Голодные игры: Экскоммуникадо (джен)

Поезд скользил по рельсам с тихим шипением, и с каждым километром роскошь Капитолия всё больше уступала место знакомой серости Двенадцатого округа. Китнисс сидела у окна, наблюдая, как меняется пейзаж — от ухоженных пригородов к заброшенным шахтёрским посёлкам, от зелёных парков к выжженным пустошам угольных разработок.

Рядом с ней Пит изучал документы, которые им вручили перед отъездом. Контракты. Права на недвижимость. Банковские счета с суммами, о которых жители Двенадцатого даже мечтать не могли.

— Деревня Победителей, — прочитала Китнисс через его плечо, разглядывая фотографии. — Звучит... странно.

— Двенадцать домов, — Пит провёл пальцем по тексту. — Для потенциальных победителей из нашего округа. Большинство пустуют десятилетиями.

Поезд замедлился перед станцией Двенадцатого, и Пит поднялся с кресла раньше, чем Эффи успела объявить прибытие. Через стекло просматривалась платформа — флаги, цветы, толпа. Слишком много людей для встречи двух подростков из забытого дистрикта.

Он отступил от окна. Китнисс стояла у противоположной стены купе, пальцы сжимали край стола. Костяшки побелели.

— Всё нормально, — сказала она, не глядя на него. — Просто встреча.

Пит не ответил. Поезд остановился, пневматика шипнула, и двери открылись в звуки оркестра и крики толпы. Эффи выскочила первой, размахивая руками. Хэймитч подтолкнул Пита в спину.

— Улыбайся.

Солнце ударило в глаза. Пит сделал шаг на платформу, и шум накрыл его — музыка, аплодисменты, выкрики их имён. Китнисс появилась рядом, её рука нашла его ладонь. Пальцы холодные, сжатие судорожное. Камеры щёлкали со всех сторон.

Платформа. Флаги свежие, краски яркие. Оркестр в синих мундирах — не местные, капитолийские. За ними, у края толпы, миротворцы. Белые каски, щитки опущены. Их было больше, чем раньше. Намного больше.

Раньше на платформе стояли двое, может трое. Сейчас — десять. Нет, двенадцать. Шесть слева, шесть справа. Строй плотный, дистанция рассчитана. Не церемониальная постановка, а боевое развёртывание.

Вооружение тоже изменилось. Не дубинки и щиты. Автоматы. Короткоствольные, компактные, магазины на тридцать патронов. Модель новая, он её не видел даже в трансляциях с других дистриктов. Толпа двинулась к выходу, и Пит шёл, ощущая вес взглядов. Не толпы. Миротворцев.

Они не смотрели прямо. Стояли неподвижно, шлемы развёрнуты вперёд, но периферийное зрение работало. Он видел микродвижения — лёгкий поворот головы, когда он проходил мимо, смещение веса на другую ногу. Отслеживание цели.

У выхода с платформы ещё четверо. Двое по бокам двери, двое на улице. Расстановка правильная, перекрёстные секторы обстрела, укрытие за бетонными колоннами. Кто-то планировал эту позицию исходя из того, что события могут повернуться совсем не радужно.

На улице — транспорт. Чёрные машины, длинные, с тонированными стёклами. Капитолийские номера. Три штуки. Эффи махнула рукой, приглашая к первой. Пит помог Китнисс сесть, скользнул следом. Салон просторный, кожаные сидения, кондиционер. Холодно. Китнисс прижалась к окну, смотрела на проплывающие улицы. Эффи щебетала что-то про график, встречи, интервью. Хэймитч молчал, глядя в пол.

Пит смотрел в окно с другой стороны.

Улицы Двенадцатого не изменились — те же серые дома, пыльные тротуары, угольная пыль на стенах. Но детали были другие.

Камеры. Новые. На каждом столбе, каждом углу. Маленькие, чёрные, сферические. Поворотные головки, широкий угол обзора. Раньше камеры стояли только у административных зданий и на площади. Теперь — везде.

Патруль на перекрёстке. Четверо миротворцев, новая форма, те же автоматы. Они не просто стояли. Двигались, проверяли улицу, останавливали прохожих. Проверка документов. В Двенадцатом это было редкостью. Ещё один патруль через два квартала. И ещё один у входа на рынок.

Машина свернула, пошла в сторону окраины. Деревня Победителей находилась за чертой города, на холме, в окружении леса. Дорога новая, асфальт гладкий, без трещин. Слишком новая. Отремонтирована недавно, может месяц назад. Въезд в Деревню Победителей — ворота, будка охраны, шлагбаум. Раньше здесь никого не было. Хэймитч жил один, и ворота всегда стояли открытыми. Миротворец вышел из будки, проверил номера, заглянул в салон. Кивнул, вернулся на свой пост. Шлагбаум поднялся.

Деревня Победителей оказалась кварталом из дюжины особняков на окраине Двенадцатого округа — там, где угольная пыль ещё не успела покрыть всё серым налётом. Дома были идентичными: три этажа, белый камень, большие окна, ухоженные газоны. Между ними и остальным округом пролегала невидимая, но ощутимая граница — граница между теми, кто выжил в Играх, и всеми остальными.

Машины остановились. Эффи выскочила, захлопала в ладоши, объявляя что-то про экскурсию. Китнисс вышла, огляделась. Пит вышел последним. Воздух здесь был чище, без угольной пыли, запах сосен и свежескошенной травы. Тихо. Слишком тихо.

Хеймитч выглядел трезвее обычного, хотя знакомый запах спиртного всё равно витал вокруг него.

— Ваши хоромы там и там, — он махнул рукой в стороны двух соседних домов. — Ключи на столе. Китнисс, твоя мать и сестра прибыли час назад. Пит... — он помедлил, — твоя семья придёт позже. Им нужно было закрыть пекарню.

* * *

Китнисс толкнула массивную дубовую дверь, и её захлестнула волна нереальности. Прихожая была больше, чем вся их старая лачуга. Мраморный пол отражал свет люстры. Лестница вела на второй этаж, устланная ковром, который, вероятно, стоил больше, чем заработок её матери за все годы работы.

— Китнисс?

Голос был тихим, неуверенным, но таким родным, что сердце Китнисс сжалось в болезненном спазме.

Прим стояла в дверном проёме гостиной, её светлые волосы были аккуратно заплетены, синее платье — выглаженным. Она выросла. Всего за несколько недель её младшая сестра стала выше, старше, её лицо потеряло детскую округлость.

— Прим, — выдохнула Китнисс, и в следующее мгновение разделяющее их расстояние исчезло.

Они столкнулись посередине прихожей, руки Китнисс обхватили худенькие плечи сестры, её лицо уткнулось в пшеничные волосы, пахнущие мылом и домом. Прим рыдала — не сдерживаясь, всхлипывая в её плечо, её пальцы вцепились в куртку Китнисс так, словно боялись, что старшая сестра снова исчезнет.

— Ты вернулась, — всхлипывала Прим. — Ты вернулась, ты вернулась, ты вернулась...

— Я обещала, — Китнисс гладила её по голове, чувствуя, как собственные слёзы текут по щекам. — Я обещала, помнишь?

За спиной Прим появилась ещё одна фигура. Мать. Китнисс подняла взгляд и замерла. Женщина, стоявшая в дверях, была почти неузнаваема. Её светлые волосы были собраны в аккуратный пучок, её глаза — те самые серо-голубые глаза, потухшие после смерти отца, — неожиданным для нее образом вновь горели жизнью. На её щеках блестели слёзы, губы дрожали, руки судорожно сжимали фартук.

— Мама, — прошептала Китнисс, и это слово прозвучало как молитва.

Миссис Эвердин шагнула вперёд, потом ещё, потом побежала — неуклюже, спотыкаясь о собственные ноги, — и обхватила обеих дочерей руками. Они стояли, прижавшись друг к другу посреди этого роскошного, чужого дома, и плакали — от облегчения, от радости, от боли, накопившейся за годы молчания и отчуждения.

— Прости меня, — шептала мать, целуя Китнисс в макушку, в висок, в щёку. — Прости, прости, моя девочка. Я была так напугана. Когда услышала имя Прим, когда ты вызвалась вместо нее... Я думала, потеряю тебя, как потеряла твоего отца. Но ты вернулась. Ты вернулась ко мне, к нам.

Китнисс не могла говорить. Она только кивала, прижимая к себе мать и сестру, чувствуя, как что-то ломается внутри — та стена, что она возвела после смерти отца, защищаясь от боли. Эта стена больше не нужна была. Не здесь. Не сейчас.

Спустя некоторое время, когда первые эмоции немного утихли, они все же решили осмотреться. Первым делом они переместились в гостиную — огромную комнату с камином, мягкими диванами и окнами от пола до потолка. Прим не отпускала руку Китнисс, сидя рядом и периодически касаясь её плеча, щеки, руки — словно проверяя, что старшая сестра реальна.

— Дом огромный, — сказала Прим, вытирая слёзы. — У меня будет своя комната. Настоящая комната! С настоящей кроватью! И у мамы тоже. И у тебя целых три комнаты наверху!

— И ванная с горячей водой, — добавила мать, её голос всё ещё дрожал. — Настоящая ванная. И кухня... Китнисс, там есть холодильник. Электрический холодильник!

Китнисс слушала их взахлёб рассказывающих о чудесах нового дома, и где-то глубоко внутри чувствовала странную пустоту. Это не было её победой. Это была цена за выживание — оплаченная кровью двадцати двух детей.

Но когда Прим прижалась к её плечу, а мать накрыла их обеих одеялом, усаживаясь рядом, Китнисс позволила себе на мгновение забыть об этом. Позволила себе просто быть дома.

* * *

Пит стоял посреди своей гостиной, изучая интерьер с отстранённым вниманием. Всё было новым, незнакомым, безличным. Диван цвета слоновой кости. Картины на стенах — пейзажи, которые он никогда не видел. Книжные полки, заполненные томами, которые никто никогда не читал. Это был дом-декорация. Красивый, удобный, совершенно пустой.

Он поднялся на второй этаж. Четыре спальни, ванная комната, кабинет. Его комната — в конце коридора, окно на восток. Широкая кровать, письменный стол, шкаф. Нейтрально, безлично, как номер в гостинице.

Из окна открывался вид на лес. Деревья плотные, высокие, расстояние до опушки метров двести. Хороший сектор наблюдения, если расположить наблюдателя на высоте.

Пит огляделся внимательнее. Стены гладкие, углы прямые. Никаких трещин, никаких неровностей. Слишком идеально. Он подошёл к одной стене, провёл ладонью. Обои плотные, фактурные. Под ними что-то твёрдое. Не гипсокартон — бетон.

Он постучал костяшками. Глухой звук. Толстый слой.

Вернулся к окну. Рама металлическая, стеклопакет. Открывается внутрь, петли снаружи. Снять раму изнутри невозможно, нужен доступ снаружи. По всей видимости, так было сделано намеренно.

Он услышал стук в дверь ровно в шесть вечера — пунктуально, как и во всём, что касалось его семьи. Когда Пит открыл дверь, на пороге стояли отец, мать и два старших брата. Они были одеты в свою лучшую одежду — чистую, но потёртую, пахнущую мукой и дрожжами. Отец держал в руках буханку хлеба, завёрнутую в клетчатую ткань. Традиционное подношение, когда навещаешь новый дом.

— Пит, — сказал отец и осёкся, его глаза изучали сына с осторожностью человека, встретившего знакомого зверя в дикой природе.

— Привет, пап, — Пит отступил в сторону, впуская их. — Проходите.

