Ковыль и Сталь (джен)

Павел и Андрей пришли к Заряну не как подчинённые к командиру, а как равные к равному. Они положили на грубый стол в его курене две пуговицы на обрывке ткани.

— Нам нужна помощь, — сказал Павел, без предисловий. — Мы нашли вторую. Испытание не закончилось. Нам нужно понять, что с ними делать. И мы... не справимся одни. Нас семеро, и мы умираем. Не телом. Памятью. Душой.

Зарян внимательно посмотрел на пуговицы, тронул окровавленную ткань. Он видел, как тлеют глаза у этих мальчишек-стариков, как дрожат их руки не от холода, а от внутреннего износа.

— Этот... Страж. Он сказал, что вы «рассеетесь», — тихо произнёс Зарян.

— Да, — кивнул Андрей, его обычно живое лицо было серым. — Мы уже забываем лица. Голоса. Скоро забудем, кто мы. И станем просто... призраками здесь. Пустыми оболочками. А он заберёт нашу «тень», нашу боль — всё, что делает нас нами. Нам нужен проводник. Не только в трясину. В... в это. — Он беспомощно махнул рукой вокруг, обозначая весь абсурд их ситуации.

Зарян долго молчал, смотря на шрам на своей руке — шрам, который был и у Павла на лице.

— Что я могу сделать? Я не колдун. Я не знаю вашего времени.

— Вы знаете другое, — сказал Павел. — Вы знаете, что значит быть лишним. Быть тем, кого не понимают. Держать на плечах бремя, которое не просил. Вы прошли через свой разлом — между отцом и сыном, между долгом и волей. Мы просим вас быть нашим... переводчиком. Помочь нам не потерять себя, пока мы ищем выход. И если придётся идти в самое пекло этой мистики — идти с нами.

Зарян поднял глаза. В его зелёных глазах Павел увидел то же самое, что горело в его собственных, — тяжесть ответственности за чужие жизни и упрямую решимость не сдаваться.

— Ладно, — просто сказал Зарян. — Я с вами. И Вихорь пойдёт. И Сокол, если понадобится его зоркость. Но нам нужен план. Не просто тыкаться в болоте.

* * *

Они не пошли сразу. Они решили провести разведку — не физическую, а «чувственную». Зарян предложил старый казачий способ: ночное бдение у края «нехорошего» места с чистой водой и полным молчанием. «Иногда тишина говорит громче криков».

Они выбрали высокий бугор на границе зыбкой земли, откуда было видно и чёрный омут, и кладбище. С ними были Зарян, Павел, Андрей и Вихорь (тот заявил: «Бросить вас одних с привидениями? Да я потом себе в глаза смотреть не смогу!»). Развели маленький, почти бездымный костёр из сухого можжевельника. Не для тепла — для точки сосредоточения. Пищу и воду не брали. Только оружие на всякий случай.

Первые часы прошли в тяжёлом, давящем молчании. Потом, под утро, когда звёзды начали бледнеть, разговоры пошли сами собой. Не о пуговицах и не о Страже. О жизни. О том, что было до.

Вихорь, глядя на угли, начал первым:

— А я, пацаны, сроду отца не знал. Мать в курене одна поднимала. Меня дразнили «безбатешным». Вот и дрался всегда, чтоб не дай бог кто слово сказал. Потом мать померла. Я к вольнице прибился. Здесь хоть за своего считают. Если сила есть да удаль.

— А у меня отец был, — тихо, почти шёпотом сказал Зарян. Он редко говорил о себе. — Суровый, как скала. Я думал, он меня ненавидит за мою слабость. А оказалось... он просто боялся. Боялся, что его мир меня сломает. И не нашёл других слов, кроме как толкать в этот мир ещё сильнее. Теперь я это понимаю. А тогда... тогда я думал, что единственный выход — убежать подальше, где его правила не работают.

Павел слушал, и в его груди что-то болезненно сжалось. Он кашлянул:

— Мой отец... генерал. Герой. Таких сыновей, как я, у него было трое — правильных. А я — брак. Не умел на параде маршировать, шашку ронял. Он смотрел на меня, будто на позор семьи. Отправил в училище, чтобы спрятать. А там... было не легче. Пока не появился Андрей.

Все посмотрели на Шевченко. Тот сидел, обхватив колени, и улыбался своей кривой, печальной улыбкой.

