УЧЁНАЯ vs ШАМАН (гет)

Самолет приземлился с глухим стуком, вырвав Элис из тревожной дрёмы. За иллюминатором плыла непривычно сочная, почти изумрудная зелень Вирджинии, так непохожая на выжженные солнцем кампусы её родного Аризоны. Внутри всё ещё клокотала обида, кислая и неудобная. Зачем? Просто потому, что старый профессор Эдгар, её научный руководитель, махнул морщинистой рукой и изрёк: «Тебе нужно не в архивы, а к людям. К земле. Они ждут».

«Они» — это загадочное племя паухатан, о котором она писала сухие, выверенные страницы. «Ждут» — потому что Эдгар, оказывается, в молодости жил среди них и отправил весточку с каким-то странным, несовременным посылом. Всё это пахло романтическим бредом, а не академической работой. Но Эдгар был титаном в своей области, и его слово было законом. Даже для строптивой аспирантки, предпочитавшей библиотечную пыль комарам и неизвестности.

Таксист, грузный мужчина с усталыми глазами, весь путь молчал, лишь изредка покосившись на её элегантный, явно городской костюм и небольшую дорожную сумку. Дорога сужалась, асфальт сменялся гравием, потом грунтовкой. Лес по бокам смыкался в плотную, почти непроницаемую стену.

«Далее не поеду», — буркнул он наконец, резко останавливая машину на крошечной поляне. — Карты тут врут. Земля слишком дикая, горная. Не для машин. Да и для дам на шпильках, — добавил он, бросив взгляд на её каблуки.

Элис попыталась возразить, показать геолокацию, присланную профессором. Но на экране телефона красовался предательский значок «Нет сети».

Таксист, не дожидаясь дальнейших препирательств, развернулся и уехал, оставив её одну в звенящей, подавляющей тишине.

Первой реакцией была паника, острая и колючая. Потом пришла волна гнева — на Эдгара, на таксиста, на весь этот нелепый проект. Но отступать было некуда. Сжав зубы, Элис взглянула на распечатку с приблизительной картой. До селения, если оно вообще существовало, должно было быть около пяти миль через холмы.

Путь начался как неудобная прогулка, но быстро превратился в испытание. Каблуки тонули в мягкой земле, скользили по мху, покрывавшим валуны. Через полчаса она сняла их, пожалев о кроссовках, оставленных дома.

Холодная вода ручьёв обжигала ступни. Насекомые, невидимые и настойчивые, вились вокруг. Каждый шаг давался с трудом, а чувство глупой, беспомощной ярости лишь росло. Она, Элис Морган, подающая надежды этнограф, ползёт на четвереньках через какую-то протоку, чтобы написать диссертацию...

Сумрак наступил стремительно. Элис, дрожащая, измученная, прислонилась к огромному кедру, пытаясь перевести дух. Она думала о тёплой квартире, о чашке кофе, о глупости всей этой затеи. Именно в этот миг абсолютной усталости и отчаяния тишину разорвал оглушительный звук — хруст ломающихся веток совсем рядом.

Она замерла. Из чащи на поляну, тяжело переваливаясь, вышел огромный чёрный медведь. Раздалось низкое рычание, от которого кровь стыла в жилах. Это был хозяин леса, решивший, что ужин сам пришёл к нему в лапы.

Инстинкт сработал раньше мысли. Элис рванулась с места, забыв про усталость, про боль. Она бежала, как никогда в жизни, не разбирая дороги, чувствуя за спиной преследование. В ушах звенело, а в глазах темнело от адреналина. Ветки хлестали по лицу, ноги норовили споткнуться. Рычание становилось всё ближе, слышался тяжёлый топот.

И Элис упала. Споткнувшись о корень, она ударилась грудью о землю. Воздух вырвался из лёгких. Перевернувшись на спину, она увидела над собой тёмную массу, заслоняющую свет луны.

В голове пронеслись обрывки мыслей: «Так глупо… из-за диссертации…» Она зажмурилась, вжалась в землю, готовясь к удару, к боли, к концу.

Но удар не пришёл.

Вместо него послышался резкий, свистящий звук, словно рассекающий воздух. Тхум! Затем ещё один, и ещё. Медведь взревел — но уже не от ярости, а от боли и неожиданности. Элис открыла глаза. Из темнеющего пространства между деревьев в зверя впивались тонкие тени. Стрелы. Обычные, не современные стрелы с оперением.

Медведь, фыркая и ломая кусты, развернулся и скрылся в чаще, унося в своём теле оружие. Элис лежала, не в силах пошевелиться, вслушиваясь в стук собственного сердца. Кто-то только что спас ей жизнь! Кто-то, кто стрелял из лука в темноте, с невероятной точностью... На этом сознание покинуло девушку.

Сознание возвращалось к Элис обрывками. Сначала — ощущение мягкости под спиной. Потом — запах сушёных трав и… чего-то печёного, возможно, хлеба. И голоса — негромкие, переливающиеся мягкими, гортанными звуками, перемежающимися обычной английской речью.

Элис открыла глаза. Над ней был обычный потолок. Она лежала на кровати, укрытая лёгким шерстяным одеялом. Комната была небольшой и светлой. В углу тихо работал старый вентилятор, гоняя тёплый воздух. Это не было путешествием в прошлое.

Боль вспыхнула во всём теле, когда она попыталась сесть. Мышцы ног горели огнём, ладони и колени были обработаны какой-то пахучей мазью и перевязаны чистой тканью. Но адреналин и врождённое упрямство заставили её встать.

Опираясь на стены, она вышла из комнаты в общую зону. Это был уютный, немного загромождённый жизнью дом. На полу — яркие самотканые ковры, на стенах — ловцы снов, пучки трав и полки с книгами. У порога сидела пожилая женщина, её серебряные волосы были заплетены в две толстые косы. Она что-то шила, но взгляд её был внимательным и спокойным.

— Ты проснулась, — сказала женщина, не вопросом, а констатацией. — Я — Луана. Это мой дом. Тебе повезло, что тебя нашли до того, как ночные птицы начали интересоваться. Медведя отпугнули. Ты в безопасности.

— Элис Морган, — прохрипела Элис, кивая в благодарность. — Спасибо за кров. Мне… мне нужно поговорить с вашим вождём. Старейшиной. Тем, кто принимает решения. Я прибыла по приглашению.

— Вождь Атеван знает о тебе. Он ждёт. Но, дитя, ты едва стоишь.

— Это важно, — настаивала Элис

Луана вздохнула, отложила шитьё и поднялась.

—Хорошо. Иди за мной. Это не далеко.

Она повела Элис по короткой тропинке к центральному дому собраний. Внутри, за столом, на котором лежала стопка бумаг, сидел мужчина. Тот самый, что позже представится как Атеван. На нём была простая хлопковая рубашка и тёмные рабочие брюки. Никаких головных уборов с перьями, никаких ритуальных раскрасок. Его лицо было мудрым и усталым...

— Садись, Элис Морган, — сказал он, указывая на стул напротив. — Твой путь сюда был… драматичным.

Элис, стараясь скрыть дрожь в ногах, опустилась на стул, принимая «академическую» позу.

—Вождь Атеван, благодарю вас за гостеприимство и за спасение. Я прибыла по рекомендации профессора Эдгара Вайтпайна. Я — аспирантка, и цель моего визита — научная работа. Я пишу диссертацию о ваших практиках отношения к природе, которые, как я уверена, сохранились, несмотря на современные влияния.

Она выпалила это заученное введение, чувствуя, как знакомые слова возвращают ей почву под ногами.

—Профессор Эдгар предупредил нас о тебе, —наконец сказал он. — Он говорил, ты принесешь много вопросов. И много своих ответов, ещё до того, как услышишь наши.

Элис смутилась.

—Я просто хочу понять. Документировать. Моя работа может помочь миру узнать о вас, о вашей мудрости.

— Наш мир — это эти холмы, эта река, — мягко ответил Атеван. — А твой мир… он прислал тебя к нам через лес, на каблуках, без воды, на встречу с медведем. И теперь ты сидишь передо мной и говоришь о «документировании практик». Ты почти умерла, потому что не знала, как слушать лес. А хочешь писать о том, как мы с ним «взаимодействуем».

— Луана согласилась приютить тебя, — продолжил Атеван, видя её замешательство. — Живи в её доме. Помогай. Смотри. Слушай. А потом… может быть, ты увидишь, о чём на самом деле твоя диссертация. Аудиенция окончена.

Теперь миссия Элис стала в сто раз сложнее и непонятнее...

Дорога обратно в дом Луаны пролегала мимо нескольких аккуратных домиков. Воздух после встречи с Атеваном казался Элис густым и тяжёлым от невысказанных мыслей. Она так углубилась в свои размышления, что почти наткнулась на Луану, которая внезапно остановилась и издала короткий, неодобрительный звук, похожий на ворчание.

Прямо перед ними, у крыльца одного из домов, стояла небольшая, шумная группа. Человек пять-шесть девушек, лет от шестнадцати до двадцати с небольшим. На них были простые, но яркие сарафаны и летние платья, щедро украшенные вышивкой паухатан. В руках каждая держала тарелочку, миску или просто завёрнутый в ткань свёрток. В воздухе витал сладкий, мёдовый запах выпечки, смешанный с ароматом ягод.

— Кэхин! — звонко кричала одна, поднимаясь на цыпочки, чтобы заглянуть в окно.

