Голодные игры: Экскоммуникадо (джен)

Жилой дом оказался на его пути то ли случайно, то ли по какому-то наитию, которое вело его через лабиринт улиц и переулков — та часть его сознания, которая принадлежала Джону Уику, выбирала маршрут интуитивно, без осознанного анализа, и она искала укрытия, искала преимущества позиции, искала места, где можно было защищаться и атаковать одновременно.

Он вломился через чёрный ход — старый замок, проржавевший от влажности и пренебрежения, не выдержал всего одного удара плечом — и оказался в подъезде, который пах чистящими средствами, чьим-то подгоревшим ужином и той особенной затхлостью, которая свойственна старым домам с плохой вентиляцией. Лестница вела вверх, и он побежал по ней, перепрыгивая через ступени по две, по три за раз, потому что миротворцы были уже в здании — он слышал их топот внизу, их крики, команды, которые они отдавали друг другу, координируя прочёсывание этажей.

Третий этаж, четвёртый, пятый — он считал автоматически, прикидывая, как высоко ему нужно подняться, чтобы выйти на крышу, откуда можно будет перебраться на соседнее здание.

Дверь одной из квартир на пятом этаже была заперта, но ненадолго — один удар ноги, направленный точно рядом с замком, вышиб её из косяка, и он влетел внутрь, в маленькую квартиру с дешёвой мебелью и выцветшими обоями. Внутри пожилая женщина сидела в кресле перед голографическим экраном, на котором шла какая-то мелодрама, и смотрела на него с выражением такого чистого, незамутнённого ужаса, что на мгновение он почувствовал что-то похожее на сожаление.

— Молчи и сиди, где сидишь, — он сказал, проходя мимо неё к окну, которое выходило на пожарную лестницу с другой стороны здания, — и проживёшь до утра.

Окно открылось со скрипом, он вылез наружу на ржавую решётчатую площадку и начал подниматься по лестнице, оставляя женщину в её квартире — она была слишком напугана, чтобы кричать, слишком стара, чтобы представлять угрозу, а он не убивал тех, кто не был угрозой, и не добавлял ненужных смертей к тем, которые были необходимы.

Крыша оказалась плоской, усеянной вентиляционными шахтами, спутниковыми антеннами и какими-то техническими сооружениями неизвестного назначения, и он побежал по ней к противоположному краю, где узкий промежуток — метра три, может чуть больше — отделял это здание от соседнего. Прыжок был рискованным, особенно с повреждённым плечом, которое уже начинало неметь от боли и напряжения, но выбора не было, и он разбежался, оттолкнулся от бортика крыши и полетел через пропасть между зданиями, чувствуя, как ветер бьёт в лицо, как время растягивается до бесконечности в этот краткий миг полёта.

Приземление было жёстким — его плечо взорвалось болью при ударе о бетон, и он не смог сдержать короткий хриплый вскрик, — но он перекатился, погасил инерцию и встал на ноги, потому что останавливаться было нельзя, потому что за спиной уже появлялись миротворцы на крыше предыдущего здания, и их крики и выстрелы преследовали его как стая голодных псов.

Он прыгнул на следующую крышу, потом на следующую, каждый раз испытывая судьбу и собственные физические пределы, потом нашёл очередную пожарную лестницу и спустился по ней в переулок, который вёл к небольшому парку — городскому скверу с подстриженными деревьями, освещёнными дорожками и фонтаном в центре.

* * *

Выход в парк оказался ошибкой, и он понял это в ту же секунду, как оказался на открытом пространстве, лишённом укрытий и путей отступления.

Прожекторы вспыхнули со всех сторон одновременно — яркие, ослепительные столбы света, установленные на патрульных машинах, которые уже окружили парк, блокируя каждый выход, каждую аллею, каждую тропинку между деревьями. Он насчитал двенадцать машин, может больше — они стояли плотным кольцом, и между ними занимали позиции миротворцы, много миротворцев, слишком много, чтобы просто пробиться сквозь их ряды, как он делал до сих пор.

Но отступать было некуда, и сдаваться он не собирался, поэтому оставался только один вариант — атаковать, прорываться, убивать всех, кто встанет на пути, и надеяться, что его хватит на то, чтобы дойти до конца.