— А у меня папаша — тоже генерал. Только он меня считал не позором, а... поломанной игрушкой. Врачи сказали — СДВГ, не может усидеть, внимания нет. Для карьериста-отца — клеймо. Сослал в училище, как в исправительную колонию. А я там нашёл Пашку. Такого же белого ворона. Мы с ним... мы как два сапога. Он — мой якорь, я — его... голос, что ли. Без него я бы разлетелся на куски от своей же энергии. Без меня он бы ушёл в себя и сгинул.

— У нас в роте был такой же, — вдруг сказал Павел, глядя в темноту. — В будущем. Старший сержант Коля. Вечный двигатель, болтун, на заданиях — гений импровизации. Все его любили, но удержать мог только комбат, старый, седой мужик. Они погибли вместе. Подорвались на мине, прикрывая отход роты. — Он замолчал, проглотив комок. — Вы, Вихорь... вы на него похожи. Только вы везучее.

Вихорь хмыкнул, но было видно, что сравнение ему польстило.

— А знаешь, на кого ты похож? — сказал Андрей, обращаясь к Заряну. — На нашего «батю», полковника Колесника. Того самого, что у нас преподавал. Такой же титан, вся грудь в шрамах, глаза мёртвые после потери своей роты. И такой же... одинокий. Пока мы к нему не прибились. Он нас, этих сопляков, сделал людьми. И мы его... чуть-чуть оживили. Он нам стал отцом. Там, в той войне. — Андрей посмотрел на Заряна. — А вам, похоже, прибились мы. Странные, ущербные, из другого времени. Но, кажется, тоже немного оживили.

Зарян не ответил. Он только потупился, но уголок его рта дрогнул. Он понял, что эти мальчишки, несмотря на всю их чужеродность, стали ему ближе многих своих. Потому что они, как и он, были изгоями, нашедшими свою стаю в самой гуще бури.

Рассвет застал их сидящими в тишине, но уже не тяжёлой, а какой-то очищенной, братской. Первые лучи солнца тронули верхушки деревьев, и в этот момент Павел, державший в руках две пуговицы, соединил их. Металл коснулся металла. И тихо щёлкнул.

Не громко. Но все услышали. Из места соединения брызнула слабая, голубоватая искра, и в воздухе на миг запахло озоном и... нарзаном? Нет, это был запах больничного спирта и металла — запах госпиталя из 1942 года.

— Ключ, — прошептал Павел. — Это не просто ключ. Это... контакты. Как в электрической цепи. Они должны быть в паре. И, наверное, в определённом месте.

— На кладбище мы нашли вторую, — сказал Андрей. — Значит, первая была... в омуте? Там, где мы с ним говорили?

— Нет, первая была с нами, — поправил Павел. — Она пришла с нами. А вторая... ждала. На могиле. Могила — это конец. Омут — это... дверь? Начало? Или наоборот?

Зарян встал, встряхнулся.

— У казаков есть поверье: чтобы закрыть путь нечисти, нужно закопать на перекрёстке дорог или на границе кладбища связанные вместе вещи, которые эту нечисть призвали. Может, эти пуговицы нужно не соединить, а разъединить в нужном месте? Или закопать?

Мысль висела в воздухе. Они не знали ответа. Но они знали теперь главное: они не одни. У них есть союзники, которые понимают их боль, даже не зная деталей их войны. И это придавало сил больше, чем любая техника из будущего.

Они вернулись в лагерь на рассвете, уставшие, но не разбитые. На их лицах была не истерика, а сосредоточенная решимость. Они прошли через исповедь у ночного костра и вышли из неё другими — не просто группой попавших в беду, а братством, спаянным не только общей бедой, но и взаимным признанием.

Павел, глядя, как Зарян отдаёт тихие распоряжения по лагерю, поймал себя на мысли, что в этом молодом атамане он видит того лидера, которым мечтал стать сам. А Зарян, видя, как Павел собирает кадетов для нового совета, понимал, что этот «мальчик» уже давно носит в себе душу полководца, познавшего цену каждому приказу.

Их пути сошлись не случайно. Сын степного ветра и солдаты из будущего ада. И теперь им предстояло вместе решить, что делать с двумя окровавленными пуговицами — ключами от двери, которая могла либо захлопнуться навсегда, либо распахнуться, выпустив наружу не только их, но и всё, что скопилось по ту сторону разлома. А там, в 1940 году, трое несгибаемых мужчин — Колесник и братья Иволгины — продолжали свою тихую войну, не зная, что их усилия, их вера и их тоска по пропавшим, возможно, были тем самым вторым «контактом», который был нужен для замыкания цепи через века.