—Кэхин, выйди! Я принесла пирог из пауау! Лучший! — вторила ей другая, смеясь.

— Не слушай её, её пирог кислый! Мои лепёшки с кленовым сиропом! — раздавался третий голос.

Обстановка напоминала странный кулинарный флешмоб. Девушки толкались локтями, смеялись, их глаза блестели азартом и надеждой. Они выкрикивали одно и то же мужское имя, отчаянно желая, чтобы хозяин дома вышел и оценил их стрепню.

Элис невольно улыбнулась. «Значит, и у суровых паухатан есть свои гормональные бури и кулинарные состязания за внимание парня», — пронеслось в её голове с облегчением.

Но Луана не улыбалась. Её лицо стало строгим. Она резко зашагала вперёд, хлопая в ладоши, как будто отгоняла назойливых кур.

—Цыц! Разойдитесь! Что за шум, какой позор! — её голос, тихий и мягкий в доме, теперь звенел стальной властностью. — Кэхин отдыхает или работает. Его нельзя тревожить таким гвалтом! Немедленно по домам!

Девушки, увидев её, моментально притихли. Некоторые смущённо опустили глаза, другие начали оправдываться:

—Бабушка Луана, мы просто хотели…

—Мы думали, он…

—Молчать! — отрезала Луана, но уже без прежней суровости. — Нести угощение — дело хорошее, но тихо и с уважением, а не орать под окном, как стая сорок. Идите.

Девушки разбрелись в разные стороны, бережно неся свои сладкие дары. На крыльце снова стало пусто.

Элис, всё ещё с лёгкой улыбкой, подошла к Луане.

—Что это было? Соревнование за сердце местного… Кэхина? Он что, принц какой-то?

—Принц? — Луана фыркнула, продолжая путь, но теперь её шаг был медленнее. — Нет. Он матапони.

—Шаман? — уточнила Элис, вспомнив прочитанное где-то слово.

—Да. Молодой. Сильный даром. И красивый, что уж греха таить, — в голосе Луаны прозвучала тень усталой грусти. — Девушки несут ему сладости, наряжаются. Думают, какая удача — стать женой шамана. Уважение, почёт, близость к духам…

Она резко остановилась и повернулась к Элис. Её глаза, обычно такие тёплые, стали тёмными и серьёзными.

—Они не думают головой. Выскочить замуж за шамана — всё равно что добровольно надеть на себя тяжёлые кандалы. Какую бы красоту и доброту он в себе ни носил...

— Почему? — спросила Элис.

—Его дети… они как яркие вспышки в ночи. Духи видят этот свет. И забирают его к себе. Особенно маленьких, когда они только начинают смеяться. Ты просыпаешься утром, а в колыбели уже тишина. Забрали...

Луана закрыла глаза на мгновение, и Элис показалось, что по её морщинистой щеке скатилась единственная, быстрая, словно украдкой, слеза. Но, может быть, это был просто отсвет заходящего солнца.

— И ты остаёшься с пустыми руками. И с знанием, что это не последний раз. Что твоя любовь — словно мишень. А его сила, его красота…

Она вдруг резко встряхнула головой, словно отгоняя наваждение, и обернулась к Элис.

—Так что пусть носят свои пироги. Глупые пташки. Не понимают, что клюют.

Элис вошла в дом. Луана уже хлопотала у печи, её спина была прямая, движения точные. Но для Элис всё изменилось. Теперь в мирном гуле вентилятора ей слышался отзвук той самой тишины. Она прикоснулась к краешку настоящей, непарадной жизни этого народа. И это прикосновение обожгло холодом...

Утро было тихим и ясным, но внутри Элис всё ещё отзывалось эхо вчерашнего дня. Она вышла из дома на рассвете, твёрдо решив сказать Атевану, что готова учиться по-новому: не брать знания, а заслужить право их понять.

Вождь выслушал её сбивчивые, но искренние слова, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на слабое одобрение.

—Это хорошее начало, — начал он, но тут дверь резко распахнулась.

— Кэхин! — голос Атевана прозвучал тепло и почти радостно, и это имя ударило по Элис, как вспышка.

Кэхин. Тот самый, чьё имя выкрикивали вчера девушки с пирогами!

Элис обернулась.

Перед ней стоял молодой человек. Высокий, с гибкой, стремительной силой молодого оленя. Его лицо с резкими, благородными чертами казалось высеченным из камня, а длинные волосы, чернее воронова крыла, ниспадали на плечи, отливая синевой. Но больше всего поражали глаза — ясные и невероятно сосредоточенные. В них горел тревожный огонь, который мгновенно погас, сменившись холодной оценкой, когда его взгляд скользнул по Элис. Он видел в ней не человека, а препятствие.

— Вождь, мне нужно говорить с тобой. Сейчас, — его голос, низкий и мелодичный, был жёстким от срочности. — Духи шепчут о тени над долиной.

Атеван не дрогнул.

—Говори. Наша гостья хочет понять наши истинные пути. Пусть слышит, с какими ветрами мы говорим.

Кэхин слегка сжал губы. Уважение к старейшине боролось в нём с явным раздражением.

—Тогда скажу прямо. Я чувствую приближение чего-то… чужого. Мне нужно понять природу тени, а не играть в учителя для того, кто не отличит священный шалфей от сорной травы. — Он не смотрел на Элис, но каждое слово било точно в цель.

Атеван поднялся, и его фигура обрела внушительную твердь.

—Именно поэтому она будет помогать тебе, Кэхин. Пусть носит воду, собирает травы по твоему списку, следит за чистотой в святилище. Она станет твоими руками в мире людей, пока твой дух бродит по иным тропам.

На лице шамана промелькнула тень почти болезненного несогласия. Он глубоко вдохнул, и Элис заметила, как напряглись мышцы его челюсти.

—Ты возлагаешь на меня двойное бремя,— произнёс он с подчёркнутой почтительностью, но в каждой ноте сквозила острая неприязнь к самой ситуации.

— Иногда чужая голова видит то, что наша привыкла не замечать. Решение принято, — отпарировал Атеван.

Повисло тяжёлое молчание. Ясные глаза Кэхина на мгновение встретились с взглядом Элис. В них не было ни любопытства, ни тепла — только холодная, отточенная решимость минимизировать неудобство, которое она представляла. Он резко кивнул, скорее вождю, чем ей.

—Как скажешь. — Он повернулся к Элис, и его взгляд стал подобен отполированному льду. — Я найду тебя позже. Будь готова работать. Слушай с первого раза. Ошибешься в важном — и это закончится.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и вышел так же стремительно, как и появился.

Элис стояла, чувствуя, как учащённо бьётся сердце — не от страха, а от странного, щекочущего нервы вызова.

Его гнев чист, потому что исходит от заботы, — тихо сказал Атеван.— Выдержи это — и ты сделаешь первый настоящий шаг к пониманию.

Элис кивнула, выходя на свет. В её ушах ещё звенело имя — Кэхин. Теперь оно было не просто словом. Оно обрело форму, взгляд и холодную, неприступную красоту. И ей предстояло стать тенью при этой грозовой туче.

Кэхин пришёл за ней ближе к полудню. Он не зашёл в дом, просто стоял на тропинке, его фигура отбрасывала резкую тень. Без лишних слов он повернулся и пошёл, ясно давая понять, что ей положено следовать.

Он привёл её к краю селения, туда, где последние дома упирались в плотную стену леса. Здесь стояло необычное строение — просторная прямоугольная площадка, огороженная по периметру невысокими плетнями из ивовых прутьев. Крыши не было вовсе, только открытое небо над головой. Пол был деревянным, из плотно подогнанных, потемневших от времени и непогоды досок.

— Это место тишины и встречи, — голос Кэхина был ровным, без интонаций, как если бы он читал техническую инструкцию.

Он вошёл внутрь, и Элис послушно последовала. Кэхин остановился в центре.

—Твоё первое задание. До моего возвращения найди на этом полу зону, где свет иначе. Где ощущение иное. Не глазами. Чувством.

Он посмотрел на неё, и в его ясных тёмных глазах читался не вызов, а скорее холодное любопытство — как отреагирует этот странный, беспомощный в его мире человек на такую абстракцию.

—Не трогай алтарь, — он кивнул в сторону низкого каменного возвышения у дальнего плетня, на котором лежали пучки трав, несколько отполированных речных камней и стояла маленькая глиняная чаша. — Всё остальное — твоё поле для поиска. Я вернусь до заката.

И он ушёл. Бесшумно, быстро, растворившись между деревьями, оставив Элис одну под огромным небом в этом странном, безкрышем святилище.

Элис обвела взглядом пол. Доски, доски, доски. Все одинаково серо-коричневые, все одинаково тусклые под рассеянным светом облачного дня. Никаких «светящихся зон». «Чувством?»— мысленно усмехнулась она. Её научный ум взбунтовался. Наверное, это просто проверка на послушание или какая-то странная шутка.

Прошёл час. Она ходила по периметру, внимательно вглядывалась в каждую щель, садилась на корточки, щурилась. Ничего. Раздражение начало подниматься комом в горле. Она не для того проделала этот путь, чтобы играть в мистические прятки.

И тогда её взгляд упал на доски. На них лежала тончайшая плёнка пыли и лесного сора — хвоинки, крупинки песка. Идея, простая и логичная, оформилась в её голове. Если нельзя увидеть «свет» глазами, нужно очистить «полотно». Может, под слоем грязи скрывается разница в цвете, текстуре?