Он побежал к фонтану в центре парка — массивному сооружению с бассейном, в котором плавали какие-то декоративные рыбы неестественных цветов, — и нырнул за его каменный бортик в тот момент, когда первые пули начали рыть землю вокруг него, высекать искры из камня, взбивать воду в фонтане фонтанчиками брызг.

Он отстреливался из-за укрытия методично, экономя патроны, целясь только в те цели, которые открывались достаточно ясно, чтобы гарантировать попадание с первого-второго выстрела. Один миротворец упал, получив пулю в незащищённую шею, когда слишком сильно высунулся из-за машины, потом другой — этот получил в глаз, когда пытался обойти фонтан с фланга, — потом третий, и остальные залегли плотнее, прижатые его точным огнём, не рискуя поднять головы.

Справа от него была аллея, которая вела к большому зданию с колоннами и широкой парадной лестницей — какой-то музей или правительственное учреждение, судя по помпезной архитектуре. Если добраться туда, если попасть внутрь, там будут коридоры, залы, множество укрытий и путей отхода, там он сможет маневрировать, использовать своё преимущество в ближнем бою вместо того, чтобы сидеть за фонтаном как утка, которую обложили охотники.

Он рванул из-за фонтана в тот момент, когда миротворцы перезаряжались, и пули полетели следом, одна пробила полу пальто, другая обожгла бедро — не серьёзная рана, просто царапина, добавившая ещё одну полосу крови к его коллекции — и он бежал, петляя, меняя направление каждые две-три секунды, не давая стрелкам взять упреждение и рассчитать его траекторию.

Он достиг лестницы, взлетел по мраморным ступеням, скользким от ночной росы, и дверь здания — массивная, стеклянная, с бронзовыми ручками в виде каких-то мифологических существ — разлетелась под его ударом, впуская его в огромный холл с полированными полами, колоннами из тёмного камня и статуями вдоль стен.

Это был музей, как он и предполагал — музей истории Капитолия, судя по экспонатам: военная форма разных эпох за стеклянными витринами, оружие от примитивных мечей до современных винтовок, портреты президентов на стенах, включая огромное полотно со Сноу в полный рост, который смотрел с холста тем же ледяным взглядом, которым он смотрел на всех своих подданных.

Миротворцы ворвались следом — сначала пятеро, потом ещё пятеро, потом ещё — и Пит встретил их за одной из колонн, его винтовка работала короткими, экономными очередями, которые находили цели с той неумолимой точностью, которая уже стала его визитной карточкой этой ночью. Один миротворец упал сразу, контрольный в голову последовал мгновенно, второй получил три пули в грудь и свалился на витрину с какой-то старинной униформой, третий — этот успел выстрелить в ответ, и пуля прошла так близко от головы Пита, что он почувствовал ветерок от её полёта — получил контрольный в лоб, прежде чем успел сделать второй выстрел.

Он двигался через музей как воплощение смерти, оставляя за собой тела и разбитые витрины, и пули крушили экспонаты вокруг него — одна разнесла стеклянный куб с парадной униформой какого-то древнего генерала, другая пробила портрет молодого Сноу точно между глаз, и Пит мимолётно подумал, что это было первое по-настоящему хорошее дело, которое чертовы миротворцы сделали за весь этот безумный вечер.

* * *

Он покинул музей через служебный выход, который нашёл в глубине здания, за административными помещениями и складами, и оказался в очередном узком переулке, который вёл к очередной улице очередного квартала этого бесконечного города, который никак не хотел заканчиваться, который, казалось, тянулся до самого горизонта во все стороны.

Его магазин был почти пуст — три патрона, может четыре, — и он подобрал винтовку у последнего убитого миротворца, того, который лежал у служебного выхода с контрольным отверстием в виске, проверил магазин и убедился, что он полный.

Он слышал гул летающих машин над головой — не совсем вертолёты, скорее какие-то капитолийские аналоги с более тихими двигателями и более мощными прожекторами, — которые рыскали над улицами, искали его, и каждый раз, когда луч света приближался к его позиции, он нырял в ближайшую тень, прижимался к стене, сливался с темнотой, становился невидимым для тех, кто искал его сверху.

Переулок вывел его к жилому кварталу, который выглядел значительно проще, чем районы, через которые он прошёл раньше — не трущобы, но и не блестящие апартаменты элиты, обычные жилые дома для обычных людей, которые работали на фабриках, в магазинах, в сфере услуг и не могли позволить себе хирургические улучшения и яркие наряды высшего общества.

