XOXO, Gossip Witch (гет)

Она не сразу поняла, что именно ищет. Просто открыла тумбочку, потому что не могла лежать на месте, не могла больше смотреть в потолок, не могла ещё одну минуту существовать в этой комнате, где всё было слишком неподвижно и слишком знакомо. Пальцы машинально перебирали мелочи: запасное перо, старую заколку, свернутую ленточку, пузырёк засохших чернил, шоколадную обёртку, которую она почему-то так и не выбросила.

Нащупав что-то прохладное и гладкое, она замерла.

Браслет.

Тонкая серебристая цепочка с маленькой подвеской в виде морской раковины, совсем крошечной, почти невесомой. Если не знать, можно было бы и не заметить, что она вообще там есть. Но Гермиона знала. Она вытащила браслет из ящика медленно, как будто боялась, что тот может рассыпаться от неосторожного движения. На секунду ей даже стало смешно — конечно, именно это. Разумеется, именно сейчас.

Она положила браслет на ладонь, и серебро сразу вспыхнуло тусклым отсветом в вечернем свете. Маленькая раковина качнулась, задела кожу, и в то же мгновение память раскрылась внутри так резко, будто кто-то распахнул окно.

Сентябрь. Её день рождения. Это был один из тех дней, которые сначала кажутся почти случайными, а потом почему-то остаются в памяти ярче, чем большие праздники и громкие признания.

Она помнила то утро до мелочей, как Гарри и Джинни вели себя подозрительно одинаково-невинно. Как Рон слишком старательно делал вид, что ничего особенного не происходит, и этим выдавал себя с головой. Как ей не дали спокойно выпить чай и почти силой утащили из Большого зала, пока она ещё пыталась выяснить, почему Джинни так хитро улыбается, а Гарри упорно прячет что-то в кармане мантии.

— Вы ведёте себя как плохие заговорщики, — сказала тогда Гермиона, пытаясь не улыбаться.

— Это потому что хорошие не палятся, — ответила Джинни.

— А мы, значит, палимся? — возмутился Гарри.

— Ты особенно, — спокойно сказала Гермиона.

— Неправда, — пробурчал он.

— Правда, — хором ответили Джинни и Рон.

И только потом, уже во внутреннем дворике, Рон вытащил из кармана небольшой стеклянный шарик на цепочке. Портключ. Тогда у неё впервые по-настоящему перехватило дыхание.

— Вы что… — начала она, глядя то на шарик, внутри которого лениво переливалась золотистая искра, то на их лица.

— С днём рождения, — сказал Гарри, и в его голосе уже слышался смех.

— Всего один день, — добавила Джинни. — До вечера вернёмся.

— Рон полгода копил на свою часть, между прочим, — сдала брата Джинни с тем самым безжалостным удовольствием, которым обладают только младшие сёстры.

— Джинни! — Рон вспыхнул мгновенно.

— Что? Это правда.

Гермиона посмотрела на него тогда так, будто впервые увидела что-то очень хрупкое и очень важное.

— Ты… — только и смогла она выговорить.

— Ну, — Рон пожал плечами с такой нарочитой небрежностью, что стало ещё очевиднее, как сильно он волнуется, — ты всё время учишься. А я подумал… может, тебе будет полезно один раз в жизни не думать.

— Мы планировали это весь год, — по-заговорщицки прошептал Гарри и потер руку об руку в предвкушении.

А потом был рывок портключа — тот самый, к которому невозможно привыкнуть до конца. Резкий, неудобный, тянущий куда-то изнутри, как если бы тебя на секунду вывернули через саму себя. Земля ушла из-под ног, небо смазалось, воздух исчез, и через мгновение всё закончилось.

Италия встретила их светом. Не просто солнцем, а светом, который был другим по качеству, тёплым, густым, почти золотым. Небо было таким ярким, что Гермиона сначала прищурилась, а потом рассмеялась — без причины, от одного только ощущения, что вокруг слишком красиво, чтобы оставаться серьёзной.

Они оказались в маленьком приморском городке, название которого она тогда едва запомнила, слишком занятая тем, чтобы просто смотреть по сторонам. Белые стены домов, зелёные ставни, узкие улочки, по которым лениво стекал полдень. Балконы в цветах, бельё, сохнущее на верёвках, старик у булочной, который даже не поднял глаз, когда они прошли мимо, как будто четверо подростков, свалившихся в его город из магического мира, были не самым странным, что он видел.

И море.