Найдя у одной из стен деревянное ведро и старый, но прочный ковш, она отправилась к ручью, что журчал неподалёку. Работа закипела. Она мыла пол, тщательно протирая каждую доску тряпкой из мешковины, найденной тут же. Физический труд успокаивал ум.

К вечеру пол, промытый водой и просохший на ветру, сиял чистотой. И он был… абсолютно однородным. Никаких «светящихся зон». Разочарование сменилось досадой, а затем — упрямым азартом.

«Хорошо, Кэхин, — подумала она, садясь на чистые доски и обнимая колени. — Допустим, это не про видимый свет. Допустим, это метафора. Энергия, тепло, что-то в этом роде». Она закрыла глаза, пытаясь «чувствовать». Но в голову лезли только обрывки университетских курсов. «Надо будет вспомнить основы физики,— отметила она про себя, чувствуя, как усталость накрывает её после часов мытья. — Может, здесь есть зона с иной теплопроводностью? Или с особыми акустическими свойствами? Ах, точно!» Идея вспыхнула, как гром среди ясного неба.

Луана положила последнюю тарелку на полку и посмотрела в окно. Была уже глубокая ночь, а Элис не вернулась. Беспокойство, тихое и холодное, скреблось у неё под сердцем. Вождь Атеван уехал на совет в соседнее селение с рассветом и ещё не вернулся. Она спрашивала у соседей — никто не видел городскую девушку после полудня.

Мысль о том, где та могла быть, привела её одной-единственной тропой. К дому шамана.

Окно было тёмным, но Луана, не колеблясь, постучала в дверь твёрдыми, нетерпеливыми костяшками пальцев. Через некоторое время дверь отворилась. Кэхин стоял на пороге, заспанный, накинув на плечи простую рубаху. Его длинные волосы были растрёпаны, но глаза в лунном свете всё так же были ясны и бдительны.

— Луана? Что случилось?

—Девушка, — отрезала старуха, не тратя времени на приветствия. — Элис. Она не вернулась. Ты был последним, кто её видел. Где она?

Кэхин нахмурился, мгновенно полностью проснувшись.

—Я оставил её в святилище на краю леса. Днём. С заданием. Она должна была быть там, пока я не вернусь.

—А ты вернулся? — в голосе Луаны прозвучал укор.

На скулах шамана выступили лёгкие пятна напряжения.

—Нет. Были… дела. Думал, она не выдержит и уйдёт к тебе.

Он бросил взгляд в сторону тёмного леса, а затем на лицо Луаны, и в его глазах впервые за всё время мелькнуло нечто, кроме холодной уверенности — быстрая, острая искра тревоги.

—Ты говоришь, её нет в селении?

— Никто не видел её с тех пор, как вы ушли вместе, — подтвердила Луана, и её голос дрогнул. — А в лесу ночью… Кэхин, она даже не знает, как не наступить на змею.

Кэхин молча отшатнулся в дом, и через мгновение появился уже в обуви, на ходу поправляя в волосах простой кожаный шнур. Его лицо стало каменным.

—Я найду её, — сказал он тихо, но в этих словах была тяжесть внезапно свалившейся ответственности. — Иди домой, Луана. Жди.

Он шагнул мимо неё и исчез в ночи, двигаясь беззвучно и быстро, как тень. Луана смотрела ему вслед, обняв себя за плечи. Страх за девушку смешивался с горькой мыслью: «Вот оно начинается. Тень». И на этот раз тень накрыла не колыбель, а ту, кто пришла со своими глупыми вопросами.

Кэхин подошёл к святилищу, сбавив шаг. Первое, что он увидел в просвете деревьев — мягкое, хаотичное мерцание, похожее на россыпь пойманных светлячков. Тревога сменилась настороженным любопытством.

Он бесшумно вошёл внутрь. Воздух пах мокрым деревом, парафином и... чистотой. Пол, обычно пыльный, теперь блестел под луной причудливым сиянием десятков жестяных банок. В каждой горела свеча. Стенки банок были проколоты, что и отбрасывало на доски танцующие точки света. И в центре этого неуместного, но усердного волшебства спала Элис.

Кэхин наклонился над ней. В свете её самодельных фонарей её лицо казалось беззащитным. На миг что-то в его строгом взгляде смягчилось — невольное удивление перед этой упрямой, абсурдной изобретательностью. Потом он вспомнил, почему она здесь, и его губы сжались.

— Проснись, — его голос прозвучал не криком, а низким, напряжённым ударом прямо над её ухом, нарушая тишину. — Ты что, решила устроить здесь праздник огня?

Элис вздрогнула, глаза её широко распахнулись, застигнутые врасплох. Увидев его, она тут же попыталась собрать остатки достоинства.

—Я... я создала условия для поиска, — выдохнула она, сонно, но с вызовом указывая на банки. — Без теней. Без неосвещённых зон. Задача выполнена.

Кэхин медленно выпрямился, его взгляд скользнул по её творениям, а затем вернулся к ней. В его ясных глазах не было гнева, но и одобрения — тоже. Был холодный, почти клинический анализ.

—Даже ребёнок, — произнёс он тихо, и каждый звук падал, как капля ледяной воды, — когда его просят почувствовать тепло очага, не тыкает пальцем в пламя. Он протягивает ладони и понимает разницу на расстоянии. Ты же притащила в святилище весь хлам с окраины и думаешь, что осветила тайну.

Элис замолчала, её уверенность растаяла под этим спокойным, уничтожающим сравнением. Она выглядела внезапно очень уставшей.

—Значит, я не нашла то, что нужно?

Он не ответил. Вместо этого его взгляд задержался на её лице — на смеси упрямства, усталости и детской обиды в уголках губ. На отражении тех самых жестяных звёзд, пляшущих в её глазах. Что-то дрогнуло в глубине его собственного, ледяного спокойствия. Не одобрение, не тепло — но, возможно, признание самого факта её усилия, каким бы нелепым оно ни было.

— Я отведу тебя к Луане, — сказал он наконец, и его голос потерял часть прежней резкости. Это был просто факт. — Ты продрогла. А это... — он кивнул на фонари, и в его тоне появилась странная, сдержанная нота, почти как усталая ответственность, — я разберусь сам. После.

Он повернулся и сделал едва уловимый, но неоспоримый жест подбородком в сторону тропы: Иди за мной.

Элис, притихшая, поднялась и последовала. Его спина перед ней была прямой и неприступной, но шаг — намеренно медленным, чтобы она поспевала.

В воздухе висело нечто новое: не примирение, но первое хрупкое перемирие, заключённое в молчании и отблеске жестяных звёзд на мокром дереве.

Свет в окне дома Луаны резал ночную темноту как обвинение. Когда они вышли из леса, Кэхин молча указал ей на дверь, сам оставаясь в тени, будто собираясь тут же раствориться. Но дверь распахнулась прежде, чем Элис успела до неё дотронуться.

Луана стояла на пороге, и в её обычно спокойных глазах бушевала буря. Она не обратила внимания на Кэхина. Весь её гнев, вся ночная тоска были направлены на Элис.

— Пришла, наконец! — её голос, обычно мягкий, звенел, как натянутая струна. — Где ты шлялась? В лесу, ночью, одна! Уму непостижимо! Если б не шаман, нашла бы тебя не я, а волки, или ты свернула бы шею в овраге!

Элис опустила голову, безмолвно принимая град слов. Она не пыталась оправдаться про фонари или задание. Она просто стояла, мокрая, в грязи, чувствуя, как жар стыда разливается по щекам.

— Я к тебе как к родной дочери стала относиться, кровью своею тебя согреваю! — продолжала Луана, и в её голосе вдруг прорвалась неподдельная боль. — А ты? Бессовестная! Заставляешь сердце старухи замирать, в окно глазеть! Думала, ты лежишь где-нибудь с переломом, зовёшь, а тебя ветер заглушает!

И тогда, движимая отчаянием и материнским гневом, который не знал иных слов в эту минуту, Луана резко шагнула вперёд и звонко шлёпнула Элис по щеке. Звук был сухим и громким в ночной тишине.

Элис ахнула, инстинктивно прикрыв ушибленное место ладонью и отпрянув. Но в её глазах не вспыхнуло обиды или возмущения. Была лишь та же виноватая покорность и… понимание. Она медленно опустила руку, не поднимая взгляда.

—Прости меня, Луана, — прошептала она так тихо, что слова едва долетели. — Я не хотела… Я просто… Меня раньше никто не ждал. Не к кому было возвращаться.

Она подняла на старуху глаза, и в них стояла неподдельная, щемящая грусть.

—Родителей я не знаю. Детский дом, интернат… Там не ждут. Там проверяют по списку. Профессор Эдгар… он единственный, кто по-настоящему разговаривал со мной. И он отправил меня сюда. А здесь… ты первая, кто… кто беспокоился.

Луана замерла. Её рука, только что ударившая, медленно опустилась. Гнев в её глазах погас, сменившись ошеломлённым, горьким прозрением. Она увидела перед собой не строптивую девчонку, а того самого осиротевшего щенка, который не знает, что значит, когда за тобой закрывают дверь, беспокоясь, а не просто запирая на ключ.