Он двигался по этому кварталу осторожно, избегая даже тех редких прохожих, которые попадались в этот час, используя дворы и проходы между зданиями, и его мозг продолжал работать над проблемой побега, перебирая варианты, отбрасывая невозможные, оценивая рискованные.

Канализация — мысль пришла как вспышка озарения, как единственно правильный ответ на вопрос, который он задавал себе последний час. Канализационные туннели пронизывали любой большой город, включая Капитолий, они были необходимы для отвода сточных вод, для поддержания иллюзии чистоты на улицах, и они вели везде — в том числе в промышленные районы, в том числе к железнодорожным узлам. Под землёй не было камер наблюдения, не было прожекторов с летающих машин, не было патрулей миротворцев — по крайней мере, не в таком количестве, как на поверхности.

Ему нужно было найти люк, спуститься вниз и продолжить путь там, где его не будут искать.

Он нашёл подходящий люк через пятнадцать минут блуждания по дворам и закоулкам — точнее, он буквально споткнулся о крышку, которая была чуть приподнята над уровнем земли из-за просевшего асфальта, в тёмном углу какого-то заброшенного двора, где не было фонарей и откуда не было видно неба сквозь нависающие балконы и пожарные лестницы.

Он подцепил тяжёлую чугунную крышку пальцами, напрягая мышцы, которые уже начинали протестовать против бесконечных нагрузок этой ночи, сдвинул её в сторону, и запах ударил ему в лицо — тяжёлый, густой, состоящий из гнили, нечистот и разложения, всего того, что Капитолий прятал под своими сверкающими улицами, всей той грязи, которую не показывали в официальных трансляциях.

Ему оставалось только спуститься по металлическим скобам, вмурованным в стену колодца, в темноту, которая пахла смертью, стащив крышку обратно на место над головой, чтобы не оставлять следов, и темнота поглотила его — полная, абсолютная, лишённая даже намёка на свет.

Он включил тактический фонарик, закреплённый на стволе винтовки, — слабый луч едва пробивал окружающий мрак — и увидел туннель, который уходил в обоих направлениях, теряясь в темноте, обещая либо спасение, либо ещё одну ловушку.

Направо, решил он после секунды размышлений, потому что направо было примерно в сторону промышленного района, в сторону железнодорожного узла, в сторону грузовых поездов, которые могли вывезти его из этого проклятого города.

Он двинулся по туннелю, и его шаги хлюпали в какой-то жидкости, природу которой он сознательно предпочитал не анализировать, и где-то над ним — далеко, приглушённо, словно звуки из другого мира — всё ещё выли сирены, всё ещё кричали команды миротворцы, всё ещё искали человека, который уже был под землёй, уже двигался к своей цели по путям, которые они не догадались проверить.

Дальнейший отрезок пути занял около часа, он шел, поворачивая на развилках, ориентируясь по каким-то техническим знакам на стенах — буквы и цифры, которые, вероятно, обозначали районы и направления для обслуживающего персонала — и наконец увидел впереди слабый свет, который пробивался сквозь решётку очередного люка, означая, что где-то наверху была улица, фонари, поверхность.

Он подошёл к люку, прислушался — никаких голосов, никаких шагов, только отдалённый механический гул какой-то промышленной машины — и осторожно приподнял решётку, выглядывая наружу.

По всей видимости, он оказался в другом квартале — судя по виду зданий, значительно ближе к промышленной зоне, чем раньше, здесь строения были ниже, грубее, функциональнее, лишённые украшений и сверкающих вывесок развлекательных районов. Воздух пах металлом, машинным маслом, угольной пылью — запахами производства, — и где-то вдалеке, за складами и фабричными корпусами, слышался характерный гул железнодорожных путей, перестук колёс по рельсам, гудки локомотивов.

Он был значительно ближе к своей цели, чем несколько часов назад.

Пит выбрался из люка, стараясь не привлекать внимания, отряхнул с себя и своей одежды то, что налипло в канализации — грязь, какую-то слизь, ошмётки чего-то, о чём он предпочитал не думать — и огляделся. Улица была пустой — то ли из-за позднего часа, то ли из-за того, что рабочие кварталы не знали той ночной жизни, которая кипела в центре города.