Они вошли молча, оглядываясь по сторонам с плохо скрытым изумлением. Мать — обычно резкая и прямолинейная — казалась необычно сдержанной. Её губы были плотно сжаты, руки скрещены на груди. Братья — оба крупные, мускулистые от работы в пекарне — держались позади, их взгляды скользили от Пита к интерьеру и обратно. Словно не знали, куда безопаснее смотреть.

— Хороший дом, — наконец произнёс старший брат, Райан. Его голос звучал натянуто. — Очень... просторный.

— Да, — согласился Пит. — Слишком просторный для одного человека. Я хотел попросить вас жить со мной.

Повисла неловкая пауза. Отец протянул хлеб.

— От нас. Для... для твоего нового дома.

Пит взял буханку, чувствуя её тёплую тяжесть. Она пахла домом, детством, утренними сменами в пекарне, когда он помогал отцу замешивать тесто.

— Спасибо, — сказал он тихо.

Они прошли в гостиную. Сели — неуклюже, на краешках дорогих диванов, словно боялись их испачкать. Пит опустился в кресло напротив, и расстояние между ними казалось больше, чем несколько метров.

Мать первой нарушила молчание.

— Мы смотрели Игры, — её голос был ровным, тщательно контролируемым. — Всё что там происходило.

— Я знаю, — ответил Пит.

— То, что ты делал там... — она не закончила фразу, но её взгляд сказал всё.

Младший из его братьев, Грэм, сглотнул.

— Это правда был... ты? — спросил он, его голос дрогнул. — Или это было... что-то ещё?

Пит посмотрел на него — на этого девятнадцатилетнего парня, который когда-то учил его бросать мешки с мукой, который защищал от хулиганов в школе. Сейчас Грэм смотрел на него со странным выражением, чем-то похожим на страх.

— Это был я, — сказал Пит просто. — Но та версия меня, которую вы не знали.

— Как? — отец наклонился вперёд, его лицо выражало искреннее недоумение. — Как ты научился так... драться? Убивать?

Пит задумался, выбирая слова.

— У каждого есть способности, о которых он не знает, пока не окажется в ситуации, требующей их проявления, — сказал он медленно. — Игры показали ту часть меня, которая всегда была там. Просто спрятанная где-то глубоко внутри.

Мать покачала головой.

— Это не тот мальчик, которого я растила.

— Нет, — согласился Пит, встречая её взгляд. — Это мужчина, которым пришлось стать, чтобы выжить.

Тишина растянулась, тяжёлая и неудобная. Райан ёрзал на диване. Грэм изучал свои руки. Отец смотрел в камин, хотя тот был не зажжён. Наконец, Пит встал.

— Хотите посмотреть дом? — предложил он. — Здесь есть кухня с настоящей духовкой. Профессиональной.

Упоминание чего-то знакомого — кухни, выпечки — немного разрядило атмосферу. Они встали, последовав за ним. Кухня действительно впечатляла. Мраморные столешницы, современная техника, огромная духовка. Отец замер на пороге, его глаза расширились.

— Такой духовкой можно было бы... — он не закончил, но Пит понял.

— Если хотите, можете приходить печь здесь, — сказал он. — В любое время. Считайте это расширением пекарни.

Что-то в лице отца смягчилось. Не полное принятие, но начало. Остаток визита прошёл в осторожной беседе — о доме, о быте, о призовых, о том, как будет организована жизнь теперь. Они не говорили об Играх. Не говорили о том, что Пит сделал на арене. Словно молчаливо договорились, что эта тема слишком сложна для первого вечера.

Когда они уходили, отец задержался на пороге.

— Нам нужно время, — сказал он тихо, глядя Питу в глаза. — Понять всё это. Понять тебя. Но ты всё ещё мой сын. Это не изменится.

Пит кивнул, чувствуя, как что-то сжимается в груди.

— Я знаю, пап.

Дверь закрылась, и Пит остался один в огромном, пустом доме. Он прошёл обратно в гостиную, сел в кресло, глядя на буханку хлеба, оставленную на столе. Через некоторое время, закончив с гигиеническими процедурами, лёг на кровать, не раздеваясь. Просто лежал и слушал.

Тишина. Пит открыл глаза, встал, и подошёл к окну. Снаружи темнота, только лунный свет. Лес неподвижен, ветра нет. Он различил движение. Слева, у края опушки. Тень, быстрая, низкая. Замерла. Потом сместилась вправо, исчезла за деревьями.

Пит смотрел ещё десять минут. Тень не вернулась. Но он знал, что она там.

* * *

С каждым днём расстояние сокращалось — медленно, незаметно, но неуклонно.

Отец начал приходить по утрам, и они вместе пекли хлеб на новой духовке. Работали молча, руки двигались в знакомом ритме — замешивали, формовали, ставили в печь. Это было общение без слов, терапия через привычное действие.

Райан появлялся по вечерам, приносил новости из округа, рассказывал о пекарне. Постепенно его напряжённость уходила, заменяясь чем-то более похожим на любопытство.

Грэм был более осторожным, но однажды, когда Пит рисовал эскизы для украшения торта (старая привычка, от которой он не мог отказаться), младший брат подошёл, посмотрел через плечо.

— Красиво, — сказал он просто. — У тебя всегда был талант.

— Спасибо, — ответил Пит, и что-то в тоне Грэма — нормальное, почти обыденное — согрело его изнутри.

Мать оставалась самой сдержанной. Она приходила раз в несколько дней, приносила еду, проверяла, всё ли в порядке. Не задерживалась надолго. Но однажды, уходя, она остановилась у двери.

— То, что ты сделал для этой девочки, — сказала она, не оборачиваясь, — для Китнисс. Защищал её, и вернулся с ней вместе. Это было... правильно. Им было очень тяжело после потери кормильца.

Она ушла, не дожидаясь ответа, но Пит почувствовал, что что-то сдвинулось. Не принятие, но признание. Того, что он был не монстром, а человеком, сделавшим невероятное, невозможное в критической ситуации.

Вечерами, сидя в своём просторном доме, Пит иногда смотрел в окно на соседний особняк, где горел свет в комнате Китнисс. Они были победителями. Но победа не означала исцеления — для нее уж точно. И уж точно не означала, что их оставят в покое. Пит вдруг кристально ясно осознал, что теперь, имея возможность жить в достатке и спокойствии всю оставшуюся жизнь внутри этой новой для него системы, он не сможет так поступить. А значит, нужно думать и наблюдать, выискивая слабые места Капитолия.

Больше глав и интересных историй на https://boosty.to/stonegriffin. Графика обновлений на этом ресурсе это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, и выложена полностью : )

Утро бесцеремонно ворвалось в спальню, ударив по глазам резким солнечным светом. Пит зажмурился, пытаясь вспомнить, когда вчерашний кошмар сменился беспокойным сном. В последнее время его преследовали воспоминания из прошлой жизни — непрерывные схватки, погони, убийства. С каждым разом, просыпаясь, он понимал что он все больше соответствует своему прошлому статусу — и прозвищу, которое уважали, помнили, и опасались.

Внизу жизнь уже кипела, причем в самом буквальном, мучном смысле. Отец на кухне воевал с огромным комом теста — привычное зрелище, если бы не золоченая лепнина на стенах новой столовой. Мать, в непривычно дорогом платье, расставляла тарелки с таким видом, будто это не завтрак, а священный ритуал. — Братья ушли в город, — бросил отец, не отрываясь от работы. — Хотят найти что-то свое, не всё же нам на призовые жить.

Завтрак прошел под аккомпанемент звяканья вилок и натянутого молчания. После еды отец предложил «осмотреться». Пит кивнул. Ему и самому хотелось понять, во что превратилась их жизнь.

Деревня Победителей при дневном свете выглядела как декорация к очень дорогому и очень скучному спектаклю. Белые стены, черные крыши, идеально подстриженные газоны. Трава здесь, казалось, росла по линейке, а дома отличались друг только номерами на дверях, словно Капитолий боялся, что, если добавить хоть одну лишнюю деталь, вся эта иллюзия благополучия рухнет.

Проходя мимо дома Китнисс, Пит замер. Из открытого окна долетел ее смех — редкий, как снег в июле. Она о чем-то спорила с Прим.

— Слушай, Пит, — отец увлеченно рассказывал о новом оборудовании для пекарни, — те печи, что мы присмотрели... они из нержавеющей стали, с цифровым контролем...

Пит кивал, но в голове работал другой счетчик. Высота забора — два с половиной метра. Прутья через каждые десять сантиметров. Замок электронный — карта или удаленный доступ. Лес за оградой — идеальная позиция для снайпера. Плотный подлесок, старые дубы...

— ...ты меня вообще не слушаешь, да? — вздохнул отец.

— Извини. Задумался о том, как... как всё изменилось.

Отец посмотрел на него долгим, понимающим взглядом. В этом взгляде было слишком много жалости.

— Тебе нужно время, сынок. Всем нам нужно.

* * *

Вернувшись, Пит остался на веранде. Он сел на качели, и те отозвались пронзительным, ржавым скрипом, который в этой стерильной тишине прозвучал как выстрел.

Китнисс появилась внезапно. Она спустилась со своего крыльца и подошла к нему, остановившись у ступенек. На ней была старая куртка отца — единственная вещь, которая не выглядела здесь чужеродной.

— Привет, — сказала она.

— Привет.

Она села рядом. Качели снова скрипнули, протестуя против лишнего веса.

— Здесь как-то... неправильно, — Китнисс обвела взглядом пустую улицу.

— Слишком чисто. Слишком тихо. Будто мы в музее.

— Или на витрине, — добавил Пит.

Она посмотрела на него своими невозможными серыми глазами. В них не было покоя, только настороженность дикого зверя, попавшего в клетку.

— Ты ведешь себя странно, Пит. С того самого дня, как мы сошли с поезда.

— Я просто устал, Китнисс.

— На усталость это не похоже. Это похоже на... — она замялась, подбирая слово. — На ожидание удара.

Пит перевел взгляд на лес. Он не мог сказать ей, что видит объективы камер там, где она видит просто тени деревьев.

— Хэймитч сказал, что через две недели Тур, — сменила тему она. — Объезд дистриктов. Весь этот цирк с речами и банкетами.

— Я знаю.

— Эффи уже в боевой готовности. Завтра начинаем репетиции. Попробуй только не улыбнуться — она нас живьем съест.

Это была слабая попытка пошутить, но Пит лишь криво усмехнулся. Китнисс посидела еще минуту, чувствуя, как между ними растет невидимая стена, и встала.

— Пойду помогу маме. Увидимся вечером?

— Обязательно.

Когда она ушла, Пит снова посмотрел в сторону леса. Тень не исчезла. Фигура в камуфляже сливалась со стволом дерева так искусно, что обычный глаз ничего бы не заметил.

* * *

Вечером в гостиную вихрем ворвалась Эффи. Она была похожа на экзотическую птицу, случайно залетевшую в подвал: розовое платье-облако, прическа высотой с небольшое здание и улыбка, приклеенная к лицу намертво.

— Итак, мои золотые! — пропела она, раскладывая бумаги. — График плотный, как корсет на балу! Восемь дистриктов, две недели. Речи, слезы, благодарности. В финале — Капитолий, Цезарь и, конечно, прием у президента Сноу.

Хэймитч, сидевший в кресле с неизменным стаканом, хмыкнул.

— Не забудь главное, Эффи. Им нужно выглядеть так, будто они не могут дышать друг без друга.

— Именно! — Эффи не заметила сарказма. — Панем жаждет романтики! Вы — два трибута, победивших смерть ради любви. Это же готовый бестселлер!

Китнисс напряглась, ее плечо прижалось к руке Пита. Он почувствовал, как она дрожит.

— Репетировать будем каждый день, — продолжала Эффи. — Цинна уже шьет костюмы. Портниха приедет послезавтра. Пит, твое лицо должно излучать обожание. Китнисс... ну, постарайся хотя бы не выглядеть так, будто хочешь всех убить.