На пороге, в тени, недвижно стоял Кэхин. Ни одна мышца не дрогнула на его лице, когда прозвучала пощёчина. Его выражение оставалось отстранённым, каменным. Но внутри, в той глубине, куда не допускал никого, что-то сдвинулось. Он слышал не только слова Элис. Он видел — её покорность, отсутствие обиды, эту странную, выученную в одиночестве готовность принять любой удар как должное. И вспомнил свои собственные, холодные слова у святилища, своё раздражение. Укор, острый и тихий, ткнул его под рёбра. Он видел в ней обузу, проблему, чужака. Не видел в ней того одинокого ребёнка, которого так легко было потерять в тёмном лесу — не потому что она глупа, а потому что она привыкла, что её потери не заметит никто.

Луана, не сказав больше ни слова, резко развернулась и скрылась в доме. Но через мгновение дверь не захлопнулась, а осталась приоткрытой — немой, прощающий знак.

Элис, всё ещё держась за щёку, неуверенно шагнула к порогу. На миг она задержалась и обернулась, туда, где в темноте угадывалась прямая, неподвижная фигура шамана.

—Спасибо, что нашел меня, — тихо сказала она и исчезла в доме.

Кэхин не ответил. Он простоял ещё несколько минут, после чего медленно повернулся и пошёл прочь, к своему дому. Но на этот раз его шаги не были стремительными. Лес вокруг был полон звуков, но в его ушах всё ещё звенела тишина после её слов: «Меня раньше никто не ждал».

Утро началось не с пения птиц, а с глухого гула тревоги. Ещё до рассвета вернулся Атеван, и его лицо было подобно грозовой туче. Весть разнеслась мгновенно: вождь созывает всех взрослых в дом собраний.

Слова шамана Кэхина оказались пророческими. Тень обрела форму и название: группа инвесторов и чиновников из города заявила о планах построить завод по розливу воды у истоков Горной Реки, всего в нескольких милях вверх по течению. Для селения это означало не шум машин, а нечто худшее — осквернение священного места и возможное загрязнение источника жизни.

Луана, собираясь уходить, повернулась к Элис. Её лицо было серьёзным, а в глазах стояло то самое знание о настоящих бедах, перед которыми меркли все вчерашние переживания.

—Ты останешься здесь. Не выходи, даже во двор, пока я не вернусь или не пришлю за тобой, — её тон не допускал возражений. Дверь закрылась за ней с глухим щелчком.

Воздух в доме, обычно такой уютный, теперь казался густым и давящим. Часы тянулись невыносимо медленно. Чтобы не сходить с ума от бездействия, Элис начала неспешно осматривать дом, который до этого видела лишь урывками.

Она рассматривала узоры на коврах, трогала пальцами пучки сухих трав. А на полке, заставленной современными безделушками и старыми коробочками, лежала стопка потрёпанных книг. Среди них Элис заметила тонкую, потёртую тетрадь в самодельном кожаном переплёте.

Осторожно открыв её, она увидела чёрно-белые фотографии. Снимки природы: знакомые холмы, река, могучие деревья. Люди: молодой Атеван, другие старейшины, женщины с корзинами. И вот, на одном из последних листов, её взгляд упал на фотографию, явно выпадавшую из общего ряда.

На ней был запечатлен высокий мужчина с гордым, спокойным лицом. На нём была нарядная традиционная рубаха, расшитая бисерным узором, а в тёмных волосах было закреплено орлиное перо. Его глаза смотрели прямо в объектив с той самой сосредоточенной ясностью, которая, как Элис теперь знала, была уделом избранных. Рядом с ним стояла молодая Луана. Не та Луана, которую знала Элис, а девушка с сияющими глазами и застенчивой, безудержно счастливой улыбкой. На ней было светлое платье, также украшенное вышивкой.

Сердце Элис замерло. Она медленно перевернула пожелтевший картон. На обороте с использованием английских букв для передачи их языка, была сделана надпись:

«Поздравляем со свадьбой шамана Макуна и неотразимую Луану. Пусть ваш союз будет крепче скал, а дети — многочисленны, как звёзды.»

Всё разом встало на свои места. Горькие слова о «пустых колыбелях». Тяжесть, с которой Луана говорила о жене шамана. Это была её история.

Шаман Макун. Муж Луаны. Тот, чьи дети были «слишком светлыми для этого мира». И Кэхин… молодой шаман, чей дар, вероятно, был той же природы. Элис сидела, зажав фотографию в оцепеневших пальцах, глядя на сияющее лицо молодой Луаны. Она смотрела на это счастье, зная, какая горечь придёт ему на смену. И теперь понимала, что каждая морщинка на лице старухи, каждый её взгляд в пустоту были памятниками той любви и тем потерям.

Шум снаружи, приглушённые голоса, вернувшиеся с собрания, заставили её вздрогнуть. Она бережно вложила фотографию обратно в тетрадь и поставил её на полку. Теперь Элис видела Луану, видела Кэхина, видела даже это селение другими глазами. За каждым тихим взглядом, за каждой усмешкой девчонок, несущих пироги, стояла бездна опыта и боли, о которой её диссертация никогда бы не смогла рассказать.

Дверь открылась, и на пороге появилась Луана. Она выглядела уставшей до предела, но её взгляд был собранным и острым.

—Всё в порядке? — спросила она, и в её голосе сквозь усталость пробивалась знакомая забота.

—Да, — тихо ответила Элис, встречая её глаза. И в этот раз в её взгляде было не просто послушание гостя, а глубокая, безмолвная дань уважения женщине, чью историю она теперь знала. — Всё в порядке, Луана. Как прошло собрание?

Луана отложила в сторону пустую чашку, её движения были отягощены тяжестью услышанного. Она рассказала о собрании сжато, без прикрас: угрозы, бумаги, жёсткие лица из города, которые видели в реке лишь ресурс, а в их земле — удобную площадку.

Элис слушала, сжимая руки на коленях. Желание помочь бушевало в ней, беспомощное и незрелое. Но что она могла? Её диссертация казалась сейчас жалкой бумажкой, никому не нужной...

От отчаяния её взгляд упал на старые настенные часы. Маятник монотонно качался: тик-так, тик-так. И вдруг в памяти чётко и ясно всплыл голос профессора Эдгара: «Помни, Элис, время — не линейная дорога. Это круг, спираль. И нельзя понять будущее, не сумев переварить прошлое. Нельзя увидеть, куда идёт народ, не зная, из какой глины он слеплен и какие песни пели его предки у огня».

Мысли пронеслись вихрем. Чтобы помочь, нужно было не предлагать своё. Нужно было понять их. По-настоящему. Не как исследователь, а как… как часть этого круга. Только мысли, сродни их мыслям. Только взгляды, созвучные их взглядам. Только поступки, вытекающие из их понимания мира.

Она подняла глаза на Луану. Старуха сидела, уставившись в стол. И Элис произнесла тихо, но очень чётко:

— Луана. Сделай из меня свою.

Старуха медленно подняла на неё взгляд, не понимая.

—Что?

— Я хочу помочь. Но я чужак. Я думаю как чужак, смотрю как чужак, даже молчу как чужак. Профессор говорил: чтобы понять будущее, нужно знать прошлое. Чтобы понять, как вы будете бороться за свою землю… мне нужно понять, как вы за неё держитесь. Пожалуйста, научи меня! Всему. С кроткого взгляда и тихой походки. С того, как держать ложку и как слушать ветер. Как месить тесто для хлеба, который ты пекла…

Она закончила, и в наступившей тишине был слышен только тихий ход часов. Луана смотрела на неё очень пристально. Она видела не наивный порыв, а отчаянную решимость, рождённую из чувства вины, беспомощности и той самой одинокой жажды принадлежности, что открылась прошлой ночью.

— Это трудно. Больно. Тебе придётся отбросить своё «я», к которому ты привыкла.

—Я готова, — без колебаний ответила Элис. — Если это хоть как-то поможет...

Луана перевела взгляд куда-то в пространство за её плечо, как будто видя что-то невидимое.

— Хорошо. Начнём с пустоты. С твоего имени. Вернее, с его отсутствия здесь.

Элис нахмурилась.

—Меня зовут Элис.

— Здесь — нет, — покачала головой Луана. — «Элис» — имя для другого мира. Оно не цепляется корнями за нашу землю, поэтому не защищает тебя здесь от злых духов. А люди… Их языку непривычно. Поэтому они не зовут тебя никак. Ты — «та девушка», «гостья», «учёная». Ты как тень без дерева.

Она сделала паузу, давая словам проникнуть в сознание.

— Чтобы стать частью круга, нужно обрести имя внутри него. Не просто слово. А звук, который будет отзываться в твоей душе и который духи-защитники этой земли смогут узнать. Так учатся маленькие дети: имя приходит к ним, они носят его, привыкают, и оно становится частью их мира, их сути. Оно… притягивает к ним те самые черты, что в нём сокрыты. Найлис. Имя, несущее в себе тихий свет и утренний туман. С этого момента для меня, а потом, возможно, и для других, ты — Найлис.

— Найлис. Я — Найлис.

Предрассветный туман был густым, когда Найлис ступила в святилище в ритуальном одеянии.

Это была длинная, темная накидка из грубой ткани. Голову и лицо полностью скрывал капюшон с пришитыми к нему узкими кожаными лентами, свисавшими плотной бахромой. Сквозь них можно было различать контуры мира, как сквозь дождь, но лица — не увидеть.

«Пока ритуал не закончен, ты — ни Элис и ни Найлис», — наставляла Луана. — «Покажешь лицо — и старое имя отвернётся, а новое не успеет прирасти. Останешься без защиты. Духи запутаются, и болезнь войдёт в тебя, как в открытую дверь».