Он нашёл тень — угол какого-то склада, где темнота была достаточно густой, чтобы скрыть его от случайных взглядов — и позволил себе минуту передышки, чтобы оценить своё состояние и спланировать следующий шаг. Царапина на щеке подсохла и почти перестала кровоточить, обожжённое бедро ныло, но не мешало двигаться, повреждённое плечо болело всё сильнее с каждым часом, ограничивая подвижность левой руки, но он всё ещё мог стрелять, всё ещё мог драться, всё ещё мог убивать тех, кто попытается его остановить.

Самое главное — он был все еще жив, несмотря на всё, что эта ночь бросила ему навстречу.

А еще — он был в следующем квартале, на шаг ближе к железнодорожным путям, к грузовому поезду, к побегу из города, который пытался убить его последние несколько часов.

И он собирался добраться до своей цели, чего бы это ни стоило, потому что где-то там, за горами, за дистриктами, в месте, которое называлось Тринадцатым, его ждала Китнисс, и он дал ей обещание, которое не собирался нарушать.

* * *

Железнодорожный узел восточного Капитолия в три часа ночи представлял собой зрелище, которое вряд ли попало бы в официальные туристические брошюры столицы — если бы такие брошюры существовали, и если бы кто-нибудь в здравом уме захотел посетить место, пропахшее машинным маслом, угольной пылью и тем особенным ароматом безнадёжности, который свойственен всем промышленным зонам мира, независимо от того, находятся они в сияющем Капитолии или в самом забытом углу Двенадцатого дистрикта.

Пит наблюдал за узлом с крыши приземистого складского здания, распластавшись на холодном металле так, чтобы его силуэт не выделялся на фоне ночного неба, и методично каталогизировал всё, что видел: три параллельных пути, на которых стояли составы с грузовыми вагонами; будку охраны у главных ворот, где двое миротворцев лениво переговаривались о чём-то, судя по жестам — о женщинах или о выпивке, двух темах, которые объединяют мужчин в форме по всему миру; сканирующую рамку, через которую проходили все вагоны перед отправлением; и расписание на электронном табло, согласно которому ближайший состав отправлялся в Шестой дистрикт через сорок семь минут.

Шестой дистрикт был не самым идеальным вариантом — транспортный узел, много миротворцев, высокая вероятность усиленных проверок после событий на арене — но это был неплохой вариант, который был под рукой прямо сейчас, перед ним, в пределах досягаемости, и Пит давно научился не отказываться от реальных возможностей в пользу гипотетических идеалов.

Его план был прост, как и все хорошие планы: дождаться, пока охранники отвлекутся на очередную смену, пробраться к составу, найти вагон с грузом, который не будут тщательно проверять — текстиль, например, или бытовая химия, что-нибудь скучное и не представляющее стратегической ценности — и забраться внутрь. Сканер на рамке искал взрывчатку, оружие, контрабанду; живой человек, который достаточно умён, чтобы спрятаться между ящиками и не шевелиться, имел неплохие шансы проскочить незамеченным. А дальше — двенадцать часов в грохочущей темноте грузового вагона, потом Шестой дистрикт, потом пересадка на другой поезд, возможно, ещё один, и в конце концов — если верить словам того повстанца на арене, если Тринадцатый дистрикт действительно существовал — он окажется там, где Китнисс, где относительная безопасность, где можно будет наконец перестать бежать.

Это был хороший план, и Пит собирался его выполнить, уже направляясь к пожарной лестнице, которую он присмотрел заранее, когда заметил экран.

* * *

Экран был большим — одним из тех информационных мониторов, которые Капитолий развешивал повсюду, даже в промышленных зонах, где их некому было смотреть, кроме усталых рабочих и ночных охранников, — и обычно на нём крутилась реклама каких-нибудь косметических процедур или анонсы развлекательных программ. Но сейчас экран показывал нечто другое: знакомое лицо президента Сноу, который смотрел прямо в камеру с тем выражением отеческой заботы, которое он надевал для особо важных обращений к народу.

Пит замер на полпути к лестнице, его тело среагировало раньше, чем разум успел принять решение, и он понял, что не может отвернуться, не узнав, что именно говорит человек, из-за которого его жизнь превратилась в бесконечную череду убийств и побегов.

Звук доносился слабо — экран был далеко, и Пит слышал только обрывки фраз, но этого было достаточно, часть слов Пит угадывал по движениям губ.

