УЧЁНАЯ vs ШАМАН (гет)

Найлис постучала в синюю дверь, сжимая в руке полотняный мешочек, наполненный чапаралем и мятой. Махита открыла дверь. Она пропустила Найлис внутрь, принимая подарок.

Чайот, сидевший за столом с бумагами, отложил папку и улыбнулся.

— Садись, Найлис. Выглядишь так, будто прошла весь путь до истоков реки и обратно. Кто-то помогал разбираться в лесных премудростях?

— Кэхин, — ответила она, чувствуя лёгкий жар на щеках.

Чайот не удивился, лишь мягко хмыкнул, поправляя очки.

— Логично. Он знает каждую травинку в лесу. Знаешь, за всей этой… ледяной скорлупой, он на редкость заботлив. Просто его забота выглядит как приказ или наблюдение.

Махита, ставя чайник на плиту, фыркнула, но без прежней злобы.

— Вы хорошо его знаете? — спросила Найлис, не в силах сдержать любопытство.

— С университета, — кивнул Чайот, откидываясь на спинку стула. — Мы поступили в Аризону в один год. Он на антропологию, я на право. Самый умный парень на курсе и… самый целеустремлённый. Но никогда не кичился. Помогал мне в учёбе. Сидели в библиотеке до закрытия.

Найлис с трудом представляла Кэхина в университетской библиотеке, но картина, нарисованная Чайотом, казалась удивительно правдоподобной.

— Что же случилось? Почему он бросил?

Чайот вздохнул, и его взгляд стал отстранённым, погружённым в прошлое.

— Головные боли. Мигрени, от которых темнело в глазах. Врачи разводили руками. А он… он знал причину. Шаманская болезнь. Дар, который он отчаянно пытался отвергнуть.

— Отвергнуть? — переспросила Найлис.

— Да. В юности он взбунтовался. Говорил Макуну, что не выбирал этот путь, что хочет обычной жизни: учиться, строить карьеру. Он уехал, поступил. Но дар ведь не спрашивает разрешения... Если его отрицать, он начинает разрушать носителя изнутри.

В глазах Махиты мелькнуло что-то вроде снисходительного пренебрежения.

— Он просто не справился. Удрал оттуда с головной болью, а сюда вернулся, потому что больше идти было некуда. А теперь сидит в своей берлоге. И ко всем молодым отцам, у которых уже по двое детей и дом, относится как к недоумкам. Завидует, я тебе говорю. И твоим бумажкам, Чайот, и тому, что у нас скоро будет малыш.

— Махита, — голос Чайота оставался спокойным, но в нём появилась стальная нить. — Это не зависть. Ему тяжело смотреть на то, что могло бы быть его жизнью, но не стало. Это… защитная скорбь.

В комнате повисло молчание, нарушаемое только тиканьем часов.

— Спасибо, что рассказали, — сказала Найлис, вставая. — Мне пора.

Махита на прощание сунула ей в руки ещё тёплую лепёшку.

— На, чтобы не шла голодная. И… спасибо за травы.

На пороге Найлис обернулась.

— Чайот, а он… Кэхин… он счастлив? Хотя бы иногда?

Чайот задумался, а потом улыбнулся с грустью.

— Он находит покой в своём шаманском долге. Иногда я ловлю его взгляд из окна, когда он смотрит на закат. В такие моменты на его лице нет ни боли, ни напряжения. Думаю, для него это и есть форма счастья.

Найлис вышла на улицу, сжимая тёплую лепёшку. Образ Кэхина в её голове стал объёмнее, человечнее и от этого — ещё загадочнее. Он был воином, сражающимся с внутренними демонами, хранителем, добровольно взявшим на себя одиночество, и человеком, который, возможно, где-то глубоко внутри всё ещё тосковал по той простой жизни, что была в нескольких шагах от него.