Когда Эффи, наконец, замолчала, Хэймитч обвел их мутным, но все еще острым взглядом.

— Одно правило, детишки. Никакой самодеятельности. Читайте по бумажке. Капитолий любит предсказуемость. Если вы начнете умничать — последствия вам не понравятся.

* * *

Ночью Пит не спал. Дом «дышал» — скрипел половицами, вздыхал вентиляцией. В три часа он встал, натянул темную толстовку и спустился вниз. На кухне он на мгновение замер, вдыхая запах свежего хлеба — единственное, что связывало его с реальностью.

Во дворе было холодно. Роса мгновенно пропитала кеды. Пит подошел к ограде и просто стоял, глядя в темноту леса. Блик. Едва заметный, на уровне глаз. Оптика.Один там. Второй, скорее всего, у калитки. Смена каждые шесть часов. Приятно знать, что о твоей безопасности пекутся так тщательно, что даже в туалет без зрителей не сходишь.

Он вернулся в комнату и достал блокнот, спрятанный под матрасом. Карандаш летал по бумаге, набрасывая схему Деревни.Это не дом, — думал Пит, заштриховывая мертвые зоны камер. — Это укрепленный бункер. Стены выдержат взрыв, но они же заперли нас внутри. Забор — не от волков, а предстоящий тур — не для нашего удовольствия. Это проверка на лояльность.

Он закрыл глаза, но перед ними стоял не потолок, а холодная улыбка президента Сноу.

* * *

Машина появилась утром. Черная, длинная, бесшумная, как акула в тихой заводи. Пит стоял на веранде с чашкой остывающего чая, когда из нее вышел человек, при виде которого воздух вокруг, казалось, замерз.

Президент Сноу. Белый костюм, идеальная осанка и красная роза в петлице, аромат которой долетел до Пита раньше, чем сам гость поднялся по ступеням.

— Мистер Мелларк, — голос был тихим, почти отеческим. — Надеюсь, я не слишком рано?

Они прошли в гостиную. Сопровождающий остался снаружи, превратившись в статую. Сноу сел в кресло, аккуратно расправив складки брюк, и кашлянул в белоснежный платок. На ткани осталось крошечное пятно крови. Пит смотрел на него, не мигая.

— Вы создали прецедент, Пит, — начал Сноу после короткой паузы. — Два победителя. Это... трогательно. Но опасно.

— Правила изменили гейм-мейкеры, а мы этим воспользовались — спокойно ответил Пит. — Мы просто хотели выжить.

— «Воспользовались», — Сноу тонко улыбнулся. — Слово, за которым кроется расчет. Вы умнее, чем хотите казаться. И именно поэтому я здесь.

Сноу наклонился вперед. Запах роз стал невыносимо сладким, тошнотворным.

— Игры — это порядок. Один выходит, остальные умирают. Система понятна. Но когда два подростка заставляют Капитолий отступить... дистрикты начинают думать, что правила — это просто пожелания. Что систему можно сломать.

— Мы не собирались ничего ломать, — сказал Пит.

— Намерения важны в исповедальне. Для меня важно восприятие. Сейчас вы — символ неповиновения. И если в этом Туре вы не убедите каждого последнего бедняка в Панеме, что ваш поступок с ягодами был продиктован безумной любовью, а не политическим протестом... — Сноу сделал паузу, — ...тогда мне придется восстанавливать порядок другими методами.

— Я понял вас, господин президент.

— Надеюсь. — Сноу встал. — Мисс Эвердин импульсивна. Она действует сердцем, а это часто приводит к катастрофам. Я рассчитываю, что вы станете её... якорем. Если она оступится, пострадаете вы оба. И ваши семьи. Подумайте об этом на досуге.

* * *

Когда машина уехала, в дом ворвалась Китнисс. Она была бледной, глаза лихорадочно блестели.

— Я видела машину. Это был он? Сноу?

— Да.

— Что он хотел? — она почти шептала.

— Он объяснил, что наш «роман» теперь — вопрос государственной безопасности. Нам нужно быть не просто влюбленными. Нам нужно стать святыми от любви. Иначе...

Пит замолчал, глядя в окно.

— Китнисс, он не пришел угрожать. Он пришел оценить нас. Понять, можно ли нас использовать или проще стереть.

— И что нам делать? — она вцепилась в спинку кресла.

— Играть. Идеально. Ни одной фальшивой ноты. Нам нужно время.

Китнисс подошла ближе, заглядывая ему в глаза.

— Пит... ты говоришь так, будто это никогда не закончится.

— Потому что это и не закончится, — он мягко взял ее за плечи. — Мы в клетке. Просто теперь она больше и красивее. Сноу не простит нам того, что мы сделали. Он просто ждет момента, когда мы перестанем быть полезными, чтобы нанести удар.

Она прижалась к нему, и Пит почувствовал, как бешено колотится ее сердце.

— Что бы ты ни задумал... не делай этого один, — прошептала она.

— Обещаю.

Когда она ушла, Пит поднялся в свою комнату и открыл блокнот на новой странице: «Система не прощает. Она либо доминирует, либо ломается. Сноу — это и есть система». Ниже он добавил: «Чтобы выжить, нужно сделать систему неисправной».

Он лег на кровать, глядя в потолок. В голове уже выстраивались цепочки событий, риски и мертвые зоны. Прилив со стороны Капитолия уже начался, медленный и неизбежный, и он будет лишь набирать обороты. Можно было попытаться построить плотину, но Пит знал: плотины рано или поздно рушатся. Значит, нужно было стать тем, кто направит эту воду обратно на тех, кто открыл шлюзы.

* * *

Тур начался с одуряющего запаха лилий и фальши. Капитолийский поезд летел на юг, и внутри него всё было пропитано роскошью, которая казалась Питу почти оскорбительной. Эффи порхала по вагону, восторженно щебеча о графиках и цветовой гамме их нарядов.

— Пит, дорогой, ты должен улыбаться чуть мягче! — наставляла она, поправляя его шелковый галстук. — Дистрикты очень чувствительны. Мы должны показать им, что вы — живое доказательство того, что система работает!

Пит улыбался — той самой улыбкой, которую он отточил перед зеркалом. Мягкой, немного смущённой, абсолютно безобидной.

— Конечно, Эффи. Я буду само очарование.

Но как только она отвернулась, его взгляд снова стал стальным. Лишь Хэймитч, сидевший в углу с неизменным стаканом, поймал этот момент. Он не сказал ни слова, но в его прищуре читалось: «Я вижу тебя, парень».

* * *

Одиннадцатый встретил их жарой и немым, вибрирующим гневом. Когда двери поезда открылись, Пит первым делом почувствовал запах — не полей, но раскалённого металла и страха.

Их вывели на трибуну перед огромной площадью. Миротворцы стояли плотной стеной, их белые шлемы блестели на солнце, как зубы хищника. Пит сканировал толпу. Тысячи людей в пыльной одежде, с мозолистыми руками и глазами, в которых плескалось не обожание, а тихая, глубинная ненависть.

Китнисс рядом с ним дрожала. Её рука в его ладони была холодной, несмотря на зной. Она должна была прочитать текст по карточке, но Пит чувствовал — она на грани. Смерть Руты всё ещё была для неё открытой раной.

Когда пришла его очередь, Пит вышел вперёд, проигнорировав бумажку. Его голос, усиленный динамиками, разнёсся над площадью, как удар колокола.

— Мы не можем вернуть тех, кого вы потеряли. Но мы можем помнить. Дистрикт Одиннадцать дал нам Руту. Она была душой этих Игр. И в знак нашей благодарности... мы будем отдавать часть нашего выигрыша семьям Руты и Цепа. Каждый год. До конца наших дней.

Толпа замерла. Это было нарушение всех протоколов. А потом старик в первом ряду свистнул. Тот самый мотив из четырёх нот. И тысячи людей прижали три пальца к губам.

Пит почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это была присяга. Через минуту старика уволокли. Раздался выстрел.

В поезде Китнисс билась в истерике, а Хэймитч просто пил. Пит же сидел в кресле, глядя в темноту за окном. «Плотность охраны в 11-м критическая, — отмечал он про себя. — Снабжение продовольствием идет через один узловой терминал. Если его заблокировать, Капитолий начнет голодать через неделю. Но люди там уже готовы умирать. Им нужен только лидер».

Дистрикт 10 пах навозом, солью и кровью. Здесь выращивали скот для столицы. Пит смотрел на местных — крепких ребят, которые привыкли забивать животных. В их глазах была тупая, животная покорность, за которой скрывалась ярость бойцового пса.

В 9-м дистрикте, краю бескрайних зерновых полей, Пит заметил нечто иное. Огромные элеваторы были превращены в крепости. Каждый шаг местных жителей, работающих здесь сопровождался лязгом затворов.

— Они боятся, — шепнул он Китнисс, когда они шли по живому коридору из штыков. — Смотри на их руки. У рабочих на пальцах следы от затяжек мешков, но в карманах они сжимают камни.

Восьмой был похож на огромную, задымленную свалку. Фабричные трубы выплевывали серый дым, окрашивая небо в цвет грязи. Здесь шили одежду для всего Панема — от роскошных платьев Капитолия до белых мундиров миротворцев.

Пит видел лица женщин у станков. Исхудавшие, с воспаленными глазами. На площади перед трибуной он заметил группу молодых людей, которые переглядывались слишком осознанно.

— Здесь искрит, — сказал Пит Хэймитчу тем же вечером. — В Восьмом производство идет круглосуточно, но на складах пусто. Они копят ресурс. Или саботируют поставки.

Хэймитч только хмыкнул, глядя на Пита с нарастающим беспокойством.

Дистрикт 7, край лесорубов, встретил их запахом хвои и свежих опилок. Люди здесь были выше и шире в плечах, чем в Двенадцатом. Мужчины и женщины с огромными топорами за поясом смотрели на победителей с вызовом. Пит наблюдал за демонстрацией мастерства лесорубов. «Топоры, — отметил он про себя. — Идеальное холодное оружие в умелых руках. И они знают леса лучше, чем любой миротворец. Если начнется партизанская война, Дистрикт 7 станет непроходимым бастионом».

Именно здесь Пит впервые почувствовал, что за ними следят не только камеры. В тени складов он увидел молодую женщину с темными волосами и раздраженным взглядом — Джоанну Мейсон, победившую на Играх несколько лет назад. Она не подошла к ним, но её присутствие ощущалось как натянутая тетива. Она знала, что этот тур — фикция. И она знала, что Пит знает.

В Шестом — транспортном узле Панема — Пит увидел вены страны. Огромные депо, бесконечные составы, поезда на магнитных подушках. — Если остановить движение здесь, Панем замрет, — рассуждал Пит, пока Эффи восхищалась скоростью лифтов. Он заметил странную деталь: многие рабочие в 6-м выглядели отрешенными. Морфлингисты. Капитолий подсаживал на наркотик тех, кто контролировал логистику, чтобы они не могли организоваться. «Химический контроль, — записал Пит в своей памяти. — Самый эффективный способ подавления интеллекта».

Пятый дистрикт был стерильным и холодным. Огромные дамбы, солнечные фермы, атомные станции. Здесь рождался свет, который горел в окнах Капитолия. Миротворцев здесь было больше, чем рабочих.

— Энергия — это ахиллесова пята Сноу, — размышлял Пит во время банкета. — Один точный удар по главной подстанции Пятого — и Капитолий погрузится во тьму. А во тьме люди ведут себя совсем иначе.

Дистрикт 4 был другим. Здесь пахло солью, рыбой и дорогими духами. На приёме к ним подошёл Финник Одэйр, еще один победитель прошлых Игр. Он выглядел как ожившая статуя: бронзовая кожа, небрежно расстёгнутая рубашка и трезубец, который он держал так, будто это была трость джентльмена.