Море ударило по ней запахом соли, тёплым ветром, чем-то солнечным и живым. Оно лежало за домами, синее до невозможности, с белыми полосами пены у камней, и Гермиона тогда замерла посреди улицы, просто чтобы посмотреть.

— Ну? — Рон остановился рядом. — Стоило того?

Она кивнула, не отрывая взгляда.

— Да.

Это “да” было таким простым и таким искренним, что у него сразу порозовели уши. Они спустились к воде почти бегом, и потом всё смешалось в один длинный, сияющий день, который вспоминался не отдельными событиями, а ощущениями. Тёплый песок под ногами.

Смех Джинни, когда Гарри плеснул в неё водой слишком сильно и получил ответный удар волной.

Рон, который сначала делал вид, что не собирается лезть в море, потому что “вода наверняка ледяная”, а через пять минут уже нырял глубже всех и потом, мокрый и взъерошенный, выглядел таким счастливым, будто ему снова двенадцать.

Гермиона, у которой волосы тут же превратились в солёную катастрофу, и Джинни, заявившая, что “в Италии даже твои кудри выглядят романтично”.

Они купались до тех пор, пока кожа не начала гореть от солнца, потом сидели на камнях, сохли прямо на ветру и ели пасту в маленьком кафе у самой набережной.

Гермиона до сих пор помнила вкус той пасты, горячей, с чесноком, базиликом и помидорами, такими сладкими, будто они вообще не имели отношения к привычным овощам из школьной кухни. Гарри съел свою порцию быстрее всех и потом безо всякого стыда доедал у Джинни оливки. Джинни возмущалась, но не слишком убедительно. А Рон смотрел на меню так, будто хотел заказать ещё всё остальное “чисто для исследования местной культуры”.

— Ты сейчас лопнешь, — сказала тогда Гермиона.

— Не исключено, — ответил он с набитым ртом. — Но я умру счастливым и в Италии. Это важно.

— Какая трагичная надпись на могиле, — заметил Гарри.

— “Здесь покоится Рон Уизли. Пал в бою с пастой”, — добавила Джинни.

— Это была бы красивая смерть, — совершенно серьёзно сказал Рон.

Гермиона тогда смеялась так сильно, что едва не уронила вилку.

А потом было мороженое. Настоящее, итальянское, которое таяло быстрее, чем они успевали его есть. Джинни взяла лимонное и сразу объявила его слишком кислым, но доела всё равно. Гарри выбрал фисташковое и потом полдня защищал этот выбор так, будто от него зависела его честь. Рон взял сразу три вкуса “на всякий случай”, а Гермиона — что-то сливочное с апельсиновой цедрой, и до сих пор, стоило ей иногда почувствовать похожий запах, внутри вспыхивало то самое сентябрьское солнце.

Они бродили по городу без всякой цели. Покупали ерунду в сувенирных лавках. Гарри зачем-то купил нелепую открытку с нарисованным ослом и пытался убедить всех, что это “искусство”. Джинни примеряла шляпы и посылала им проклятия, когда друзья смеялись слишком громко. Рон тащил за собой бумажный пакет с какими-то карамельными орешками, которые местная продавщица всучила ему с улыбкой и таким потоком итальянской речи, что он только беспомощно кивал и сказал потом:

— Я, кажется, либо купил сладости, либо пообещал на ней жениться.

— Довольно близкие вещи, если честно, — заметила Джинни.

Ближе к вечеру они сидели у моря, когда солнце уже начинало опускаться ниже и окрашивать всё в тот невозможный золотисто-розовый свет, который всегда выглядит слишком красивым, чтобы принадлежать реальности.

Джинни и Гарри ушли чуть дальше по берегу, споря о чём-то вполголоса. Гермиона сидела, подтянув колени к груди, и смотрела, как вода становится темнее. Волны накатывали мягко, ритмично, и впервые за долгое время внутри неё было не пусто и не тревожно, а просто тихо. Рон подошёл не сразу. Сел рядом, не слишком близко, но так, чтобы их плечи почти касались.

— Ну? — спросил он. — Стоило вытащить тебя из библиотеки?

Она повернулась к нему. От солнца волосы у него казались почти медными. На носу и скулах уже выступили веснушки чуть ярче обычного, а на шее, кажется, был след от ремешка очков Гарри, которые он зачем-то примерял и потом забыл вернуть.

— Стоило, — сказала она. — Это лучший день рождения в моей жизни.

Он улыбнулся быстро, почти смущённо.

— Хорошо.

