Вальс проклятых (гет)

Москва, наши дни.

Махес и Астар спускаются в «Подвал». Место не просто зовет — оно резонирует с новой двойной частотой их душ. Бар пуст. За стойкой, сквозь которую уже проступает фактура дерева, улыбается почти прозрачный Хранитель. Его голос звучал как шелест страниц:

— Костыль больше не нужен. Заплата вшита в ткань бытия. Моя вахта окончена. Берегите друг друга. Вы теперь — живое напоминание друг для друга о том, кто вы есть. Ваша связь — и единственная причина не сдаться, и единственный инструмент для поддержания Баланса. Дела принимаете?

Они молча кивают. Хранитель кланяется, и его фигура растворяется, как утренний туман в луче солнца.

«Подвал» теперь их. Он не исчез, но преобразился, стал отпечатком их нового союза. Воздух медленно прогревается, вытапливая из углов вековую сырость. Старый граммофон, без единой запинки, начинает играть тихий, меланхоличный блюз — не ту мелодию, что крутили раньше, а новую, сложившуюся из обрывков их памяти. Свет становится мягким, гостеприимным, будто само пространство, наконец, выдыхает и настраивается на прием гостей нового типа. Не неуместных, а тех, кто балансирует на грани.

Их новая квартира — ни его казарма, ни ее логово. Это — база. У каждого свой стол. На столе Махеса среди книг по архитектуре и кристаллографии лежит засушенный цветок бессмертника — желтый и упрямый. На столе Астар, между скрученными картами и пучками трав, аккуратно — под линейку — выстроились пробирки с образцами городской пыли. А на общей стене висит огромная карта Москвы, утыканная флажками двух цветов: серебристыми и янтарными.

Утром Махес просыпается первым по старой привычке. Он наблюдает, как теплый весенний луч, пробившись сквозь щель в шторах, запутывается в черных волосах Астар, выделяя серебром ее седую прядь.

Она просыпается от его взгляда и томно потягивается, как сытая кошка.

— Перестань сканировать меня взглядом, архитектор. Я не объект твоего исследования, — говорит Астар, не открывая глаз, но уголок ее рта дрогнул.

— Ты — самый сложный и стабильный объект в моей области наблюдения, — поправляет он, и в его голосе звучит та самая, редкая, почти неуловимая нота, которую только она может опознать как улыбку.

— Высшая оценка?

— Констатация наивысшего порядка, которая… доставляет удовлетворение, — он ласково касается губами ее виска. Его нежность копилась тысячелетиями; теперь предстоит научиться ее тратить. Быть Махесом, а не Сэй-ти.

Астар усмехается и поворачивается к нему, зарываясь лицом в подушку. Ее рука, не глядя, находит его руку под одеялом и просто кладет сверху. Не для страсти. Для подтверждения присутствия.

Он замирает, потом переворачивает свою ладонь и смыкает пальцы с ее пальцами. Так они лежат в тишине наступающего утра.

Позже Махес и Астар выходят уже из своего “Подвала”, который стал теперь по домашнему уютным. Фонари зажглись с наступлением теплых вечерних сумерек.

— На Ленинском фоновый гул дал микроскопический сбой, — говорит Астар, прислушиваясь к тишине внутри себя — своему новому, чуткому инструменту. — Не искажение. Скорее… диссонанс. Фальшивая нота.

— После ужина, — откликается Махес, мысленно накладывая ее ощущение на свою внутреннюю карту паттернов города. — Я составил маршрут. Эффективнее пешком, чтобы ощутить контекст, а не просто снять показания.

Они идут по тротуару. Не близко, но и не далеко. Их руки не сплетены. Но когда подходят к переходу, Махес, не глядя, кладет руку ей на поясницу, чтобы мягко направлять в потоке людей. Астар не отстраняется.

Свет фонаря падает на них сверху. На асфальте лежат две отдельные, четкие тени. Но когда они склоняются к экрану его телефона, их головы почти соприкасаются, и тени на асфальте касаются, сплетаются и, наконец, сливаются в одно сплошное, бесформенное, но неразделимое пятно. Уже не его тень и не ее. Их общая тень — отбрасываемая одним источником света.