— Пит Мелларк, — Финник ослепительно улыбнулся, протягивая ему кубик сахара. — Говорят, ты устроил настоящее шоу в Одиннадцатом. Даже не знаю, было ли это очень смело или очень глупо.

Пит взял сахар, крутя его в пальцах.

— Зависит от того, кто пишет сценарий, Финник.

— О, сценарий всегда пишет Капитолий, — Одэйр понизил голос, и в его изумрудных глазах на секунду мелькнуло что-то острое. — Но иногда актёры начинают импровизировать. Будь осторожен, пекарь. Сахар быстро растворяется в воде.

Пит кивнул. Финник не был врагом. Он был ещё одним заложником, чьи цепи были сделаны из золота.

В Третьем — дистрикте технологий — Пит долго наблюдал за камерами слежения. Он изучал их мёртвые зоны, пока Китнисс пожимала руки чиновникам.

— Вы так интересуетесь электроникой, мистер Мелларк? — спросил его один из распорядителей.

— Просто восхищаюсь мощью Капитолия, — ответил Пит, изображая восторженного провинциала. — Трудно представить, что кто-то может скрыться от такого всевидящего ока.

Он заметил Битти — старого победителя, который сидел в углу с планшетом. Он казался отрешенным, и живущим в своем отдельном мирке, но, когда Битти посмотрел на Пита поверх очков, в этом взгляде был вопрос: «Ты видишь суть, парень? Или только картинку?»

Второй дистрикт был самым опасным. Это был дом миротворцев. Огромная гора под названием «Орех» скрывала в себе военные заводы и центры подготовки. Здесь люди не ненавидели Капитолий — они были его частью.

На площади Пит чувствовал на себе взгляды родных трибутов, которых они с Китнисс убили на арене. Здесь не было цветов. Только холодный мрамор и сталь.«Это сердце армии, — понял Пит. — Если дистрикты восстанут, Второй станет главным врагом. Здесь нет рабочих — здесь есть солдаты, которые верят в свою исключительность».

Первый дистрикт пах парфюмом и пудрой. Здесь создавали предметы роскоши. Победители из Первого — Глосс и Кэшмир — встретили их с натянутыми улыбками. Они были прекрасны, богаты и абсолютно пусты. «Их верность Капитолию держится на шелке и золоте, — анализировал Пит. — Как только роскошь исчезнет, Дистрикт 1 первым предаст Сноу, чтобы сохранить свой комфорт».

Тур закончился в Капитолии, на грандиозном балу в резиденции президента Сноу. Это был апофеоз безумия. Люди с синей кожей и вживлёнными в виски кристаллами ели десерты, которые стоили больше, чем годовой бюджет шахты.

Сноу ждал их в саду роз. Запах цветов был таким густым, что казался липким.

— Вы хорошо справились, мистер Мелларк, — сказал президент, глядя на Пита своими бледными глазами. — Ваша история любви... она очень убедительна. Почти для всех.

— Я рад, что вы довольны, господин президент, — Пит склонил голову в идеальном поклоне.

— Но помните, — Сноу подошёл ближе, и Пит почувствовал запах крови и мяты. — Трещины в плотине нельзя заклеить бумажными сердечками. Если вода прорвётся, она смоет всех. И пекарей, и их невест.

Пит встретил его взгляд.

— Я понимаю цену контроля, сэр. Но иногда вода — это именно то, что нужно, чтобы смыть грязь.

Сноу замер. Улыбка медленно сползла с его лица.

— Осторожнее со словами, Пит Мелларк. Они могут стать вашим последним блюдом.

Когда они вернулись в Двенадцатый, на землю падал первый снег. Тур был окончен. Китнисс была измотана, Хэймитч ушёл в очередной запой, а Эффи плакала от счастья.

Пит стоял на крыльце своего дома. Он смотрел на знакомые очертания леса. Тур не был триумфом. Это была разведка. Теперь он знал: Панем — это не монолит. Это огромное, перенапряжённое здание, где каждый кирпич мечтает выпасть из кладки.

«Сноу прав», — подумал Пит, сжимая кулаки. — «Бумажные сердечки не помогут. Но когда плотина рухнет, я буду тем, кто направит поток».

* * *

Ночью Китнисс пришла к нему. Она не могла спать, её до сих пор в снах преследовали сцены, где миротворцы уводили прочь старика из 11-го.

— Пит, что нам делать? — шептала она, прижимаясь к нему. — Сноу убьет нас. Он убьет наши семьи. Пит обнял её, чувствуя её дрожь.

— Он не убьет нас, Китнисс. Потому что мы ему нужны живыми. Пока мы — символы, он может пытаться нас контролировать.

— А если он поймет, что мы больше не символы его власти? Пит посмотрел в окно на далекие огни Капитолия.

— Тогда он поймет, что такое настоящий страх. Спи, Китнисс. Слишком рано об этом думать.

Он знал, что Квартальная Бойня уже близко. Он чувствовал её приближение, как запах озона перед грозой. Нужно быть готовым ко всему.

Больше глав и интересных историй на https://boosty.to/stonegriffin. Графика обновлений на этом ресурсе это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, и выложена полностью : )

* * *

Если вам понравилась первая часть истории — поддержите вторую часть лайком/отзывом/рекомендацией. Доброе слово и кошке приятно, а уж автору — тем более)

Телевизор включился сам — именно так Капитолий предпочитал объявлять важные новости, не давая гражданам даже иллюзии выбора. Пит сидел в гостиной своего дома в Деревне Победителей с чашкой остывшего чая, когда экран внезапно ожил, залив комнату холодным голубым светом. Его отец дремал в кресле у камина, мать разбирала счета на кухне, а братья уже разошлись по своим делам. Обычный вечер, который вот-вот должен был перестать быть обычным.

На экране возник герб Панема — золотой на тёмно-синем фоне, окружённый венком из колосьев. Торжественная музыка, от которой по спине пробегали мурашки не от восхищения, а от предчувствия чего-то неизбежного и неприятного. Отец проснулся, выпрямился в кресле. Мать появилась в дверном проёме, вытирая руки о фартук. Они знали этот ритуал — когда Капитолий считает нужным обратиться напрямую, это никогда не означает ничего хорошего для дистриктов.

Диктор — женщина с волосами цвета лаванды и улыбкой, достойной рекламы зубной пасты — объявила о предстоящем важном послании президента Сноу. Камера переключилась на его кабинет, знакомый по бесчисленным трансляциям: тёмное дерево, кожаные переплёты книг на полках, белые розы в хрустальной вазе. Сноу сидел за столом, сложив руки перед собой, воплощение спокойствия и власти. Его костюм был безупречно белым, а в петлице, как всегда, красовалась та самая роза, чей аромат Пит до сих пор иногда улавливал в кошмарах.

— Граждане Панема, — начал Сноу голосом, который мог бы принадлежать любящему деду, если бы не холод в глазах, — семьдесят пять лет назад наша великая нация пережила тёмные времена восстания. Тринадцать дистриктов подняли руку на тот порядок, который обеспечивал им процветание и мир. Восстание было подавлено, и в память о той трагедии были учреждены Голодные игры — напоминание о цене неповиновения и символ единства под мудрым руководством Капитолия.

Пит допил холодный чай, не отрывая взгляда от экрана. Каждое слово Сноу было выверено с точностью часового механизма, каждая пауза рассчитана на эффект. Это был не просто политический спич — это была прелюдия к чему-то значительному.

— Каждые двадцать пять лет, — продолжал президент, — мы проводим Квартальную бойню — особые Голодные игры с уникальными правилами, призванными подчеркнуть важность уроков прошлого. В первую Квартальную бойню трибутов выбирали сами жители дистриктов голосованием. Во вторую количество трибутов было удвоено. И сегодня я с гордостью объявляю правило Третьей Квартальной бойни, Семьдесят пятых Голодных игр.

Сноу сделал паузу — театральную, рассчитанную на то, чтобы каждый зритель в Панеме замер в ожидании. Пит почувствовал, как напряглась спина, как пальцы сами собой сжались вокруг пустой чашки.

— В этом году, — голос Сноу стал чуть тише, но от этого не менее властным, — трибуты будут выбраны из числа существующих победителей каждого дистрикта.

Чашка выскользнула из рук отца Пита и разбилась о каменный пол, но он даже не заметил звона осколков. Где-то на периферии сознания Пит услышал вскрик матери, глухое проклятие отца, но весь мир сузился до слов, которые Сноу продолжал произносить с невозмутимым спокойствием, объясняя процедуру отбора, дату церемонии, важность этого исторического момента. Но Пит уже не слушал детали. Суть была проста: он снова отправится на арену. И... нет, подумал он с ледяной ясностью, Китнисс. Только не она.

Трансляция закончилась так же внезапно, как началась. Экран погас, вернув комнате её привычный вечерний полумрак, но атмосфера изменилась безвозвратно. Мать рухнула на стул, закрыв лицо руками. Отец стоял, глядя в пустоту, словно пытаясь осмыслить услышанное. А Пит поднялся, на автомате бросил несколько общих фраз чтобы успокоить родителей, и направился к выходу.

— Куда ты? — голос отца был хриплым, почти умоляющим.

— К Хэймитчу, — ответил Пит, не оборачиваясь. — Нам нужно... обсудить ситуацию.

Он не успел дойти даже до двери, когда она распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. Китнисс ворвалась внутрь словно ураган — волосы растрепаны, глаза широко распахнуты, дыхание прерывистое. Она была без куртки, несмотря на вечернюю прохладу, и, судя по босым ногам, выбежала из дома, едва услышав объявление.

— Пит! — её голос дрожал на грани истерики. — Ты слышал? Ты видел? Они... они не могут! Это невозможно! Мы уже прошли через это! Мы победили!

Она бросилась к нему, и Пит инстинктивно поймал её, обхватив руками, пока Китнисс сотрясалась от рыданий, которые она, казалось, сдерживала до последнего момента. Её пальцы вцепились в его рубашку с отчаянной силой, словно он был единственной твёрдой точкой в мире, который только что перевернулся с ног на голову.

— Тише, — пробормотал Пит, гладя её по спине успокаивающими движениями, хотя сам чувствовал, как холод растекается по венам. — Тише, Китнисс. Всё будет хорошо.

— Как?! — она оторвалась от него, и в её глазах горело что-то дикое, загнанное. — Как может быть хорошо?! Один из нас... или оба... Прим только начала приходить в себя, мама только перестала просыпаться по ночам от кошмаров, а теперь...

Голос сорвался, и она снова прижалась к нему, плача так, как не плакала даже после возвращения с первой арены. Мать Пита тихо вышла из комнаты, уводя с собой отца, давая им пространство для этого горя, которое было слишком личным, чтобы делить его с другими.

— Послушай меня, — Пит взял Китнисс за плечи, заставляя посмотреть на него. — Мы ещё не знаем всех деталей. В Двенадцатом только трое победителей — ты, я и Хэймитч. Жеребьёвка может...

— Она не может не выбрать меня, — прошептала она, и в этом шёпоте было больше отчаяния, чем в криках. — И тогда Прим снова будет смотреть, как я...

— Не будет, — твёрдо сказал Пит, хотя уверенности в его словах было не больше, чем в обещании ясной погоды во время бури. — Мы что-нибудь придумаем. Хэймитч умный, он найдёт выход. Может, есть какая-то лазейка, какое-то правило...

Китнисс покачала головой, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.

— Ты же знаешь, что это ложь. Капитолий не оставляет лазеек. Это... это наказание. За то, что мы сделали с ягодами. Сноу хочет довести дело до конца.