Девушке не было известно главное: этот наряд когда-то принадлежал шаману Макуну. Луана отдала его, не сказав ни слова, как отдала бы самую драгоценную реликвию.

Четыре круга. Против солнца. Чтобы замедлить время и стать пустым сосудом для нового имени.

—Найлис, — прошептала она, начиная первый круг.

Тяжёлая ткань наряда Макуна поглощала каждое движение, каждый звук.

Кэхин замер на опушке, увидев тёмный силуэт в самом сердце святилища. Наряд Макуна. Память нахлынула волной: вот так же спокойно и величественно, ходил его наставник, беседуя с духами в сумерках. На мгновение Кэхину показалось, что дух наставника вернулся, чтобы дать совет по поводу противостояния заводу.

Однако вскоре священный трепет сменился ледяным шоком.

«Наряд учителя… Кто посмел?»

Он пристально вгляделся. Очертания под тканью, мягкий изгиб спины в движении…

«Женщина. Это женщина. Какая из наших? Старейшина? Нет… походка легче.»

В голове метались лица односельчанок. Гнев, кислый и острый, подступил к горлу.

«Снять его. Немедленно. Эта ткань не для чьих-то духовных поисков!»

Он видел, как фигура, увлечённая ритуалом, проходит второй, затем третий круг, шепча что-то неслышное. Любопытство смешалось с яростью. Он должен был узнать. Но войти лицом к лицу — нарушить обряд, навлечь беду на неё и на себя... Шаманизм диктовал иное.

Бесшумно, как тень самого тумана, Кэхин вошёл в святилище сзади. Найлис ничего не услышала. И тогда его рука, быстрая и неумолимая, как змеиный бросок, обхватила её за талию, прижала к себе, лишая движения и воздуха. Он почувствовал под пальцами грубую ткань, а под ней — тонкий, податливый стан.

— Кто ты? — его голос прозвучал у самого её уха низко, горячо и опасно. — Говори. Не отпущу, пока не скажешь, как зовут ту, кто надела непринадлежащее ей.

Найлис вздрогнула так, что всё её тело затрепетало в его железной хватке. «Покажешь лицо — и болезнь войдёт в тебя, как в открытую дверь», — вспомнились слова Луаны. Однако сознание нащупало в голосе что-то знакомое. Кэхин. Страх сменился странным спокойствием. Он не видел её лица. Ритуал не нарушен.

Она не стала вырываться. Её голос, приглушённый тканью, прозвучал тихо, но чётко:

— Сам найди ответ. Не умом. Чувством.

Пальцы шамана на долю секунды непроизвольно разжались.

«Как она смеет… Она возвращает мне мои же слова?»

Вспышка ярости сменилась ошеломлённым замешательством. Эта женщина бросала ему вызов на его же поле. Его рука всё ещё обвивала её талию. Кэхин чувствовал, как под тканью бешено бьётся её сердце. Она была напугана, но не сломлена.

Молча, медленно, он разжал пальцы и отступил на шаг, освобождая её. Его дыхание было чуть сбито.

Найлис не обернулась. Собрав всю волю, она сделала шаг, завершая прерванный круг. И затем — последний, четвёртый. Её голос, когда она произнесла имя в последний раз, был твёрдым:

—Найлис.

Повернувшись, чтобы уйти, она на миг встретилась с Кэхином взглядом сквозь щель в лентах. В позе Найлис было тихое достоинство.

Кэхин не пытался остановить её снова. Он стоял и смотрел, как тёмная фигура в наряде его наставника растворяется в рассвете. В его ушах гудели её слова: «Сам найди ответ. Чувством». И он, шаман, знавший ответы духов на шёпот ветра осознал, что сегодня проиграл маленькую, но важную битву. И что его любопытство к ней перестало быть просто досадой. Оно стало личным, острым и неотступным. Он отпустил её тело, но её вызов остался с ним, жгучий и неразгаданный.

Луана вела Найлис по тропинке к дому на окраине селения. Домик был крепким, но постучавшаяся нужда виднелась в отсыревшем фундаменте.

—Это Вилани, — тихо сказала Луана. — Её муж, хороший охотник, два года назад не вернулся из леса. Она осталась одна с пятью птенцами. Три дочки — уже помощницы, но сами ещё невесты. Два сына — сила есть, да ума и терпения пока маловато. Я им шью, они мне — еду. Помоги им сегодня. Самое простое — огород полить. Они покажут.

На пороге их встретила сама Вилани — женщина с усталым, но тёплым лицом и удивительно прямой спиной. Из-за неё выглядывали три пары любопытных глаз девушек лет восемнадцати-двадцати, очень похожих друг на друга, и две головы сорванцов, моментально скрывшиеся с гиканьем внутри дома.

— Это Найлис, — представила Луана, — Руки у неё есть, голова на месте. Поручи ей полив.

Когда Луана ушла, а Вилани, поблагодарив, вернулась хлопотать по дому, три сестры — Айла, Сая и Лана — высыпали во двор. Мальчишки, Сомми и Джесси, снова выскочили, теперь уже с деревянными мечами.

— Бабушка Луана сказала, ты будешь помогать с поливом, — сказала старшая, Айла. — Пойдём, покажем.

Они обогнули дом, и Найлис ахнула. «Огород» оказался огромным участком земли, плавно переходящим в сад с яблонями и кустами. Всё было ухожено, но масштабы работ пугали.

— Всё это… нужно полить? — уточнила Найлис.

—Да, — вздохнула Сая. — Если дождей нет неделю, начинаем. Это на три дня работы для нас всех.

—Ну что ж, — Найлис потёрла ладони, стараясь выглядеть уверенно. — Где у вас шланг? Или система полива?

Три сестры переглянулись. В их глазах было искреннее недоумение.

—Шланг? — переспросила Лана, младшая из сестёр.

—Да, шланг. Чтобы воду из реки подвести. У вас же насос должен быть?

Девушки замялись.

—Насос… — начала Айла, — Он сломался прошлым летом. Денег на починку нет, а нового ждать от администрации резервации… — она махнула рукой, завершая мысль.

Стало тихо. Найлис смотрела на участок, на хрупких девушек, на ведра, стоявшие у стены дома. Её научный ум лихорадочно заработал. Нет насоса. Нет шланга. Но есть… мозги.

— Хорошо, — сказала она. — Забудем про насос. У вас есть брезент? Старый, ненужный? И много-много палок. И верёвка. И, — она оглянулась на мальчишек, замерших с мечами, — две самые быстрые пары ног в поселении!

Час спустя на склоне к реке кипела работа под руководством Найлис:

—Сомми, Джесси! Тащите сюда самые длинные и прямые жерди, какие найдёте! Девочки, помогите расстелить этот брезент. Нет, не ровно! Сделайте из него длинный жёлоб, края загните и привяжите к палкам. Да, вот так!

Они соорудили длинный, в несколько секций, слегка наклонный жёлоб из старого брезента, закреплённый на жердях и рогатках. Его верхний конец опустили в реку, закрепив между камней и направив поток воды. Нижний конец вывели прямо в большое старое корыто на краю огорода. Вода, подчиняясь силе тяжести, самотеком побежала по брезентовому руслу.

— Работает! — закричал Джесси, когда первая струя ударила по дну корыта.

—Ещё как работает! — воскликнула Найлис, вытирая пот со лба. — Теперь дело за малым: носим воду от корыта ведрами. Но это уже не от реки в гору!

Энтузиазм стал заразительным. Даже Вилани ненадолго оторвалась от дел и вышла посмотреть. Увидев бегущую по жёлобу воду и счастливые лица детей, она приложила руку к губам, а в её усталых глазах блеснули слёзы облегчения.

Работа закипела. Найлис работала наравне со всеми, таская вёдра, подправляя конструкцию, подбадривая младших. В этот момент она была просто частью дружной семьи.

Именно в этот момент, возвращаясь с поручения вождя, по верхней тропе проходил Кэхин. Он остановился, услышав непривычный для этого места шум — смех, крики, плеск воды. Его взгляд скользнул по склону: брезентовый жёлоб, тянущий воду, суета у корыта и в центре всего этого — она. Её волосы выбились из пучка, на щеках грязь, рубаха закатана по локоть. Она что-то живо объясняла младшему мальчишке.

Кэхин не видел её такой. Уголок его рта почти неуловимо дрогнул. Затем он развернулся и пошёл дальше. Но образ смеющейся девушки с ведром под летним солнцем остался с ним — яркий и живой.

Вечером Вилани накрыла на улице стол. Были лепёшки, тушёные овощи и дикая земляника.

—Спасибо тебе, — просто сказала Вилани, глядя Найлис в глаза. — Угощайся!

Луана, пришедшая за Найлис, выслушала восторженную болтовню мальчишек и тихую благодарность дочерей. Найлис шла рядом, усталая до костей, но с непривычным, тёплым чувством полноты внутри. Она сделала что-то полезное. А где-то в глубине души теплилась мысль: Видел ли он? И почему мысль об этом заставляла сердце биться чуть чаще?

Луана протянула Найлис пирог, завёрнутый в льняную ткань, и листок с номером семь.

—Дом новый, с синей дверью. У меня, знаешь ли, поясница сегодня гудит, как шмелиное гнездо, — старуха притворно потерла бок, но глаза её лукаво блестели.

Найлис молча приняла ношу. Луана что-то затеяла, это было ясно.