Потом замолчал, будто собираясь с чем-то важным.

— Вообще-то… это не всё.

Гермиона приподняла брови.

— Что значит “не всё”?

— Ну, — он полез в карман шортов и несколько секунд возился так долго, что она уже начала подозревать катастрофу. — Я просто… это… хотел ещё кое-что подарить. Не смейся только.

— Обещать не буду, — честно сказала она.

Он достал маленькую коробочку, совсем простую, без лент и красивых упаковок. Обычную, почти нелепую на фоне моря и солнца. Гермиона открыла её и увидела серебристый браслет, тонкий, с крошечной раковиной.

— Рон… — выдохнула она тогда.

Он мгновенно напрягся.

— Если не нравится, это нормально, — сказал он слишком быстро. — Я просто увидел его в лавке у моря и подумал… ну… ты любишь такие маленькие штуки, которые ничего не кричат. И это типа… — он поморщился, — не знаю. Символично? Мерлин, как это тупо звучит.

Она посмотрела на него так долго, что он уже явно начал жалеть о всём сразу.

— Это совершенно не тупо, — сказала она. — Помоги же мне!

Он тогда сам застегнул ей браслет, очень неловко, дважды промахнувшись мимо застёжки, чертыхнувшись себе под нос и покраснев так, будто совершал не ювелирную операцию, а признание в государственной измене.

— Вот, — сказал он наконец. — Теперь официально.

— Официально что?

— Официально у тебя есть вещь, которая будет напоминать, что ты иногда обязана отдыхать.

— Очень властно с твоей стороны.

— Да, — важно кивнул он. — Я вообще тиран.

Она тогда засмеялась и поцеловала его в щёку, Рон же замер так, будто мир на секунду перестал двигаться.

Память оборвалась так же резко, как началась.

Гермиона сидела на своей кровати, всё ещё держа браслет на ладони. За окном уже темнело, и дождь теперь стучал по стеклу чуть увереннее. Комната была та же самая, воздух тот же, тумбочка та же — только внутри как будто прошла целая жизнь с того сентябрьского дня. Она осторожно провела пальцем по маленькой раковине.

Сколько же в них было настоящего, подумала она с усталой, почти беззащитной болью. Не идеального, не “судьбоносного”, а настоящего — смех, море, паста, мокрые волосы, тепло плеча рядом, неуклюжий мальчик, который полгода копил деньги, чтобы вытащить её в Италию на один день, потому что ему казалось, что она слишком редко дышит полной грудью.

Вот что было самым страшным. Ничего из этого не было ложью. Именно поэтому отпускать оказалось так мучительно, между ними было слишком много хорошего, слишком много живого, слишком много такого, что она не сможет однажды просто записать в ошибки молодости.

Это, пожалуй, является самой мучительной частью расставаний — память не сотрудничает с логикой. Сердце не понимает аргументов. Оно не выстраивает факты в правильную последовательность и не соглашается с тем, что честность полезна всем участникам процесса. Оно просто продолжает хранить лучшее, как будто хорошее по умолчанию должно спасать всё остальное.

Но не спасает.

Гермиона сжала браслет в ладони и только теперь заметила, что плачет снова. Слёзы текли так тихо, что она сама поняла это не сразу. Она вытерла щёки тыльной стороной ладони и после долгой паузы всё-таки застегнула браслет обратно на запястье. Раковина легла на кожу прохладно и знакомо. На секунду ей захотелось снять его снова, убрать подальше, спрятать в самый дальний угол ящика, как прячут вещи, на которые пока невозможно смотреть. Но она не сняла.

* * *

Утром раковина всё ещё холодила кожу. Гермиона поднялась, медленно, почти не чувствуя ног. За окном стояло то хмурое, бесцветное утро, которое не обещает ничего, кроме продолжения. В спальне было тихо: Лаванда и Парвати уже ушли вниз, оставив после себя только запах духов и разбросанные на покрывале заколки.

На стуле висела её мантия. На столе лежали книги. Мир продолжал быть миром, и это казалось почти неприличным. Она причесалась, оделась, расправила рукава, снова посмотрела на браслет и, поколебавшись секунду, всё-таки прикрыла его манжетой свитера.

Когда она спустилась в гостиную, первым, что она увидела, был Рон. Разумеется. Он сидел у камина рядом с Гарри, и всё в этой картине было слишком знакомым: его рыжая голова чуть наклонена вперёд, локоть небрежно на спинке кресла, газета в руках, которую он явно не читал, и Гарри рядом — как будто некоторые вещи в мире всё-таки были слишком основательны, чтобы рассыпаться сразу.