Было очевидным, что она, скорее всего, права. Это было слишком идеальной местью — прикрывшись Квартальной бойней, заставить их вернуться на арену, где в этот раз не будет никакого способа перехитрить систему, где их постараются приговорить любым возможным способом, на радость тысячам зрителей.

Они простояли так ещё несколько минут, пока дыхание Китнисс не выровнялось, пока дрожь не прошла. Когда она наконец подняла голову, в её глазах всё ещё плескался страх, но вместе с ним появилось что-то твёрдое — та самая сталь, которая помогла ей выжить в первый раз.

— Что нам делать? — спросила она тихо.

— Сейчас — ничего, — ответил Пит, проводя рукой по её растрепанным волосам. — Сейчас ты пойдёшь домой, к матери и Прим. Они наверняка волнуются. А завтра мы с Хэймитчем обсудим всё, что можно обсудить. Хорошо?

Китнисс кивнула, хотя неохотно. Пит проводил её до двери, наблюдая, как она пересекает короткое расстояние до своего дома, освещённое мягким светом фонарей. Только когда за ней закрылась дверь, он позволил себе выдохнуть и прислониться спиной к дверному косяку.

Неделя. У них была всего неделя до отъезда в Капитолий.

Следующие дни пролетели в каком-то лихорадочном тумане подготовки и попыток сохранить подобие нормальности. Эффи Тринкет материализовалась на пороге Деревни Победителей на следующее же утро, взволнованная и говорливая, как всегда, но с нотками искренней тревоги в голосе. Она принесла с собой целую кипу документов, расписаний и инструкций, словно правильная организация могла бы как-то смягчить абсурдность ситуации.

Хэймитч встретил новость с циничной отстранённостью, которую давали годы алкоголя и выживания. Когда они втроём — Пит, Китнисс и он — собрались в его захламлённой гостиной, он просто пожал плечами и налил себе виски, хотя было едва за полдень.

— Что ж, дети, — сказал он, поднимая стакан в подобии тоста, — добро пожаловать обратно в преисподню. Надеюсь, вам понравился краткий отпуск в мире живых.

— Это не смешно, — огрызнулась Китнисс, но в её голосе не было настоящего гнева — только усталость.

— И не должно быть, — согласился Хэймитч, отпивая. — Но если мы не найдём способ смеяться над этим безумием, то просто сойдём с ума. Поверь мне, я пробовал оба варианта, и второй определённо хуже.

Они обсуждали стратегию, хотя все понимали, что настоящее планирование начнётся только в Капитолии, когда они узнают подробности арены и увидят других трибутов. А трибуты в этот раз будут особенными — все без исключения победители, люди, которые уже доказали, что способны убивать и выживать. Мысль об этом висела над ними тяжёлым облаком, которое не развеивал даже едкий юмор Хэймитча.

Сборы в дорогу оказались странно обыденными. Эффи настояла на соблюдении всех протоколов, составив списки необходимых вещей (хотя все знали, что в Капитолии им предоставят всё, что угодно), проверив документы (словно они могли отказаться от поездки), убедившись, что костюмы выглажены и упакованы должным образом. Её суета была почти комичной, если бы не понимание того, что это её способ справляться с ситуацией — спрятаться за ритуалом и этикетом от ужаса происходящего.

Мать Пита пыталась быть сильной, но он видел, как дрожат её руки, когда она складывала его вещи. Отец молчал большую часть времени, только однажды, перед самым отъездом, обнял сына так крепко, что Пит почувствовал, как трещат рёбра.

— Вернись, — прошептал отец ему на ухо. — Просто вернись. Неважно как.

Китнисс прощалась со своей семьёй в приватности собственного дома, но, когда они встретились на станции, Пит видел красноту её глаз и понял, что её прощание было не менее мучительным. Прим держалась молодцом, пытаясь улыбаться, но её улыбка была такой хрупкой, что казалось, разобьётся при малейшем прикосновении.

Поезд ждал их на той же платформе, что и всегда — блестящий и роскошный, насмешка над убожеством дистрикта. Пит помог Китнисс подняться по ступенькам, чувствуя, как она дрожит, несмотря на тёплый день. Хэймитч уже устроился в баре, демонстративно откупоривая бутылку чего-то янтарного и явно крепкого.

По мере того, как поезд набирал скорость, оставляя позади Двенадцатый дистрикт, Пит смотрел в окно на проплывающий пейзаж — угольные шахты, серые дома, исхудавших людей. Где-то там, в одном из домов деревни Победителей, его семья собралась у телевизора, готовясь к неделям ожидания и страха. И по всему Панему миллионы других семей делали то же самое, готовясь к очередному кровавому спектаклю.

— Знаешь, что самое смешное? — вдруг сказал Хэймитч, отрываясь от своего стакана. Они с Китнисс повернулись к нему. — На этот раз я почти рад, что снова еду туда. По крайней мере, это положит конец неопределённости. Двадцать четыре года я ждал, когда Капитолий найдёт способ меня прикончить. Похоже, ожидание окончено.

— Перестань, — устало попросила Китнисс. — Просто... перестань.

Хэймитч поднял руки в примирительном жесте и вернулся к своей бутылке, оставив их наедине с их мыслями и пейзажем за окном, который становился всё более зелёным и плодородным по мере приближения к центру Панема.

* * *

Поезд не направился напрямую в Капитолий, как Пит наивно надеялся в первые минуты после отправления. Вместо этого Эффи, в своей обычной манере объявлять ужасные вещи с энтузиазмом организатора детского праздника, сообщила им о маршруте: они проедут через каждый дистрикт, забирая победителей прошлых лет, превращая путешествие в некое подобие передвижного музея смерти. Капитолий, конечно же, не мог упустить возможность превратить даже транспортировку трибутов в публичное зрелище, в очередную демонстрацию своей власти над дистриктами.

— Это будет замечательная возможность познакомиться поближе! — щебетала Эффи, расставляя на столе карту маршрута, украшенную маленькими флажками и стрелками. — Подумать только, какая компания собирается! Настоящая элита Голодных игр!

Хэймитч фыркнул в свой стакан, но промолчал. Китнисс смотрела на карту с выражением человека, изучающего карту минного поля. А Пит... Пит чувствовал, как в глубине его сознания просыпается что-то холодное и аналитическое, та часть его личности, которая автоматически начинала оценивать потенциальных противников, искать слабости, планировать стратегии.

Первой остановкой, по мере того как поезд углублялся в сердце Панема, стал Одиннадцатый дистрикт, где их ждали Сид и Чафф, оба победители много лет назад. Пит помнил Сида смутно — высокий тёмнокожий мужчина с печальными глазами, который держался особняком на прошлогоднем Туре победителей. Он выиграл свои Игры более десяти лет назад, и его победа была тихой и печальной. Его арена была бесконечными полями пшеницы под палящим солнцем — ирония для представителя сельскохозяйственного дистрикта. Сид не был великим воином; он выжил благодаря знанию растений, умению находить воду и способности оставаться невидимым в высокой траве. Большинство трибутов убили друг друга или умерли от обезвоживания. Сид просто пережидал, питаясь зёрнами и корнями, пока не остался последним. Его единственное убийство было актом отчаянной самообороны, и, как говорили, он никогда не простил себе этого.

Чафф же был полной противоположностью — шумный и дружелюбный. Он потерял руку на своей арене, но не свою волю к жизни. Его Игры проходили в джунглях, полных ядовитых растений и опасных животных. Чафф попал в ловушку — примитивный капкан, который раздробил его руку. Понимая, что гангрена убьёт его медленно, он сам ампутировал конечность грубым ножом, прижёг рану раскалённым металлом и продолжил сражаться. Его безумная храбрость и отказ сдаться, даже потеряв руку, поразили спонсоров. Они обеспечили его медикаментами, и он дожил до финала, где победил последнего противника в жестокой схватке, используя свою оставшуюся руку и зубы. Его искалеченная культя стала символом невероятной силы воли.

Когда они поднялись в поезд, Чафф немедленно обнял Хэймитча так, словно они были старыми боевыми товарищами, что, в некотором смысле, и было правдой. Сид просто кивнул всем, устроился у окна и погрузился в молчаливое созерцание проплывающих пейзажей.

Далее, следуя порядку нумерации, поезд прибыл в Десятый — скотоводческий дистрикт. Их ждала единственная выжившая победительница, женщина средних лет по имени Долли, чьи руки были покрыты шрамами от работы со скотом и, как шептались, от довольно жестокой схватки на её арене. Она была немногословна, но Пит заметил, как её глаза постоянно оценивали окружающих, словно она продолжала бороться за выживание даже спустя годы после победы.

Девятый дистрикт предоставил ещё двоих — мужчину и женщину, оба средних лет, оба с тем специфическим пустым выражением лица, которое приобретали победители, научившиеся отключать эмоции для самосохранения. Пит не запомнил их имена сразу, они как-то не задержались в памяти, растворившись в общей массе усталых, сломленных людей, которых Капитолий называл героями.

Когда поезд прибыл в Восьмой, атмосфера стала ещё мрачнее. Оттуда поднялись два бывших трибута, чья победа датировалась десятилетиями назад. Они молча кивнули, заняли места в углу и, казалось, растворились в обивке кресел, их присутствие было почти призрачным. В Седьмом дистрикте, где к ним присоединилась Джоанна Мейсон, всё изменилось. Пит помнил её Игры — помнил, как она притворялась слабой и беспомощной, плакала и дрожала, пока в финале не продемонстрировала истинные навыки владения топором, вырубив троих оставшихся конкурентов с жестокой эффективностью. Она поднялась в поезд, окинула всех присутствующих насмешливым взглядом и плюхнулась в кресло с видом человека, которому глубоко наплевать на всё происходящее.

— Ну что, готовимся снова убивать друг друга? — спросила она в пространство, и в её голосе не было ни капли страха или сомнения, только злая ирония.

Следом поезд прибыл в Шестой дистрикт. Оттуда поднялся мужчина, который, казалось, не спал несколько дней, его движения были резкими, нервными. Он был одним из немногих победителей-морфлингистов, и его присутствие напоминало о том, как Капитолий ломает даже сильнейших. В Пятом их ждала пара победителей средних лет, которые выглядели усталыми и отрешёнными, как будто вся жизненная энергия была выжата из них годами жизни под наблюдением.

В четвертом дистрикте Пит проявил больше интереса к его представителям. Он слышал о Финнике Одэйре, конечно — было бы невозможно не слышать о самом молодом победителе в истории Игр, о красавце, который стал любимцем Капитолия. Финник поднялся в поезд с лёгкостью человека, который знает, что все взгляды прикованы к нему. Бронзовая кожа, глаза цвета морской волны и улыбка, которая могла бы растопить сердце кого угодно. В руках он вертел золотой трезубец размером с зубочистку. Финник выиграл свои Игры в четырнадцать лет, став самым молодым победителем в истории. Его арена представляла собой тропический архипелаг с коварными приливами и отливами. Финник использовал свои навыки жителя приморского дистрикта и рыболовные навыки, создав самодельную сеть и трезубец. Но его настоящим оружием стало обаяние — он привлёк спонсоров в таком количестве, что получал подарки почти каждый день. В финальной схватке он заманил последних трёх противников на небольшой остров во время прилива, и все они утонули, не сумев добраться до берега, в то время как Финник, превосходный пловец, легко преодолел расстояние.

— Ну что, компания победителей собирается! — объявил Финник, окидывая всех присутствующих оценивающим взглядом.

С Финником прибыла Мэгс — крошечная, совсем пожилая женщина, которая была победительницей так давно, что мало кто помнил её Игры. Наблюдая за тем, как Финник помогает ей устроиться, Пит увидел за маской очарования что-то настоящее — заботу. Это было... неожиданно.