«...террористическая группировка... называющая себя повстанцами... подрыв устоев нашего общества...»

Камера на экране сменилась, показывая кадры разрушенной арены — дыру в куполе, которую они пробили молнией, обломки силового поля, которые всё ещё искрили остаточной энергией. Потом — фотографии: Китнисс, Финник, Джоанна, Битти, все те, кто улетел на первом ховеркрафте, все те, кто сейчас должен был быть в безопасности где-то далеко отсюда.

«...преступники, объявленные в розыск... каждый гражданин Панема обязан сообщить...»

Снова лицо Сноу, и теперь Пит мог разобрать слова чётче, потому что президент говорил медленно, веско, с той особенной интонацией, которую политики используют, когда хотят, чтобы каждое слово врезалось в память слушателей.

«Так называемый Тринадцатый дистрикт, — Сноу произнёс это с лёгкой усмешкой, словно речь шла о детской выдумке, — который эти террористы считают своим убежищем, будет найден и уничтожен. Это не угроза, граждане Панема, это обещание вашего правительства. Мы защитим вас от тех, кто хочет разрушить наш мир, наш порядок, наше будущее. Каждый преступник будет найден. Каждый предатель понесёт наказание. Это только вопрос времени.»

Камера показала крупным планом глаза Сноу — водянистые, бледные, с тем холодным блеском, который Пит видел у змей в террариуме во время одной из экскурсий в Капитолии, когда он ещё был просто трибутом, когда его жизнь ещё не превратилась в то, чем она стала.

«Особое внимание, — продолжал Сноу, и его голос стал почти мягким, почти ласковым, — мы уделим так называемой Сойке-пересмешнице. Китнисс Эвердин, девочка, которую некоторые из вас считают символом надежды, на самом деле является лишь инструментом в руках террористов, пешкой, которую используют циничные манипуляторы. Мы найдём её, и мы покажем всему Панему, что происходит с теми, кто осмеливается бросить вызов порядку.»

Экран мигнул, и трансляция сменилась рекламой какого-то ресторана, где предлагали «аутентичную кухню Четвёртого дистрикта по доступным ценам», и Пит понял, что стоит на крыше, сжимая перила пожарной лестницы так крепко, что костяшки пальцев побелели, а металл оставляет борозды на ладонях.

* * *

«Ты идиот, Мелларк, — сказал он себе, и эта мысль прозвучала голосом Хэймитча, потому что именно так Хэймитч сказал бы, если бы был здесь. — Ты ведь не собираешься делать то, о чём сейчас думаешь? Ты ведь не настолько глуп?»

Но он именно об этом и думал, стоя на крыше над железнодорожным узлом, глядя на экран, который теперь показывал счастливую семью, поедающую что-то, подозрительно напоминающее рыбу в кляре.

Он думал о том, что поезд внизу готовится к отправлению, что охранники как раз меняются, что внимание всех рассеяно, что это идеальный момент для проникновения, что через сутки он может быть далеко отсюда, в относительной безопасности, рядом с Китнисс.

И он думал о том, что если он сядет в этот поезд и уедет, то, вероятно, уже не скоро вернётся в Капитолий, потому что вернуться будет в десять раз сложнее, чем уехать.

Сейчас он уже был внутри — прошёл через все барьеры, через все кордоны, через всё, что должно было остановить его на подступах к городу. Он заплатил за этот вход кровью, болью, десятками трупов миротворцев, и система безопасности до сих пор искала его на улицах центральных районов, не ожидая, что он забрался в промышленную зону на другом конце города.

Если он уедет сейчас, а потом — когда-нибудь, может быть, если повстанцы решат нанести удар по Капитолию — попробует вернуться, что тогда? Тогда каждый миротворец в городе будет знать его лицо наизусть, тогда на каждом входе будут стоять сканеры, настроенные именно на него, тогда ему придётся пробиваться с боями с самой границы, теряя силы, боеприпасы, время, и, возможно, жизнь где-нибудь на полпути к цели.

А цель была простой — отрубить голову змее.