Гермиона остановилась на полшага. Рон поднял глаза почти мгновенно. И вот это было хуже всего: всё продолжало работать по-старому. Взгляды всё ещё находили друг друга в толпе. Тело всё ещё помнило расстояния. Сердце всё ещё сжималось так, будто вчерашний разговор ничего не отменил.

— Доброе утро, — сказал он.

Просто, спокойно. Почти осторожно. Гермиона кивнула.

— Доброе.

И прошла мимо, просто потому, что остановиться рядом сейчас значило бы снова распороть всё только-только зашитое на живую нитку. Она села у окна, подальше от камина и общего тепла, достала книгу, раскрыла её на середине и не прочитала ни строчки. Слова расплывались. В коридоре Пивз, кажется, снова носился по лестницам, орал что-то про трагедию молодости и украденные пирожки. Обычная школьная жизнь шла вперёд с той оскорбительной уверенностью, будто в ней не должно быть никаких пауз для чужих личных катастроф.

Гермиона смотрела в книгу и чувствовала только одно: она не знала, как теперь жить внутри этой обычности. Как идти на завтрак, если там Рон. Как поднимать голову на уроке, если там Рон. Как смеяться над чем-то, если рядом Рон. Как не искать глазами его лицо каждые несколько минут просто по старой, глупой, телесной памяти.

Её пальцы сами собой нашли край рукава и нащупали под тканью браслет. Браслет из прошлого, которое ещё вчера казалось частью её будущего.

Гермиона резко закрыла книгу, и звук вышел чуть громче, чем следовало. Несколько человек в гостиной обернулись. Гарри тоже поднял глаза, а вот Рон не повернулся — или сделал вид, что не услышал. Это было почти милосердно.

Она встала, взяла сумку и пошла к выходу, чувствуя на себе тяжёлую, тёплую, слишком ощутимую гравитацию того, что остаётся между людьми даже после слов “всё”.

И именно тогда Гермиона впервые очень ясно поняла: самое трудное началось не в тот момент, когда они расстались. Самое трудное начиналось теперь — когда надо было жить дальше так, будто мир не развалился, и почему-то ни одна из его частей не собиралась делать это за неё.

* * *

После расставаний не бывает музыки. Никто не выключает свет в коридорах. Не замирают лестницы. Не рушатся башни. За завтраком всё так же звенят ложки о тарелки, кто-то спорит о квиддиче, кто-то роняет тыквенный сок на мантию и ругается, как будто это действительно самое большое несчастье на свете.

Мир вообще удивительно плохо чувствует чужие катастрофы. Гермиона поняла это уже к полудню. Хогвартс не просто жил, он был полон той обычной, почти возмутительной энергии, которую невозможно остановить одним человеческим горем. На третьем этаже кто-то запускал зачарованные бумажные звёзды прямо под потолок, и они время от времени взрывались золотыми искрами. У кабинета чар две девочки с пятого курса спорили, не на жизнь, а на смерть, кто из преподавателей тайно красит волосы. В библиотеке мадам Пинс отчитывала первокурсника за то, что тот положил книгу лицом вниз, как будто совершил надругательство над историей магии.

А Гермиона шла через всё это и чувствовала себя так, будто её вынули из собственного тела и оставили наблюдать со стороны.

К обеду она уже успела:

— ответить у МакГонагалл без единой ошибки,

— записать половину лекции у Слизнорта автоматически, почти не понимая смысла,

— трижды услышать своё имя,

— дважды не откликнуться,

и один раз поймать взгляд Рона в отражении окна, когда он, видимо, подумал, что она не заметит. Она заметила.

Она замечала всё.

Вот в чём была проблема: боль не делала её менее внимательной. Наоборот. Всё вокруг стало слишком резким, слишком отчётливым. Смех — громче. Свет — ярче. Чужие руки, чужие взгляды, чужие интонации — почти невыносимо осязаемыми.

На перемене между уроками Гарри догнал её у лестницы.

— Гермиона.

Она остановилась. Он выглядел осторожным, как человек, которому хочется спросить слишком многое, но он уже научился не лезть туда, где его не звали.

— Ты в порядке?

Этот вопрос был почти смешным. Непроизвольно, на её глаза навернулись слезы.

— Конечно, — сказала Гермиона раньше, чем успела подумать.

Гарри посмотрел на неё так долго, что ей стало стыдно.