Дом номер семь действительно оказался новым, с аккуратной синей дверью. И он был соседним с домиком Кэхина. Размышления Найлис прервало весёлое посвистывание.

По тропе от ручья, с папкой под мышкой, шёл плотно сбитый мужчина в очках. Его лицо, с широкими скулами и тёплыми глазами, светилось безмятежностью. Увидев Найлис, он замедлил шаг. Взгляды встретились, скользнули мимо, и… вернулись. В его глазах вспыхнуло изумлённое узнавание:

— Не может быть… Мелкая? Элис Морган?

—Чайот? — имя сорвалось с её губ само собой, вызвав в памяти образ университетского зала в Аризоне.

Пять лет назад. Церемония награждения лучших выпускников юридического факультета. Когда декан объявил имя Чайота, первого студента из резервации паухатан, получившего высший балл, в зале повисла тягостная тишина.

Преподаватели смотрели в бумаги, сокурсники — по сторонам. И тогда с самого дальнего ряда, где теснились первокурсники-антропологи, раздались громкие и искренние аплодисменты. Это хлопала Элис, для которой этот парень в мантии был живым воплощением преодоления — он пробился оттуда и покорил здесь. После церемонии она, краснея, пробилась к нему и сунула свою зачётку.

«Автограф на удачу,— прошептала она. — Чтобы и мне хватило сил здесь выжить».

Он усмехнулся, но подписался размашистым почерком: «Не дай этому месту вытесать из тебя ещё один каменный бюст, мелкая. Держи.»

Потом он выпустился и исчез в большой юридической фирме.

— Я сейчас Найлис, — сказала она теперь, на пороге его дома в Вирджинии.

—Найлис, — кивнул он, без лишних вопросов. — А это, видимо, миссия от Луаны? — он указал на пирог.

Она показала листок с цифрой семь.

—Так это к нам! — он распахнул дверь. — Входи. Махита, солнышко! Гостинец от Луаны и… знакомая с университета.

В комнате, на диване спиной к двери, сидела женщина.

—Пусть убирается, — прозвучало резко и бескомпромиссно.

Найлис, сохраняя внешнее спокойствие, протянула свёрток Чайоту. Тот принял его и поднёс к жене.

—Махита, родная. Посмотри, от Луаны. Земляничный.

Он подвинул пирог ближе.

Махита дёрнулась, будто от прикосновения к раскалённому металлу, и оттолкнула его руку.

—Надоели её подачки! — выкрикнула она, оборачиваясь. Её красивое лицо пылало обидой, а округлившийся живот, который Найлис теперь увидела, делал её гнев одновременно уязвимым и яростным. Она была на последних месяцах беременности.

— Ты вечно тащишь в дом кого попало! — закричала она, поднимаясь. — А я потом, как прислуга, должна всех принимать! Смотри на меня! Я даже наклониться не могу, а ты…

—Махита, Найлис же просто передать пирог…

— Эта старая карга! — перебила она, обращаясь уже не к мужу, а к невидимой Луане. — Думает, пирогом всё сгладит? Ни за что!

Найлис тихо спросила:

— А что случилось?

Махита, задыхаясь от гнева, выпалила историю. Год назад Чайот, заваленный работой, попросил её пригласить его друга на ужин.

—«Он один, совсем одичал, приведи его в чувство», — сказал. Я подумала: в гости идти с пустыми руками неловко. Испекла лепёшек, зная, что тот сам себе никогда не готовит…

Она говорила, жестикулируя:

— Подхожу к его дому, а там — ярмарка тщеславия! Эти глупые девчонки с пирогами толпятся, хохочут. Я их растолкала, говорю: «Дело есть». И тут появляется она. Луана! Увидела меня с лепёшками в этой толпе. И понесла на весь свет, будто я, замужняя, бегаю к холостяку с угощениями! Пошёл слух, что я неверная. Конечно, потом Чайот всё уладил, а его друг всё объяснил. А эта ведьма и не подумала извиняться!

Чайот стоял, принимая её гнев, но в его глазах читалась усталая грусть.

—Солнышко, сейчас не об этом. Нам нужно встретиться с ним по делу. О заводе. Это серьёзно.

—Опять он! — вспыхнула Махита с новой силой. — Вечно этот твой друг! У нас ребёнок скоро, а ты с ним совещания устраиваешь! Говоришь, дело, а я вижу — тебе просто с ним пообщаться охота!

Тут Найлис всё поняла. «Друг». Одинокий. Дом, у которого толпятся девушки. Соседний дом. И логика Луаны, пославшей её сюда, обрела ясность.

— Мне пора, — тихо сказала Найлис, отступая к двери. — Простите за вторжение.

Чайот кивнул ей, взгляд его выражал молчаливое извинение. Махита, выдохшись, отвернулась к стене.

На улице, глотнув свежего воздуха, Найлис спросила Чайота, который вышел проводить её до калитки:

—А почему… не Аризона? Ты же там преуспевал.

Он коротко усмехнулся.

—Преуспевал в роли «экзотического кадра». Пять лет доказывал, что я хороший юрист. А в итоге услышал от начальника: «Чайот, ты же понимаешь, твоя среда… в общем, не в небоскрёбах.»

Чайот снял очки, протёр их. — И я подумал: а ведь он, в каком-то извращённом смысле, прав. Моё место — где мои корни. Где мой народ. Не для того, чтобы прятаться. А чтобы защищать. Эта история с заводом — мой первый настоящий вызов. Вернулся как раз перед тем, как Махита рассказала мне про… ту историю с лепёшками.

Он взглянул на соседний дом, и в его глазах мелькнуло что-то сложное — дружеская верность, смешанная с пониманием, какую тень порой отбрасывает его друг на жизнь окружающих.

Слова прощания застыли у Найлис на губах. Чайот уже кивал, собираясь закрыть дверь, когда из глубины дома раздался приглушённый стон, перешедший в перехваченный дыханием крик.

Дверь распахнулась с такой силой, что её створка ударилась о стену. На пороге, бледная как пепел, стояла Махита. Её руки впились в дверной косяк, пальцы побелели. Глаза были широко раскрыты от ужаса и боли. Она согнулась, не в силах устоять, и опустилась на колени прямо на пороге.

— Махита! — Чайот бросился к жене, его самообладание юриста разлетелось в прах. — Что с тобой? Роды? Слишком рано!

— Не знаю… всё болит… — она выдавила сквозь стиснутые зубы, её лицо покрылось испариной.

Чайот метнул отчаянный взгляд на Найлис.

— Найлис, умоляю… побудь с ней. Я побегу за доктором. Я мигом!

Не дожидаясь ответа, он выскочил за дверь и пустился бежать по тропинке.

Найлис, отбросив нерешительность, шагнула к Махите.

— Махита, давай зайдём внутрь. Тебе нельзя на холодном.

Она осторожно обхватила её за плечи, пытаясь помочь подняться. Махита дёрнулась, пытаясь стряхнуть её руки.

— Отстань… не трогай…

— Я не причиню тебе вреда, — твёрдо сказала Найлис. — Обопрись на меня.

Боль, должно быть, была сильнее гордости. Сжав губы, Махита позволила Найлис почти втащить её в дом и усадить на диван. Она сидела, обхватив живот руками, и тяжело дышала.

Найлис наспех набрала в миску воды из кувшина, смочила полотенце и присела рядом, предлагая протереть лицо. Махита снова отстранилась, но уже не так яростно.

Приступ, казалось, отступил, оставив после себя дрожь и усталость. Махита закрыла глаза.

— Ложные… должно быть, ложные, — прошептала она больше для себя. Потом её взгляд, полный неожиданной, детской беспомощности, упал на Найлис. — Ты… ты не уходи, пока Чайот не вернётся. Я боюсь.

— Я не уйду, — просто сказала Найлис.

Под гнётом страха и боли, плотина обид Махиты дала трещину.

— Она всегда была ведьмой, — внезапно, тихо и с ненавистью произнесла Махита, глядя в пустоту. — Луана. Ещё с детства. Ты думаешь, я из-за тех лепёшек её не переношу? Это было последней каплей.

Найлис молчала, понимая, что сейчас говорить не нужно.

— Мне было лет семь, — голос Махиты стал отстранённым, как будто она читала чужую историю. Я бежала по тропинке мимо дома шамана Макуна. Играла. И вдруг из-за угла вылетела Луана. Но не такая, как теперь. Молодая. Абсолютно растрёпанная, волосы — как гнездо, глаза дикие, всклокоченная рубаха. Она бросилась на меня, вцепилась мне в плечи так, что кости хрустнули, и стала трясти.

Махита замолчала, её собственные пальцы впились в ткань дивана.

— «Где мой ребёнок?! — кричала она. — Ответь, где он?! Ты видела? Ты должна знать!» Её голос… это был не человеческий голос. Я онемела от ужаса. А она всё кричала и трясла меня.

Махита непроизвольно потёрла плечо.

— Потом из дома выбежал Макун. Он был бледен. Обхватил её сзади, стал оттаскивать, что-то тихо говорил, а она вырывалась и всё кричала: «Верни его! Верни!» Потом он затащил её в дом, и дверь захлопнулась. А я стояла посреди тропы. Потом меня нашли родители… Оказалось, в то утро у неё умер ещё один новорождённый ребёнок. Просто не проснулся.

Она наконец посмотрела на Найлис, в её глазах была сухая, выжженная годами обида.