Пока Сноу жив, пока он сидит в своём дворце, окружённый розами и телохранителями, пока он отдаёт приказы и произносит речи с экранов по всему Панему — никто не будет в безопасности. Ни Китнисс, ни повстанцы, ни жители дистриктов. Рано или поздно ресурсы Капитолия, его технологии, его агенты и шпионы найдут Тринадцатый дистрикт — секреты имеют свойство раскрываться, особенно когда их ищет человек с неограниченной властью и неограниченной паранойей.

И если Пит собирался что-то с этим сделать, то лучшего момента, чем сейчас, у него не будет.

* * *

Поезд издал гудок — первый из трёх, которые предшествовали отправлению, — и Пит понял, что должен принять решение в ближайшие несколько минут.

Та часть его сознания, которая оставалась человеческой — та часть, которая помнила запах хлеба в пекарне отца, тепло печи холодным утром, вкус первого поцелуя на губах — эта часть говорила: садись в поезд, доберись до Китнисс, будь рядом с ней, потому что это то, что ты ей обещал, это то, чего она ждёт.

Но была и другая часть — та, которая появилась неизвестно откуда, та, которая знала, как убивать людей двадцатью разными способами, та, которая смотрела на мир сквозь прицел и видела траектории, углы атаки, уязвимые точки. Эта часть видела ситуацию с холодным прагматизмом профессионала.

Она видела карту Капитолия, развёрнутую в его сознании, со всеми правительственными зданиями, военными базами, коммуникационными центрами. Она видела президентскую резиденцию — белый дворец на холме, который он столько раз видел в трансляциях. Она видела маршруты, которые можно использовать, слабые места в обороне, которые можно эксплуатировать, людей, которых можно допросить, чтобы узнать ещё больше.

И она видела простую логистическую истину: окно возможности открыто именно сейчас, и оно закрывается с каждой минутой. Чем дольше он ждёт, тем сильнее становится оборона Капитолия. Чем дальше он уезжает, тем сложнее будет вернуться.

Это был не вопрос храбрости или трусости, не вопрос любви или ненависти — это был вопрос элементарной логистики, и логика говорила: действуй сейчас или будет слишком поздно.

* * *

Второй гудок разорвал ночную тишину, и Пит развернулся спиной к железнодорожному узлу.

Он не стал смотреть, как внизу рабочие проверяют последние крепления, как машинист готовится дать сигнал к отправлению, как охранники возвращаются на свои посты после пересменки, потому что смотреть на всё это означало бы сомневаться, а сомнение — это роскошь, которую он не мог себе позволить.

Вместо этого он начал спускаться по пожарной лестнице — но не вниз, к путям, а в другую сторону, к переулку, который вёл обратно в город, туда, где за крышами промышленных зданий, за жилыми кварталами, за парками и площадями вздымались шпили правительственного квартала, освещённые прожекторами даже в этот поздний час.

Его разум уже работал над новой задачей, составляя список того, что ему понадобится: информация о системе безопасности правительственного квартала, коды доступа, расписание патрулей, имена людей, которые могут это знать; форма, которая позволит проникнуть во внешний периметр; оружие — больше, чем одна винтовка с неполным магазином; место для укрытия, где можно отдохнуть и залечить раны перед следующим этапом.

Всё это было сложно, опасно и, вероятно, невозможно — но невозможное было тем, чем он занимался последние несколько дней: убивал карьеров за двадцать три секунды, ломал силовые поля молниями, выживал в падающих ховеркрафтах и пробивался через толпы миротворцев, оставляя за собой горы трупов. По сравнению со всем этим убийство президента Панема было просто ещё одной строчкой в списке дел на неделю.

Пит усмехнулся этой мысли — сухо, без веселья, просто признавая абсурдность ситуации — и растворился в тенях ночного Капитолия.

Где-то позади него прогудел третий гудок, и состав начал движение, увозя пустое место между ящиками, которое он мог бы занять, увозя его шанс на побег, на безопасность, на воссоединение с Китнисс — всё то, от чего он только что отказался ради возможности, которая могла оказаться иллюзией.

Но Пит не обернулся, потому что у него была работа, которую нужно было сделать, и окно возможности, которое закрывалось с каждым часом, по мере того как Капитолий приходил в себя после хаоса этой ночи.

Сейчас или никогда — не драматическое преувеличение, а простая констатация тактической реальности.

И он выбрал «сейчас».

* * *

Больше глав и интересных историй на https://boosty.to/stonegriffin. Графика обновлений на этом ресурсе это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, и выложена полностью : )