— Если хочешь поговорить, — сказал он наконец, — найди меня в общей гостинной до четырех, у меня потом тренировака.

— Хорошо, не переживай.

Гермиона дождалась, пока он уйдёт, и только потом прислонилась плечом к холодной стене, закрывая глаза. Ей хотелось тишины. Такой, где не нужно всё время быть в контакте с самой собой, с воспоминаниями, с ощущением, что в груди осталось пустое место, форма которого слишком точно совпадает с человеком, от которого ты ушла сама. Но вместо тишины внутри неё жила странная, рваная двойственность.

Она скучала по Рону. По его смеху, который слышала даже сквозь стены. По тому, как он всегда садился слишком близко. По тому, как из любой чепухи делал событие. По тому, что рядом с ним жизнь никогда не бывала до конца серьёзной. И одновременно — она знала, что поступила правильно.

Вот это и было самым мучительным: две правды, которые не отменяли друг друга. Ни одна книга, к её огромному раздражению, не объясняла, как жить внутри таких противоречий, не превращаясь в собственную ошибку.

На последнем уроке она поймала себя на том, что смотрит в окно слишком долго. За стеклом снова моросило. Снегодождь теперь казался почти личным издевательством — серым, вязким, бесконечно нерешительным, как будто даже погода не могла взять на себя труд стать чем-то определённым.

Когда звонок наконец разрезал аудиторию, Гермиона так резко закрыла тетрадь, что перо скатилось на пол. Она наклонилась поднять его, и только тогда заметила, что рукав снова задрался, открывая браслет. Маленькая раковина качнулась у самого запястья. Почему-то именно это добило её сильнее всего за весь день, эта крошечная, нелепая вещь, которую он однажды застёгивал дрожащими пальцами где-то у моря, смеясь и краснея одновременно. Она резко натянула рукав обратно и выпрямилась, чувствуя, как горло снова сжимается.

Нет. Только не здесь, не посреди коридора. Не между старшекурсниками и шёпотом про эссе. Не под взглядом людей, которые всё равно решат, что она просто устала.

Она почти бегом добралась до спальни, закрыла за собой дверь, села на кровать. Просидев неподвижно минут пять, Гермиона будто бы очнулась ото сна и достала планшет. Экран светился в полутьме спальни почти вызывающе спокойно. Гермиона смотрела на него так, будто планшет был не просто вещью, а дверью. Не в другой мир (это было бы слишком романтично даже для её нынешнего состояния), но хотя бы в место, где от неё не требовалось немедленно быть собранной, вежливой, взрослой и уверенной в собственных решениях.

На экране по-прежнему висел его ник. PureSoul с его "давай всё вернём как было". Как иронично. Несмотря на ужасный укол обиды в тот вечер, те мысли и эмоции отдавали внутри лишь глухим эхом и казались ей детской глупостью на фоне всего происходящего теперь. Ей не хотелось ни выяснять, что это было, ни узнавать, что там у него на уме. Впервые в жизни ей было дела не до чьих-то тараканов в голове, ей хватало своих. Гермионе хотелось лишь убежать мыслями куда-то подальше от себя.

Ей вдруг остро, почти до злости, захотелось, чтобы за этим именем стояло что-то простое. Чтобы он оказался кем-нибудь понятным, безопасным, легко объяснимым. Когтевранцем с любовью к красивым формулировкам. Странноватым старшекурсником. Да хоть занудой с манией говорить цитатами. Кем угодно, лишь бы не тем, в кого так страшно было вкладывать больше смысла, чем позволяло расстояние между двумя экранами.

Пальцы всё-таки шевельнулись.

Arithmancer: Эй, астрологический мошенник, разложи мне натальную карту. Очень нужно понять, это у меня жизнь рушится или просто Меркурий опять в истерике.

Сообщение улетело, и Гермиона почти сразу нахмурилась. Прекрасно. Именно так и нужно начинать разговор после дня, в который собственная жизнь ощущалась как руины: с дешёвой полушутки про астрологию.

Несколько минут ничего не происходило, потом под его именем вспыхнуло: печатает…

📩 PureSoul: Смотря насколько всё плохо. Если дошло до натальной карты, боюсь, мы уже на грани тёмной магии.

Arithmancer: Я в отчаянии. Диагностируй.

📩 PureSoul: Уже вижу. Тяжёлый случай. Сатурн давит, Венера молчит, а здравый смысл, вероятно, ушёл в самоволку.

Arithmancer: Звучит правдоподобно.