— Я понимаю, что она горевала. Но зачем было пугать чужого ребёнка? Хватать до синяков? Я потом неделю не могла спать, мне чудился её крик. И никогда — ты слышишь? — никогда не извинилась. Ни словом, ни взглядом. А теперь шлёт пироги.

Найлис слушала и видела теперь не просто сварливую беременную женщину, а испуганную семилетнюю девочку. И видела другую женщину — молодую Луану, цепляющуюся за первого попавшегося ребёнка в отчаянной попытке найти своего.

— Она до сих пор в том утре, — тихо сказала Найлис. — Она… пытается делать то, что должна делать женщина в селении — печь, заботиться. Но часть её застряла там, с тем криком.

Махита смотрела на неё, и её взгляд смягчился на градус.

— Зачем ты мне это говоришь? Ты её защищаешь?

— Нет, — честно ответила Найлис. — Я просто пытаюсь понять. И тебе, наверное, было очень страшно.

В эту минуту снаружи послышались быстрые шаги и голоса. Чайот вернулся с доктором. Осмотр подтвердил ложные схватки, вызванные стрессом и переутомлением. Доктор дал успокоительный отвар и строго наказал отдыхать.

Когда все успокоились, Найлис попрощалась и медленно пошла к дому Луаны, неся с собой тяжесть той истории.

Дождь только начал стучать по крыше, когда Найлис и Луана сидели за вечерним чаем. Найлис вертела в пальцах кружку, мыслями ещё в доме Чайота.

— Луана, — начала она, стараясь звучать небрежно. — Травы, которые доктор дал Махите… те, что так сильно пахли мятой и чем-то горьким. Их где-то рядом собирают?

Старуха, прищурившись, отпила из своей чашки.

— А, чапараль с горной мятой. В лесу, за ручьём. Но те места… не каждому открываются. Зачем тебе?

Этот вопрос Найлис пропустила мимо ушей. В её голове сложился план — простой, дерзкий и необходимый. Если эти травы могут унять такую боль и тревогу, их нужно иметь под рукой. Для Махиты. Для других. И кто, как не шаман, знает о них всё?

— Спасибо! — выдохнула она, уже вскакивая со стула.

— Найлис? Куда ты? На улице дождь начинается! — окликнула её Луана, но было поздно.

Найлис, не захватив даже плаща, выскочила наружу. Ветер, резкий и порывистый, тут же подхватил её, заиграл с распущенными волосами, прижал тонкую рубаху к телу. Небо было свинцовым, и из-за непогоды в селении стояла непривычная тишина. Даже у домика Кэхина, к которому она бежала, не было ни одной души.

Она подбежала к двери и, не дав себе передумать, застучала. Сначала одной рукой, потом, когда ответа не последовало, двумя.

— Кэхин! Открой, это важно!

Ветер выл, заглушая её голос.

И вдруг дверь резко распахнулась вовнутрь. Найлис, всем весом опиравшаяся на дерево, не успела среагировать. Её собственный импульс понёс её вперёд, в проём, где в полумраке стоял шаман.

Кэхин, видимо, только что вернулся домой — его волосы были слегка влажными от дождя.

Он инстинктивно сделал шаг назад, пытаясь уклониться, но было поздно. Найлис влетела прямо в него. Чтобы не дать ей рухнуть на пол, Кэхин обхватил её за спину, но сила её падения и скользкая подошва мокасин сделали своё. Они рухнули вместе.

Кэхин принял основной удар на себя. Его спина ударилась о пол, а она обрушилась ему на грудь, их лица оказались в сантиметрах друг от друга.

На миг воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая только их прерывистым дыханием и завыванием ветра в открытую дверь. Найлис застыла, опершись ладонями о его грудь. Под тонкой тканью его рубахи она чувствовала твёрдые мышцы и быстро бьющееся сердце.

Её волосы, мокрые от дождя, рассыпались по его плечу и щеке. Она видела каждую деталь его лица так близко, как никогда: капельки влаги на ресницах, тонкую линию бровей, собранных в лёгком недоумении, и его глаза, в которых отражалась она сама — растерянная, с разгоревшимися щеками.

Он не отталкивал её. Его руки всё ещё лежали на ней — одна на её спине, другая чуть выше локтя. Его пальцы слегка сжали ткань её рубахи, будто проверяя реальность происходящего. От него пахло дождём и древесной смолой.

Мысли Найлис метались. «Боже, я на нём. Я влетела в шамана. Он… он не отшвырнул меня». А потом, глядя в его глаза, она поймала себя на мысли, что в его глазах плавала тень такого же шока.

Кэхин первым нарушил этот невыносимо долгий миг. Его брови дрогнули.

— Ты… — его голос прозвучал чуть хрипло. Он откашлялся. — Ты всегда так стучишься в дома?

Его тон пытался быть сухим, привычно отстранённым, но не выходило. Он тоже дышал чаще обычного.

— Я… мне нужны травы, — выпалила Найлис, не в силах оторвать взгляд. — Чапараль и горная мята. Для Махиты. Доктор использовал. Где их искать?

Он смотрел на неё, и его взгляд медленно скользнул от её глаз к размытым каплям дождя на её щеке, к её губам, снова к глазам. В его груди под её ладонями сердце всё ещё билось учащённо.

— Так для этого нужно было штурмовать мой дом? — спросил он, и в уголке его рта дрогнула едва уловимая, саркастичная искорка. Но руки его не спешили её отпускать.

— Ты знаешь места, — просто ответила Найлис.

— Я знаю места, — наконец повторил он её слова, и это было согласием. Потом его руки осторожно, почти невесомо, ослабили хватку. — Но сначала, возможно, стоит встать. И закрыть дверь. Прежде чем все решат, что у меня новое… привидение.

Найлис, наконец опомнившись, смущённо отползла от него и встала, чувствуя, как горят её уши. Кэхин поднялся с земли одним плавным движением. Он закрыл дверь, отсекая бурю, и повернулся к ней. Капли дождя сверкали в его чёрных волосах.

— Травы, — сказал он. — Их нельзя собирать в дождь. И в одиночку — тоже. Завтра. Если погода утихнет.

Он не сказал «я тебе покажу». Он сказал «нельзя в одиночку», и это прозвучало как… приглашение. Хрупкое, условное, но приглашение.

— Найлис, — его голос остановил её у самой двери. Она обернулась. — В следующий раз… просто постучи. Нормально.

Он не улыбался. Но в его глазах больше не было льда.

Она выскользнула обратно в дождь, но холодные капли уже не казались ей такими ледяными. Внутри всё горело. Она не просто упала. Она рухнула прямо через тот невидимый барьер, что всегда стоял между ними. И он… поймал её.

Утро после дождя было ясным и свежим. Кэхин ждал Найлис на окраине селения. Перед тем, как углубиться в чащу, их путь лежал мимо святилища. Кэхин подошёл к дальнему углу ограды, нащупал под одной из досок скрытый выступ и ловко приподнял его.

В тайнике лежал деревянный лук, колчан со стрелами и какая-то шкатулка.

— Вы до сих пор используете лук и стрелы, как... в тот вечер? — не удержалась Найлис, вспомнив историю с медведем.

— Многие здесь не имеют лицензии на огнестрельное оружие. А от медведя или пумы в лесу защищаться как-то надо. К тому же, это тихое оружие, которое не распугивает всю дичь вокруг.

Он замолчал, и в его взгляде появилось что-то острое:

— Ты сказала… «тот вечер».

Найлис глубоко вдохнула, глядя на стрелы с каменными наконечниками.

— Да. Тот медведь. Я уже думала, что всё кончено. А потом… свист в воздухе и эти стрелы. Кто-то спас меня. Но я никогда не видела своего спасителя.

Кэхин внимательно смотрел на неё, его лицо было непроницаемым. Он медленно опустил доску на место, скрывая тайник.

— Духи леса не любят, когда их дом превращают в столовую для косолапых,— произнёс он нейтрально, но в его тоне слышался слабый отзвук чего-то, что он не договаривал. — Идём. Чапараль не ждёт.

Они пересекли реку по скользким камням. Кэхин, не оглядываясь, протянул ей руку для опоры. Его пальцы были тёплыми и твёрдыми, и Найлис почувствовала, как по её руке пробежала волна тепла.

Один склон оказался настоящей аптекой под открытым небом. Кэхин остановился у невысокого, крепкого кустарника.

— Чапараль, — сказал он, и его голос приобрёл поучительные нотки. — Не рви всё подряд. Бери только верхние побеги. Это дерево отдаёт часть своей жизни для чужого здоровья.

Он показал, как это делать: нежно обхватив ветку ниже того места, где нужно срезать, произнося короткие слова благодарности. Найлис старательно повторяла, и когда их руки случайно соприкоснулись над одним и тем же побегом, никто не отдернул свою.

Потом была горная мята — её нужно было искать у самых скал, где вода просачивалась сквозь камни. Они собирали траву молча, но тишина эта была наполненной общим делом.

Когда корзинки наполнились, Кэхин указал на плоский, прогретый солнцем камень под сосной.

— Отдохнём. Обратный путь будет долгим.

Они сели, и наступила лёгкая пауза. Кэхин смотрел вдаль, на долину, утопавшую в зелени.

— Почему? — спросил он вдруг, не глядя на неё. — Почему ты взяла новое имя? Провела обряд. Это же не просто полевые заметки для твоей диссертации.

Найлис задумалась:

— Имя «Элис»… я не знаю точно, кто его мне дал. Оно просто было в документах в детском доме. Как метка. А здесь… я начала чувствовать что-то… вроде уюта.