Третий дистрикт смог представить двух своих чемпионов прошлых лет — Битти и Уайресс, оба в очках, оба с видом людей, которые предпочли бы находиться где угодно, только не здесь. Уайресс постоянно что-то бормотала себе под нос, перебирая провода. Она выиграла свои Игры почти два десятилетия назад, используя схожую с Битти стратегию, но с акцентом на электронику. Её арена была футуристическим городом с множеством работающих систем. Уайресс взломала систему управления ареной, получив доступ к камерам наблюдения и механизмам. Она видела, где находятся все трибуты, и манипулировала окружением — запирала двери, отключала свет, создавала отвлекающие звуки. Гейм-мейкеры попытались остановить её, но к тому времени она уже перепрограммировала достаточно систем, чтобы направить последних конкурентов в ловушки, которые технически создал сам Капитолий.

Битти был спокойнее, но его глаза за толстыми стёклами очков постоянно анализировали окружение. Он победил благодаря своему техническому гению и способности превращать обычные предметы в смертельные устройства. Его арена была индустриальной зоной с заброшенными фабриками и складами металлолома. Избегая прямых столкновений, Битти методично создавал ловушки из проводов, пружин и обломков механизмов. Он превратил целый сектор арены в лабиринт смерти, где каждый неверный шаг активировал падающие грузы, электрические разряды или капканы. К концу Игр трибуты охотились друг на друга, не подозревая, что настоящим хищником был тихий мальчик в очках, который терпеливо ждал, когда они войдут в его ловушки.

Настоящее напряжение появилось, когда поезд приблизился к Второму дистрикту. Когда поезд остановился на станции, платформа была заполнена людьми — Пит насчитал по меньшей мере семь или восемь фигур, все в отличной физической форме, все с той особой уверенностью, которую даёт знание того, что ты был создан для убийства. Среди них выделялась Энобария — женщина с подпиленными в острые клыки зубами. Она улыбнулась при входе в вагон, демонстрируя свои зубы, и Китнисс невольно отшатнулась. Энобария прославилась тем, что в финальной схватке, лишившись всего оружия, буквально вцепилась зубами в горло своего противника. Её арена была каменистым каньоном с узкими проходами, где крупное оружие было бесполезно. Энобария сражалась с первобытной яростью, используя когти, зубы и любые острые камни, которые могла найти. После победы она подпилила свои зубы в клыки, превратив свой самый дикий момент в постоянное напоминание. Капитолий был в восторге от этой демонстрации первобытного насилия, и она стала любимицей зрителей, жаждущих крови.

Рядом с Энобарией шёл Бруто — массивный мужчина с шеей толщиной с бедро Пита. Вагон внезапно стал тесным, наполненным энергией сдерживаемого насилия. Его Игры проходили в гористой местности с пещерами и крутыми обрывами. Бруто просто пережил всех остальных — он мог поднимать валуны, которые другие не могли сдвинуть, пробивать стены голыми руками, сражаться часами без усталости. Он убивал медленно и методично, ломая кости и раздавливая черепа. Бруто вышел с арены покрытым чужой кровью, без единой серьёзной раны, и его звериная сила стала легендой.

Последними к ним присоединились победители из Первого дистрикта — Кашмир и Глосс, брат и сестра, оба блондины, оба с аристократической внешностью и холодными, расчётливыми глазами. Они двигались с грацией хищников, уверенных в своём превосходстве. Кашмир была воплощением элегантности и безжалостности. Её Игры проходили в роскошном дворце с хрустальными залами и зеркальными коридорами. Кашмир использовала своё изящество и грацию, полученные от лет тренировок в Первом дистрикте, превратив бой в смертельный танец. Она специализировалась на метательных ножах и отравленных лезвиях, убивая быстро и элегантно. К финалу она собрала коллекцию драгоценностей с павших трибутов, украсив себя их трофеями. Её победа была настолько зрелищной и стильной, что Капитолий боготворил её годами после. Глосс — ее старший брат — победил несколькими годами раньше неё, что только усилило давление на сестру доказать, что их семья — династия победителей. Его арена была ледяной пустошью, где температура падала каждую ночь. Глосс продемонстрировал классическую карьерскую стратегию — захватил Рог Изобилия в первые минуты, убив нескольких трибутов собственными руками, затем методично охотился на остальных. Его специализацией были топоры и метательное оружие. Он был эффективен, безжалостен и зрелищен — именно то, что любил Капитолий. Финальный бой он выиграл, бросив топор через замёрзшее озеро прямо в сердце последнему противнику.

— Двенадцатый, — протянула Кашмир, словно название дистрикта было ругательством. — Как... неожиданно видеть вас здесь снова так скоро.

Поезд превратился в выставку победителей прошлых Игр. Карьеры из Первого и Второго дистриктов держались вместе, формируя естественный альянс. Они говорили между собой на повышенных тонах, обсуждая стратегии, и в их словах не было ни грамма сомнения в том, что кто-то из них станет победителем этой Квартальной бойни.

Наблюдая за этими взаимодействиями, Пит понял кое-что важное. Каждый человек в этом поезде уже убивал, уже выживал в немыслимых условиях. И самое пугающее — многие из них были людьми, сломленными годами, проведёнными после победы. Некоторые, как Хэймитч, топили горе в алкоголе. Другие, как Энобария, превратили свою травму в идентичность. А некоторые, как Джоанна, просто перестали притворяться, что их это волнует.

Пит посмотрел на Китнисс, которая сидела, прижавшись к окну, её глаза метались от одного трибута к другому. Он протянул руку, накрыл её ладонь своей.

— Слишком много их, — прошептала она так тихо, что только он мог услышать. — Слишком много сильных.

Поезд продолжал свой путь к Капитолию. В вагоне царила странная атмосфера — смесь напряжения и усталой привычности. Когда на горизонте показались сверкающие башни Капитолия, Пит почувствовал, как напряглась Китнисс рядом с ним.

— Ну что ж, — произнёс Финник, поднимаясь и потягиваясь с грацией кошки, — шоу начинается.

И в этом, подумал Пит, была ужасающая правда. Для Капитолия это всё было именно шоу. А для них всех, собравшихся в этом поезде, это было вопросом жизни и смерти. И самое худшее — многие из этих людей будут мертвы через несколько недель. Возможно, от его руки.

Поезд начал замедляться, приближаясь к станции. Пит сжал руку Китнисс крепче, чувствуя, как она отвечает ему, сжимая его ладонь в ответ. Что бы ни ждало их впереди, они встретят это вместе. По крайней мере, вначале.

Больше глав и интересных историй на https://boosty.to/stonegriffin. Графика обновлений на этом ресурсе это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, и выложена полностью : )

Резиденция президента Сноу возвышалась над Капитолием как корона над головой монарха — величественная, холодная и абсолютно непроницаемая. Пит смотрел на неё из окна машины, которая везла их через охраняемые ворота, мимо фонтанов и идеально подстриженных садов, где каждый куст был произведением искусства, а каждая дорожка вымощена мрамором, который, вероятно, стоил больше, чем весь Двенадцатый дистрикт. Это была демонстрация власти в её чистейшей форме — не просто богатство, а богатство настолько избыточное, что оно становилось оружием, напоминанием о пропасти между теми, кто правит, и теми, кем правят.

Эффи была в своей стихии, порхая вокруг них с инструкциями о том, как себя вести, с кем разговаривать, чего избегать. Её голос был похож на жужжание пчелы — постоянный, настойчивый и в конечном итоге игнорируемый. Китнисс выглядела так, словно её вели на казнь, а не на приём, её платье — творение Цинны в оттенках глубокого красного с вкраплениями золота — казалось скорее доспехами, чем нарядом. Хэймитч, удивительно трезвый для столь важного случая, подмигнул Питу и прошептал: «Постарайся не убить никого из элиты сегодня вечером, ладно? Оставь это для арены».

Большой зал резиденции был воплощением того излишества, которым славился Капитолий. Потолки, казалось, уходили в бесконечность, украшенные фресками, изображающими триумфы Панема над восставшими дистриктами — тонкий, но очевидный выбор темы для вечера, где собрались те самые дистрикты в лице их победителей. Хрустальные люстры размером с небольшой дом рассеивали свет, который отражался от позолоченных стен и создавал атмосферу, одновременно волшебную и давящую. Живая музыка лилась из угла, где оркестр в белых с золотом мундирах играл что-то классическое и абсолютно безличное.

Но настоящим зрелищем были гости. Пит видел элиту Капитолия и раньше, на Туре победителей и во время прошлогодних Игр, но собранные все вместе в одном зале, они представляли собой калейдоскоп человеческой эксцентричности, доведённой до абсурда. Женщина с кожей, окрашенной в золотой цвет и покрытой блёстками, беседовала с мужчиной, чьи волосы были уложены в форму парусного корабля — настоящего корабля, с мачтами и парусами из какого-то жёсткого материала. Другой гость имел татуировки, которые двигались по его коже, как живые существа, меняя узоры в такт музыке. Были люди с кошачьими глазами, с кожей в полоску, с перьями вместо волос, с модификациями настолько экстремальными, что Пит порой не был уверен, смотрит ли он на человека или на какое-то фантастическое существо.

Все они были богаты — непристойно богаты. Их платья стоили состояния, их украшения могли бы прокормить семью в дистриктах в течение года, их манеры были манерами людей, которые никогда в жизни не знали нужды, голода или страха. Они смотрели на трибутов с тем же интересом, с каким смотрят на экзотических животных в зоопарке — очарованные, немного напуганные, но абсолютно уверенные в том, что клетка достаточно прочна, чтобы защитить их.

Столы, расставленные вдоль стен зала, ломились от еды. Пит видел блюда, названия которых не мог даже предположить — целые жареные птицы с перьями из золотой фольги, фонтаны из шоколада, фрукты размером с голову ребёнка, покрытые съедобным золотом, желе, которое светилось изнутри, мясо, приготовленное так искусно, что казалось живым. Запахи смешивались в головокружительную смесь сладкого, солёного, пряного и чего-то неопределимо экзотического. Это была еда как искусство, как демонстрация, как оружие — посмотрите, что мы можем себе позволить, пока вы голодаете.

— Сэр, вам не принести напиток? — мягкий голос заставил Пита обернуться. Официант в безупречной белой ливрее держал поднос с бокалами, наполненными жидкостью разных цветов. Пит взял бокал наугад — содержимое было ярко-розовым, почти неоновым, и пузырилось, как шампанское.

— Что это? — спросил он, рассматривая напиток на свету.

Официант улыбнулся — профессиональной, безличной улыбкой.

— Это чтобы освободить желудок, сэр. Чтобы вы могли продолжить наслаждаться нашими деликатесами.

Пит моргнул, не сразу поняв. Потом до него дошло, и его желудок перевернулся от отвращения. Напиток был предназначен для того, чтобы вызвать рвоту. Чтобы гости могли есть, блевать и снова есть, превращая потребление пищи в бесконечный цикл излишества. Пока в дистриктах дети умирали от голода, здесь люди ели до тех пор, пока их желудки не переполнялись, затем опустошали их искусственно и начинали заново.

Пит поставил бокал обратно на поднос, стараясь, чтобы его лицо не выдало то отвращение, которое он чувствовал.

— Я пройду, спасибо.

Официант кивнул и двинулся дальше, предлагая свой поднос другим гостям, многие из которых брали розовые напитки без колебаний, словно это была самая естественная вещь в мире.

— Впечатляет, правда? — голос Финника раздался у него за спиной, тёплый и насмешливый. Пит обернулся и увидел, что красавец из Четвёртого дистрикта стоял рядом, держа в руке бокал с чем-то янтарным. Его костюм был цвета морской волны, идеально скроенный, подчёркивая его атлетическое телосложение. — Капитолий во всей красе. Еды достаточно, чтобы накормить целый дистрикт, но зачем кормить голодных, когда можно дважды накормить сытых?

