердно. Она закрыла за собой дверь, стянула мантию и, не повесив, просто уронила её на спинку стула. Села на кровать, потом легла поперёк покрывала, не разуваясь, и долго смотрела в потолок, будто там должно было что-то появиться. Какой-то ответ, как в шарике предсказаний.

Вот и всё. Не «может быть, всё» или «пока что всё», даже не «на сегодня всё». От этой неотвратимости внутри стало так пусто, что даже слёзы на секунду отступили, будто телу нужно было сначала осознать размер потери, прежде чем снова начать болеть.

Ей казалось, что после честности должно стать легче, но правда, похоже, была просто ещё одной формой боли.

* * *

Сколько она так пролежала, Гермиона не знала. Дождь за окном то почти затихал, то снова принимался шуршать по стеклу. В какой-то момент в дверь тихо постучали.

Она не ответила. Если Джинни — войдёт сама, а если Рон — она не была уверена, что выдержит. Стук повторился, всё такой же осторожный, а потом из-за двери раздался голос:

— Это я.

Гермиона села, торопливо вытерла лицо рукавом, хотя смысла в этом было немного.

— Заходи.

Гарри вошёл, прикрыл за собой дверь и остановился у порога, явно не зная, можно ли пройти дальше. В руках у него ничего не было, он даже свою чашку где-то оставил, и от этого выглядел непривычно, будто без неё не знал, чем занять руки.

— Я ненадолго, просто… хотел проверить, как ты.

— Я в порядке.

Гарри посмотрел на неё долго и внимательно — на опухшие глаза, брошенную на стул мантию и то, как она сидела, обхватив подушку двумя руками.

— Ты ужасно врёшь. Для самого умного человека в школе — просто позорно!

Гермиона коротко усмехнулась сквозь слёзы.

— Спасибо, Гарри. Твои слова — просто мёд для моих ушей.

Он подошёл ближе и сел на край кровати, упёршись локтями в колени. Несколько секунд молчал, разглядывая собственные руки, будто там был написан текст, который он силился вспомнить.

— Я не буду спрашивать, что случилось, Рона я уже видел. Он ничего не рассказывал, но мне и не надо было.

— Как он?

— Плохо, но он сам велел мне не бегать между вами с записками.

Гермиона опустила взгляд туда, где бегали его глаза пару секунд назад — руки и правда слегка дрожали.

— Я не хотела, чтобы так вышло. Я правда…

— Я знаю, Гермиона, знаю. Я пришёл не для того, чтобы ты передо мной оправдывалась. Я бы вообще предпочёл, чтобы никто ни перед кем не оправдывался, потому что я понятия не имею, кто из вас что сделал неправильно. И, кажется, никто и не сделал. Просто так вышло.

Он потёр шею.

— И именно поэтому мне паршиво.

Гермиона подняла на него глаза.

— Тебе-то почему?

Гарри смотрел куда-то в сторону окна, и на его лице было то выражение, которое появлялось лишь в те редкие моменты, когда он переставал быть тем, от кого все вечно чего-то ждут, и становился просто восемнадцатилетним парнем, который очень устал.

— Потому что вы — это вы, понимаешь? Вы двое. С самого первого курса. Что бы ни творилось — тролль, Тайная комната, дементоры, — всегда было одно и то же: я, Рон и ты. В каком угодно порядке. Это просто… было. Как стены замка, нерушимо. Мне в голову не приходило, что это может однажды стать иначе.

Гермиона почувствовала, как у неё снова защипало в глазах, но уже по другой причине.

— Гарри…

— Я уже терял людей... И усвоил одну отвратительную вещь: некоторые вещи просто не возвращаются. Сколько ни хоти. И сейчас мне… страшно, что и это тоже не вернётся. Нас троих больше не будет. Я понимаю, что это эгоистично — приходить с этим к тебе, когда тебе самой паршиво, но у меня от этого внутри всё горит.

Дождь за окном наконец решился и пошёл по-настоящему — ровно зашумел по карнизу, вторя капающим слезам с щёк Гермионы. Девушка подвинулась ближе к Гарри и обняла его — неловко, сбоку, боясь, что он почувствует, как сильно она дрожит.

— Мы с Роном больше не пара, и этого уже не изменить, но я никуда от тебя не денусь. И от него, когда он будет готов. Никогда. Слышишь?

Гарри сглотнул, обнимая её крепче.

— Ты не можешь это обещать.

— Могу. Троица — это не про то, кто с кем встречается, Гарри. Мы прошли вместе слишком много, чтобы развалиться из-за того, что у нас с Роном не получилось. Будет тяжело, какое-то время будет очень странно, но мы всё равно будем вместе.

Гарри прерывисто выдохнул, и она почувствовала, как его плечи слегка расслабились.

— Когда ты так говоришь, почти верится, — пробормотал он.

— Потому что это правда. А я, если ты ещё не забыл, ужасно вру.

Он издал звук — наполовину смешок, наполовину что-то более похожее на всхлип — и вытер лицо ладонью.

— Ненавижу, когда ты логична в такие моменты.

— Знаю. Это мой единственный талант.

Они посидели ещё немного, плечом к плечу, глядя на дождь.

— Спасибо, что пришёл.

— Я же ничего не сделал.

— Ты здесь, это главное.

Гарри кивнул и поднялся было, чтобы уйти, но, дойдя до двери, остановился. Гермиона сидела всё так же, обхватив подушку, и в ней было столько грусти, что слова «поешь что-нибудь и ложись» застряли у него в горле как неуместные.

— Слушай, хочешь, я просто… посижу с тобой немного?

Гермиона посмотрела на него и, кажется, у неё не осталось сил даже на вежливый отказ. Да и правда хотелось.

— Давай.

Она легла поверх покрывала, и Гарри, потоптавшись секунду с видом человека, который понятия не имеет, как это правильно делается, лёг рядом, не разуваясь. Потом, всё так же неловко, перекинул руку ей через плечо и немного прижал к себе.

Это было как в детстве, когда прячешься от грозы под одним пледом с кем-то, кому доверяешь, — просто чтобы было не так страшно, что мир снаружи такой большой и шумный.

— Если захрапишь, — пробормотала Гермиона куда-то в подушку, — я расскажу Джинни.

— Я не храплю.

— Все так говорят.

Гарри тихо фыркнул и ничего не ответил. Дождь за окном шёл приятным шелестом, где-то внизу всё ещё гудела гостиная, кто-то смеялся, жизнь шла своим чередом, но всё это было далеко, за дверью, в другом мире.

Гермиона сама не заметила, как у неё начали тяжелеть веки. Мысли, весь день метавшиеся по кругу — Рон, PureSoul — наконец замедлились, расплылись и потеряли острые края. Рядом ровно дышал Гарри. Тёплая тяжесть его руки на плече была последним, что она почувствовала, прежде чем провалиться, глубоко и без сновидений, впервые за много дней.