Кэхин кивнул каким-то своим мыслям.

— Ты была упрямой. Назойливой. И совершенно беспомощной, — сказал он, в его голосе не было прежней колкости, — Но ты не сдавалась. Даже когда всё делала не так. Как тот шланг из брезента.

Найлис улыбнулась.

— У них просто сломался шланг... А ты был невыносимым! Холодным и надменным.

— Я и сейчас такой, — парировал он, но уголок его рта дрогнул.

— В тот день в святилище, — начал он негромко, и Найлис почувствовала, как всё внутри насторожилось. — Когда я схватил тебя… Это был не просто гнев. Наряд Макуна… Он был для меня напоминанием об учителе.

Он умолк, и в его взгляде мелькнуло что-то, что Найлис раньше не видела — сожаление, направленное на самого себя.

— Я подумал о потере. О пустоте, которая остаётся, когда уходит такой человек. И мне показалось невыносимым, что этот… осколок памяти может быть надет как костюм для какого-то ритуала.

Найлис слушала, затаив дыхание.

— Но потом, — продолжил Кэхин, — когда ты сказала «сам найди ответ... чувством». Я увидел ту же решимость, что была в Макуне. Упрямство, которое ищет истину, даже не зная дороги. И я понял, что ошибся. Твоё право искать принадлежность — не меньше моего права охранять его память.

— Спасибо, — снова выдохнула Найлис, и голос её дрогнул. — За то, что отпустил тогда.

— Я не хотел стать тем, кто ломает чью-то искру, прежде чем она разгорится.

Он поднялся, отряхивая с одежды сосновые иголки.

— Пора возвращаться.

Они пошли обратно, и на обратном пути тропа уже не казалась такой длинной. Найлис думала о том, что сегодня она собрала не только травы. Она собрала обрывочные, но драгоценные кусочки понимания о человеке, который шёл рядом.

Найлис постучала в синюю дверь, сжимая в руке полотняный мешочек, наполненный чапаралем и мятой. Махита открыла дверь. Она пропустила Найлис внутрь, принимая подарок.

Чайот, сидевший за столом с бумагами, отложил папку и улыбнулся.

— Садись, Найлис. Выглядишь так, будто прошла весь путь до истоков реки и обратно. Кто-то помогал разбираться в лесных премудростях?

— Кэхин, — ответила она, чувствуя лёгкий жар на щеках.

Чайот не удивился, лишь мягко хмыкнул, поправляя очки.

— Логично. Он знает каждую травинку в лесу. Знаешь, за всей этой… ледяной скорлупой, он на редкость заботлив. Просто его забота выглядит как приказ или наблюдение.

Махита, ставя чайник на плиту, фыркнула, но без прежней злобы.

— Вы хорошо его знаете? — спросила Найлис, не в силах сдержать любопытство.

— С университета, — кивнул Чайот, откидываясь на спинку стула. — Мы поступили в Аризону в один год. Он на антропологию, я на право. Самый умный парень на курсе и… самый целеустремлённый. Но никогда не кичился. Помогал мне в учёбе. Сидели в библиотеке до закрытия.

Найлис с трудом представляла Кэхина в университетской библиотеке, но картина, нарисованная Чайотом, казалась удивительно правдоподобной.

— Что же случилось? Почему он бросил?

Чайот вздохнул, и его взгляд стал отстранённым, погружённым в прошлое.

— Головные боли. Мигрени, от которых темнело в глазах. Врачи разводили руками. А он… он знал причину. Шаманская болезнь. Дар, который он отчаянно пытался отвергнуть.

— Отвергнуть? — переспросила Найлис.

— Да. В юности он взбунтовался. Говорил Макуну, что не выбирал этот путь, что хочет обычной жизни: учиться, строить карьеру. Он уехал, поступил. Но дар ведь не спрашивает разрешения... Если его отрицать, он начинает разрушать носителя изнутри.

В глазах Махиты мелькнуло что-то вроде снисходительного пренебрежения.

— Он просто не справился. Удрал оттуда с головной болью, а сюда вернулся, потому что больше идти было некуда. А теперь сидит в своей берлоге. И ко всем молодым отцам, у которых уже по двое детей и дом, относится как к недоумкам. Завидует, я тебе говорю. И твоим бумажкам, Чайот, и тому, что у нас скоро будет малыш.

— Махита, — голос Чайота оставался спокойным, но в нём появилась стальная нить. — Это не зависть. Ему тяжело смотреть на то, что могло бы быть его жизнью, но не стало. Это… защитная скорбь.

В комнате повисло молчание, нарушаемое только тиканьем часов.

— Спасибо, что рассказали, — сказала Найлис, вставая. — Мне пора.

Махита на прощание сунула ей в руки ещё тёплую лепёшку.

— На, чтобы не шла голодная. И… спасибо за травы.

На пороге Найлис обернулась.

— Чайот, а он… Кэхин… он счастлив? Хотя бы иногда?

Чайот задумался, а потом улыбнулся с грустью.

— Он находит покой в своём шаманском долге. Иногда я ловлю его взгляд из окна, когда он смотрит на закат. В такие моменты на его лице нет ни боли, ни напряжения. Думаю, для него это и есть форма счастья.

Найлис вышла на улицу, сжимая тёплую лепёшку. Образ Кэхина в её голове стал объёмнее, человечнее и от этого — ещё загадочнее. Он был воином, сражающимся с внутренними демонами, хранителем, добровольно взявшим на себя одиночество, и человеком, который, возможно, где-то глубоко внутри всё ещё тосковал по той простой жизни, что была в нескольких шагах от него.

Дом собраний был полон. Воздух гудел от приглушённых разговоров, тревоги и запаха дымящегося очага. Найлис сидела рядом с Луаной на краю круга. Здесь были все: старейшины с лицами, подобными высохшей земле, матери с детьми на коленях, охотники, сложившиe крепкие руки.

Вождь Атеван поднялся. Его голос, низкий и ясный, разрезал гул:

— Бумаги подписаны. Если мы не поднимем наш голос так, чтобы его услышали в кабинетах, бульдозеры придут к истоку реки через неделю.

Потом поднялся Чайот. В его руках была папка.

— Я подготовил петицию и все необходимые документы. Но нам нужны подписи. Много подписей. Каждый взрослый здесь должен поставить свою отметку. Но даже этого… — он сделал паузу, и в его глазах мелькнула горечь, — даже этого будет недостаточно. Нас слишком мало.

По толпе пронёсся горький шёпот. И тогда встал Кэхин. Его голос прозвучал негромко, но с такой внутренней силой, что все головы повернулись к нему.

— Одинокое дерево ломает ветер. А лес стоит. Река, которую они хотят отравить, не течёт только через наши земли. Она поит холмы за северным хребтом и долину на западе. Там живут наши братья и сёстры. Их подписи имеют тот же вес.

Лица старейшин оживились.

— Он прав, — пробормотал один из них. — Северные и западные паухатаны...

— Нужно просить их о помощи, — заключил Атеван, кивая Кэхину. — Но для этого нужен посланник. Тот, кто донесёт наш расчёт.

Взгляды обратились к Чайоту — образованному юристу. Но прежде чем вождь успел назвать имя, поднялась Махита. Её голос дрожал, но звучал твёрдо:

— Мой муж не может ехать. Я… я не могу остаться одна в таком состоянии. Ему нужно быть здесь.

Рядом с ней закивали другие женщины. Атеван, видя справедливость в её словах, медленно обвёл взглядом круг. Его глаза остановились на Кэхине. Но один он поехать не мог — нужен был кто-то, говорящий на языке фактов и законов, кто-то, кто мог бы поддержать его аргументы.

И тогда взгляд вождя, а следом за ним и многих других, плавно переместился и остановился на Найлис.

Она почувствовала, как кровь отливает от лица. Луана, сидевшая рядом, резко вцепилась ей в руку.

— Нет, — чётко сказала старуха, поднимаясь. — Это безумие. Она молодая девушка! Она не наших кровей, как её примут в других селениях? И отправится в путь… в дальнюю дорогу наедине с мужчиной, пусть даже и шаманом? Это неэтично!

Атеван покачал головой.

— Правила меняются, когда под угрозой дом, Луана. Она носит наше имя. Она показала своё сердце и ум. И она знает мир за пределами леса. А что до пути… — он посмотрел на Кэхина, — шаман Кэхин даст клятву охранять её как сестру. Этого достаточно.

Никто не стал оспаривать. Чайот с виной в глазах кивнул Найлис. Махита одобрительно сжала губы.

— Завтра на рассвете шаман Кэхин и Найлис отправляются на север, к нашим братьям. — объявил Атеван.

Собрание стало медленно расходиться, обсуждая детали. Найлис стояла, всё ещё ощущая ледяное прикосновение шока. Луана, бледная от гнева и страха, шипела ей на ухо:

— Ты не понимаешь, на что соглашаешься! Дорога, чужие люди, а он… — она бросила острый взгляд на Кэхина, который молча слушал последние наставления Атевана.

Найлис посмотрела на шамана. Он встретил её взгляд. В его ясных глазах не было протеста.

Луана, видя, что её слова не достигают цели, резко развернулась и ушла, хлопнув дверью. Проводником в неизвестность будет самый загадочный, самый строгий и, как Найлис теперь знала, очень ранимый человек. Страх смешивался с щемящим предвкушением.