📩 PureSoul: Я шарлатан высокого уровня.

Гермиона уткнулась лбом в колени и вдруг тихо, почти бессильно усмехнулась. Смех вышел коротким и хриплым, как будто даже он сегодня давался через силу.

Arithmancer: Тогда скажи мне, о великий шарлатан, это у меня просто день неудачный или звёзды коллективно решили, что я им не нравлюсь?

📩 PureSoul: Секунду. Смотрю.

Пауза.

📩 PureSoul: Так. Плохие новости. У тебя классический набор: Меркурий в панике, Луна капризничает, а терпение, судя по всему, иссякло.

Arithmancer: А хорошие?

📩 PureSoul: Ты всё ещё жива.

Arithmancer: Вдохновляюще.

📩 PureSoul: Я не волшебник, я мошенник.

Arithmancer: Ладно, раз уж ты сегодня официально при исполнении, ответь на важный вопрос. Это лечится? Когда хочется лечь лицом в пол и никогда больше не принимать ни одного взрослого решения.

📩 PureSoul: Нет.

📩 PureSoul: Но иногда проходит само.

Гермиона усмехнулась. Простота этого "нет" даже немного успокаивала.

Arithmancer: Ты ужасный специалист.

📩 PureSoul: Зато честный. В моём случае это единственное доступное достоинство.

Arithmancer: Как удобно. Можно хамить людям и прикрываться правдой.

📩 PureSoul: Можно. Но я сегодня был на удивление милосерден, даже не сказал, что натальная карта как метод самодиагностики это уже крик о помощи.

Arithmancer: Тогда считай, что я просто расширяю кругозор.

📩 PureSoul: Опасный путь. Сегодня натальная карта, завтра кристаллы, послезавтра покупаешь благовония у подозрительной ведьмы в Хогсмиде...

Arithmancer: Прекрати. У меня и так тяжёлый вечер.

📩 PureSoul: Тогда как дипломированный шарлатан предписываю: никаких судьбоносных решений сегодня.

Arithmancer: А если я уже?

📩 PureSoul: Тогда предписание опоздало.

Он не спросил "что случилось?". Просто оставил ей пространство, и Гермиона ощутила короткий, почти нелепый прилив благодарности.

Arithmancer: Запишу в жалобную книгу. Шарлатан не успел спасти клиента.

📩 PureSoul: Репутация уничтожена.

📩 PureSoul: Ладно. Раз уж я сегодня при исполнении — что обычно помогает тебе в такие вечера?

Arithmancer: В такие — это какие?

📩 PureSoul: В те, когда натальная карта внезапно становится допустимым методом выживания и планирования жизни.

Arithmancer: Обычно читаю. Или делаю списки. Иногда гуляю. Иногда просто жду, пока всё в голове перестанет шуметь.

📩 PureSoul: И помогает?

Arithmancer: Не всегда. Но мне нравится делать вид, что я хоть что-то контролирую.

📩 PureSoul: Очень милая слабость.

Arithmancer: Прости, что не пью абсент на кладбище.

📩 PureSoul: Как разочаровывающе. Но прощаю.

Arithmancer: А у тебя?

Он долго не отвечал. Слишком долго. Гермиона уже успела пожалеть о вопросе, когда под его ником снова вспыхнуло: печатает…

📩 PureSoul: Тишина. Или когда никто ничего от меня не хочет хотя бы пару часов.

Arithmancer: Это очень конкретно.

📩 PureSoul: Да.

Arithmancer: И у тебя часто так?

📩 PureSoul: Чаще, чем стоило бы.

Ей вдруг захотелось спросить: почему? кто от тебя чего-то хочет?, но это уже было бы слишком.

Arithmancer: Ладно. Сегодня ты полезнее натальной карты.

📩 PureSoul: Лучший отзыв в карьере. Хотя, возможно, и самый тревожный, если ты дошла до таких сравнений, у тебя и правда был плохой день.

Arithmancer: Может быть.

📩 PureSoul: Если ты не говоришь сама, тогда спрошу прямо. Что у тебя всё-таки случилось?

Гермиона уставилась на экран. Внутри неприятно кольнуло, и ответ пришел сам собой.

Arithmancer: Мы уже выяснили, что я тебе никто. Так что откровенничать с тобой у меня нет ни смысла, ни желания.

Несколько секунд ничего не происходило. Потом — печатает… Исчезло. Снова появилось.

📩 PureSoul: Справедливо. Тогда считай, что я ничего не спрашивал.