В его голосе была горечь, тщательно замаскированная под лёгкость, но Пит услышал её. Финник не был просто красивой марионеткой — под маской очарования скрывалось что-то более сложное и более опасное.

— Ты привык к этому? — спросил Пит, кивая в сторону зала, гостей, всего этого безумия.

Финник усмехнулся, но улыбка не достигла его глаз.

— Привыкнуть? Можно ли привыкнуть к цирку, когда ты сам одна из обезьянок? — он отпил из своего бокала. — Хотя некоторые вещи становятся легче со временем. Например, умение улыбаться, когда хочется кричать. Или молчать, когда хочется плюнуть им в лица.

Прежде чем Пит успел ответить, к ним присоединилась Джоанна. Она выглядела неуместно в своём платье — простом, почти грубом по стандартам вечера, словно она специально выбрала что-то, что оскорбило бы капитолийский вкус. Её волосы не были уложены в сложную причёску, её лицо не было покрыто слоями макияжа. Она выглядела как лесной зверь, случайно забредший в золотую клетку.

— О, вы посмотрите, мальчики собрались вместе, — её голос был полон язвительности. — Обсуждаете, как выжить на арене? Или как пережить этот вечер? Честно говоря, не уверена, что проще.

— Джоанна, ты, как всегда, сама дипломатичность, — заметил Финник, но в его голосе была теплота. Они явно знали друг друга хорошо.

— Дипломатия для тех, кому есть что терять, — она схватила бокал с проходящего подноса и залпом выпила содержимое. — А я уже потеряла всё, что было важно. Так что могу говорить, что думаю.

Пит изучал их обоих, пытаясь понять динамику, связи между победителями, которые формировались годами принудительных встреч в Капитолии. Была здесь какая-то история, какая-то общая боль, которую они оба несли.

Финник наклонился ближе, его голос понизился, стал почти конспиративным.

— Пит, ты же понимаешь, что победа в Играх — это только начало, правда? — его глаза, такие зелёные и ясные, смотрели прямо в душу. — Капитолий не просто даёт тебе дом и деньги и отпускает жить дальше. У них есть... другие способы использовать нас.

— О чём ты? — спросил Пит, хотя что-то в тоне Финника заставило его напрячься, включило ту часть сознания Джона Уика, которая всегда была настороже к угрозе.

Джоанна фыркнула, но в звуке не было юмора.

— Он о том, что если ты достаточно красив, или достаточно интересен, или если Сноу решит, что ты можешь быть полезен определённым образом, то твоё тело больше не принадлежит тебе. — она сделала широкий жест в сторону зала. — Видишь всех этих богатеньких извращенцев? Некоторые из них платят очень хорошие деньги за ночь с победителем. А Сноу... ну, скажем так, он не из тех, кто позволит хорошему активу пропадать зря.

Пит почувствовал, как холод растекается по его венам. Он смотрел на Финника, чьё лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то — боль, стыд, ярость, всё вместе на мгновение, прежде чем маска очарования вернулась на место.

— Они не могут... — начал Пит, но Джоанна перебила его.

— Могут. И делают. У некоторых из нас есть люди, которых мы любим, семьи, которые нам дороги. Сноу очень хорошо умеет находить рычаги давления. — её глаза были жёсткими, как камень. — Так что да, мы улыбаемся, мы флиртуем, мы делаем то, что от нас хотят. Потому что альтернатива — смотреть, как умирают те, кого мы любим.

Финник положил руку на плечо Пита — жест лёгкий, почти дружеский, но его пальцы сжались с неожиданной силой.

— Тебе повезло, пекарь. Ты не типаж Капитолия. Слишком... обычный. — его улыбка была кривой, горькой. — Это комплимент, поверь мне. Но твоя подруга Китнисс... девушка в огне... — он оглянулся через плечо, где Китнисс стояла с Эффи, выглядя потерянной и напуганной среди моря ярких лиц. — За ней будут следить. Если вы оба выживете... держи её близко. Не дай Капитолию добраться до неё так, как они добрались до нас.

В его словах было предупреждение, но также и что-то похожее на просьбу. Пит смотрел на этого красивого, но надломленного мужчину, который научился превращать свою травму в оружие, и понял с кристальной ясностью, что Голодные игры никогда не заканчивались по-настоящему. Арена была только самой очевидной формой контроля. Настоящий контроль приходил после, в виде угроз, манипуляций, использования победителей как игрушек для развлечения элиты.

Глубоко внутри, в той части себя, которая была Джоном Уиком, Пит почувствовал холодную ярость. Это была система, которую нельзя было победить, следуя её правилам. Система, которую нужно было сломать полностью, или умереть, пытаясь.

— Я понял, — сказал он тихо, и в его голосе было обещание, хотя он сам не был уверен, кому он его даёт — Финнику, Китнисс или самому себе.

Джоанна изучала его лицо, и что-то в её взгляде смягчилось, стало менее враждебным.

— Может, ты и не такой безнадёжный, как выглядишь, пекарь. — она допила свой напиток и поставила пустой бокал на проходящий поднос. — Просто помни: на арене враги очевидны. Настоящая опасность приходит после, в виде улыбок и предложений, от которых нельзя отказаться.

В этот момент музыка стихла, и все взгляды обратились к дальнему концу зала, где на возвышении появился президент Сноу. Он стоял, окружённый своими советниками и охраной, воплощение власти в своём безупречном белом костюме, с розой в петлице, которая казалась единственным пятном цвета во всей его монохромной элегантности.

— Дорогие друзья, — его голос разносился по залу без усилия, усиленный скрытыми микрофонами. — Какое удовольствие приветствовать вас всех сегодня вечером, особенно наших дорогих победителей, которые вскоре подарят нам незабываемые Квартальные игры.

Зал взорвался аплодисментами — шумными, восторженными, абсолютно безумными. Эти люди аплодировали перспективе смотреть, как два десятка человек убивают друг друга для их развлечения. И самое страшное — они делали это с совершенно искренним энтузиазмом, не видя никакого противоречия, никакого морального конфликта.

Пит нашёл глазами Китнисс через толпу. Их взгляды встретились, и в её глазах он увидел тот же ужас, то же понимание глубины безумия, в которое они были погружены. Он начал двигаться к ней через толпу, извиняясь, уклоняясь от попыток гостей заговорить с ним, игнорируя восхищённые взгляды и восторженные комментарии.

Когда он наконец добрался до неё, Китнисс схватила его руку так сильно, что побелели костяшки пальцев.

— Я не могу здесь, — прошептала она. — Это слишком. Все эти люди, вся эта еда, пока дома...

— Я знаю, — он накрыл её руку своей. — Но нам нужно продержаться ещё немного. Не дай им увидеть, что ты сломлена.

Она кивнула, выпрямилась, и он видел, как она собирает себя, надевает маску. Китнисс Эвердин, девушка в огне, символ для дистриктов и загадка для Капитолия.

Вечер тянулся с мучительной медлительностью. Пит улыбался, когда нужно было улыбаться, говорил правильные вещи, когда его спрашивали, но всё время часть его сознания анализировала, планировала, готовилась. Финник и Джоанна открыли ему глаза на то, что ждёт победителей после арены, и это знание изменило всё. Это была не просто игра на выживание. Это была война против системы, которая хотела владеть ими полностью — их телами, их жизнями, их душами.

И где-то в позолоченном зале, среди смеха и музыки, среди излишества и безумия, Пит принял решение. Если они с Китнисс выживут на арене, он найдёт способ разрушить эту систему. Не для славы, не для мести. Просто потому, что это было правильно. Потому что никто не должен жить в мире, где детей заставляют убивать друг друга для развлечения, а победителей превращают в рабов для удовольствия элиты.

Джон Уик знал, как разрушать системы. И Пит Мелларк, носитель его памяти и навыков, собирался использовать это знание. Но сначала нужно было выжить на арене. Всё остальное придёт потом.

* * *

Главная площадь Капитолия была спроектирована для того, чтобы внушать благоговейный трепет, и в это утро она выполняла свою функцию с холодным совершенством. Пит стоял в группе победителей из Двенадцатого дистрикта — рядом с Китнисс, чьё лицо было бледным, несмотря на искусный макияж, и Хэймитчем, который выглядел удивительно собранным, учитывая обстоятельства. Площадь представляла собой огромное мощёное пространство, окружённое зданиями из белого мрамора и стекла, каждое из которых сверкало в утреннем солнце как драгоценный камень. В центре возвышалась платформа, украшенная золотом и алыми тканями, с двенадцатью прозрачными шарами, расположенными парами — по одному для мужчин и женщин каждого дистрикта.

Но пока другие трибуты нервно переговаривались или стояли в угрюмом молчании, часть сознания Пита — та часть, которая принадлежала Джону Уику — автоматически сканировала периметр, оценивая системы безопасности с профессиональной тщательностью. Миротворцы были везде, конечно, их белые доспехи и шлемы создавали живую стену между платформой и толпой граждан Капитолия, которые собрались посмотреть на церемонию. Но это было не просто символическое присутствие — это была тщательно спланированная система контроля.

На каждом углу площади стояли группы по четыре миротворца, вооружённые не дубинками, как обычно использовались для контроля толпы в дистриктах, а автоматическим оружием нового образца. Пит узнал модель — компактные штурмовые винтовки с подствольными гранатомётами, способные вести огонь в режиме очереди или одиночными выстрелами. Явный перебор для церемонии в столице, если только не ожидалась угроза, серьёзная угроза. На крышах окружающих зданий виднелись силуэты снайперов — по меньшей мере восемь позиций, которые Пит мог различить, что означало, вероятно, вдвое больше тех, что были скрыты. Каждая позиция обеспечивала перекрёстный огонь, превращая площадь в идеальную зону поражения.

Камеры были повсюду, конечно — огромные на треногах для официальной трансляции, более мелкие, закреплённые на каждом фонарном столбе, на стенах зданий, даже встроенные в саму платформу. Капитолий не просто записывал это событие, он документировал каждый угол, каждое лицо, каждое движение. Система распознавания лиц, без сомнения, работала на полную мощность, каталогизируя присутствующих, отслеживая любые аномалии. Это была паранойя, возведённая в искусство.

Взгляд Пита скользнул дальше, отмечая менее очевидные детали. Решётки канализационных люков были заварены — он видел свежие следы сварки на металле. Все точки потенциального проникновения снизу были опечатаны. Умно, подумал он. Классический путь проникновения или побега был заблокирован. Вентиляционные шахты на зданиях тоже были закрыты металлическими решётками. Капитолий не оставлял ничего на волю случая.

Служба безопасности президента была отдельной категорией. Они не носили униформу миротворцев, вместо этого одевались в чёрные костюмы, которые едва скрывали бронежилеты под тканью. Их было легко отличить по манере стоять — всегда в движении, глаза постоянно сканируют толпу, руки никогда не удаляются далеко от оружия, скрытого под пиджаками. Пит насчитал минимум дюжину таких агентов, окружающих зону, где должен был появиться Сноу. Они использовали радиосвязь — он видел, как один из агентов касался уха, говорил что-то в микрофон на запястье. Зашифрованная связь, определённо, возможно даже с несколькими уровнями резервирования.

— Ты слушаешь? — шёпот Китнисс вернул его внимание к настоящему моменту.

— Что? Извини, отвлёкся.

— Я спросила, ты думаешь, что Хэймитч вызовется добровольцем, если выберут одного из нас?

Пит посмотрел на их наставника, который стоял с таким выражением лица, словно уже примирился с неизбежным.

— Не знаю, — честно ответил он. — Но я надеюсь, что до этого не дойдёт.

В этот момент на платформу поднялся Сенека Крейн, ныне главный распорядитель Игр, человек, чья борода была аккуратно подстрижена в форму, которая, вероятно, требовала ежедневного внимания профессионального парикмахера. Он был одет в костюм глубокого пурпурного цвета с золотыми нашивками, выглядя как помесь павлина и военного генерала. Микрофоны усилили его голос так, что он разносился по всей площади и, несомненно, транслировался по всему Панему.

— Граждане Капитолия! Дорогие жители дистриктов! — его голос был полон энтузиазма, словно он объявлял о празднике, а не о смертном приговоре. — Сегодня исторический день! День, когда мы выберем трибутов для Семьдесят пятых Голодных игр, Третьей Квартальной бойни!

Толпа капитолийцев взорвалась аплодисментами и криками восторга. Пит видел их лица — накрашенные, модифицированные, сияющие предвкушением зрелища. Они не видели людей на платформе, только развлечение, только очередную главу в их бесконечном цикле потребления.

Крейн начал процесс с Первого дистрикта, медленно приближаясь к моменту, который все ждали больше всего. Его рука погрузилась в первый шар, выловила свёрнутый кусочек бумаги, развернула его с театральной паузой.

— Из Первого дистрикта, первый трибут... Кашмир!

— Второй трибут... Глосс!

Процесс продолжался, дистрикт за дистриктом. Из Второго вызвались Бруто и Энобария — ходили слухи, что они выбили свои места с боем у других победителей из своего дистрикта на закрытом турнире накануне. Дальше было без сюрпризов — за неимением достаточного количества победителей. Третий дистрикт предоставил Битти и Уайресс, которых Пит уже знал. Четвёртый — Финника и Мэгс.

С каждым объявлением Пит чувствовал, как напряжение внутри него нарастает. Дистрикты проходили один за другим — пять, шесть, семь, где Джоанна была выбрана и приняла это с характерной для неё злой усмешкой. Восемь, девять, десять, одиннадцать, где Сид и — за неимением альтернатив — Чафф, были призваны представлять свой дистрикт.

И наконец настала очередь Двенадцатого. Пит почувствовал, как Китнисс схватила его за руку, её пальцы были ледяными несмотря на тёплое утро. Хэймитч застыл, его обычная расслабленная поза сменилась напряжённой готовностью.

Сенека Крейн подошёл к последним двум шарам с таким видом, словно приберёг лучшее напоследок. Его улыбка была широкой, почти хищной.

— И наконец, Дистрикт Двенадцать, — его голос был полон предвкушения. — Первый трибут...

Его рука погрузилась в шар, пальцы перебирали бумажки внутри. Время, казалось, замедлилось. Пит видел, как Китнисс закрыла глаза, с обреченностью приговоренного человека.

— Китнисс Эвердин!

Звук её имени был как удар. Толпа взорвалась криками — они помнили её, девушку в огне, половину романтической пары, которая обманула систему. Китнисс стояла неподвижно, её лицо было лишено выражения, только глаза выдавали глубину её отчаяния.

Крейн уже поворачивался ко второму шару, готовясь выбрать мужчину-трибута. В Двенадцатом дистрикте было всего два варианта — Пит и Хэймитч. Пятьдесят на пятьдесят. Русская рулетка с человеческими жизнями.

Рука Крейна погрузилась в шар. Пит видел, как Хэймитч напрягся, готовый... к чему? Вызваться добровольцем, если выберут Пита? Или принять свою судьбу, если выберут его?

— Хэймитч Эбернети!

Время остановилось. Пит видел, как Хэймитч делает шаг вперёд, его лицо серое, но решительное. Видел, как Китнисс поворачивается к нему, в её глазах смесь облегчения и ужаса.

— Я вызываюсь добровольцем!

Его голос прорезал шум толпы. Тишина, которая последовала, была абсолютной. Все головы повернулись к нему. Сенека Крейн замер, его рот открылся в удивлении. Добровольцы в Квартальной бойне — если это не касалось Второго дистрикта — были... необычны. Никто не ожидал, что кто-то вызовется добровольцем, чтобы умереть вместо другого победителя.

Китнисс схватила его за руку.

— Нет! Пит, что ты делаешь?!

Но он уже двигался вперёд, освобождаясь от её хватки, шагая на платформу. Хэймитч смотрел на него с выражением, которое было смесью шока, благодарности и чего-то похожего на гордость.

— Пит Мелларк, — произнёс Крейн, быстро восстанавливаясь. — Добровольно заменяет Хэймитча Эбернети. Как... благородно.

Толпа снова взорвалась, но теперь в криках была истерия, восторг от неожиданного поворота. Пит стоял рядом с Китнисс на платформе, чувствуя на себе вес тысяч взглядов, свет камер, которые передавали этот момент по всему Панему. Он не смотрел на Китнисс, хотя чувствовал, как она дрожит рядом. Он смотрел на толпу, на миротворцев, на здания вокруг площади.

— Но перед тем как мы закончим, — произнёс Крейн, возвращаясь к церемонии. — У нас всего двадцать один трибут, так как Дистрикты Десять, Семь, и Шесть предоставили лишь по одному участнику. — В тишине, возникшей после этих слов, он продолжил. — В рамках этой квартальной бойни, я предоставляю возможность любому виктору из невыбранных вызваться добровольцем на эту роль!

Было ли это чем-то спланированным? Возможно, подумал Пит, глядя как из Второго дистрикта к ним присоединяется еще три добровольца. Сделает ли это жизнь сложнее? Разве что немного.

Где-то там, на одном из балконов, скрытый от прямого обзора, наблюдал президент Сноу. Пит чувствовал его присутствие, чувствовал, как холодные глаза старика изучают его, оценивают этот неожиданный ход. Что видел Сноу, глядя на пекаря из Двенадцатого, который добровольно вызвался умереть? Угрозу? Или просто глупость?

Музыка заиграла — торжественная, величественная. Платформа начала подниматься, выдвигая Пита и Китнисс выше, делая их более видимыми для толпы и камер. И тут появился он — президент Сноу, поднявшийся на специальный подиум перед платформой. Его белый костюм был безупречен, роза в петлице свежа и кроваво-красна. Он поднял руку, и толпа мгновенно затихла, демонстрируя ту абсолютную власть, которую он держал над своими гражданами.

— Граждане Панема, — его голос был тихим, но микрофоны донесли каждое слово до каждого уголка площади и каждого дома в дистриктах. — Сегодня мы стали свидетелями начала исторических Игр. Семьдесят пять лет назад наша нация была разорвана восстанием, братоубийственной войной, которая угрожала уничтожить всё, что мы построили. Но мы выстояли. Мы победили. И мы учредили Голодные игры как вечное напоминание о цене неповиновения и символ нашего единства под мудрым руководством Капитолия.

Он сделал паузу, позволяя словам осесть. Пит наблюдал за его лицом, за тем, как он контролирует каждое выражение, каждый жест. Это был мастер-класс манипуляции.

— Квартальные бойни, — продолжил Сноу, — служат особой цели. Они напоминают нам, что даже самые сильные, даже победители, не стоят выше законов Панема. Что наше выживание как нации зависит от послушания, от понимания нашего места в великой схеме вещей. В этом году трибуты будут выбраны из победителей прошлых лет, потому что мы должны помнить: гордость предшествует падению. Никто, независимо от своих прошлых достижений, не может бросить вызов порядку, который поддерживает наш мир.

Его глаза скользнули по трибутам, задержались на Пите и Китнисс чуть дольше необходимого. Сообщение было ясным — это про вас, про ваше неповиновение с ягодами, про ваше превращение в символы для дистриктов.

— Эти Игры, — голос Сноу стал тверже, — будут демонстрацией того, что Капитолий милосерден, но справедлив. Что мы ценим храбрость, но не терпим мятежа. Что каждая жизнь в Панеме существует, чтобы служить большему благу, большей цели. И когда один победитель покинет арену, он или она станет живым доказательством того, что выживание приходит через подчинение, а не через бунт.

Толпа ревела одобрение. Сноу улыбнулся — холодной, расчётливой улыбкой человека, который знает, что держит все карты в своих руках.

— Пусть Семьдесят пятые Голодные игры начнутся. И пусть удача будет на стороне тех, кто её заслуживает.

Музыка взорвалась в триумфальном крещендо. Голуби взлетели откуда-то позади платформы — белые, символичные, абсурдные. Толпа бросала конфетти, кричала, аплодировала. Это был праздник, карнавал смерти, упакованный в золотую обёртку патриотизма и традиции.

А Пит стоял на платформе, рука Китнисс в его руке, и смотрел на всё это с холодной ясностью. Он видел систему во всей её отвратительной красоте — контроль через страх, через зрелище, через манипуляцию массами, которые не понимали, что являются такими же пленниками, как и дистрикты, только их клетка была позолоченной. Он видел миротворцев, снайперов, камеры, всю инфраструктуру подавления, которая делала восстание почти невозможным. Почти — потому что у каждой системы были слабые места, а у каждой крепости — свои трещины.

Больше глав и интересных историй на https://boosty.to/stonegriffin. Графика обновлений на этом ресурсе это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, и выложена полностью : )

Центр подготовки трибутов встретил Пита знакомым запахом пота, металла и чего-то антисептического, что использовали для мытья полов. Огромное помещение с высокими потолками и стеклянными стенами выглядело почти идентично тому, что он помнил с прошлых Игр — тот же лабиринт тренировочных станций, те же искусственно освещённые зоны для различных навыков, от плетения узлов до метания ножей, от маскировки до рукопашного боя. Даже манекены для отработки ударов стояли в тех же местах, их резиновые тела покрыты шрамами от бесчисленных атак предыдущих трибутов.

Но было и отличие, тонкое, но значимое. В прошлом году большинство трибутов были детьми — напуганными, неопытными, многие видели настоящее оружие впервые в жизни. Теперь зал был заполнен профессионалами. Бруто методично разрушал боксёрскую грушу ударами, которые заставляли содрогаться цепи крепления. Финник вращал трезубец с такой лёгкостью, словно он был продолжением его руки, а не отдельным оружием. Джоанна тренировалась с топором, и каждый её удар по деревянному столбу был точен и смертоносен. Даже старшие победители, те, кто давно отошёл от пика своей физической формы, демонстрировали мышечную память и навыки, которые не полностью исчезли с годами.

Китнисс сразу направилась к станции стрельбы из лука, её лицо было напряжённым и сосредоточенным. Хэймитч, который решил присутствовать на тренировках несмотря на то, что был освобождён от участия в Играх, устроился на скамейке с видом на весь зал, его фляга была спрятана достаточно хорошо, чтобы тренеры ее не замечали. Пит знал, что он будет наблюдать, оценивать, искать слабости у других трибутов, которые можно было бы использовать.

Но Пит сам не спешил к оружию или станциям выживания. Вместо этого он медленно прошёлся по периметру зала, делая вид, что изучает различные станции, решая, с чего начать. На самом деле его внимание было сосредоточено на архитектуре, на системах, которые делали это здание функциональным.

Потолок был высоким — метров десять, может больше, с открытыми балками из стали, окрашенными в матовый серый цвет. Между балками змеились трубы вентиляции, достаточно широкие, чтобы человек мог пролезть, если бы нашёл способ добраться туда. Решётки вентиляции были закреплены болтами, но Пит заметил, что некоторые из них имели легкие признаки коррозии. Капитолий, при всей своей технологической продвинутости, не был застрахован от простого износа материалов.

Стены были интересны — стеклянные панели чередовались с секциями из чего-то, что выглядело как бетон, но было легче, возможно композитный материал. Пит подошёл к одной из стен, делая вид, что рассматривает расписание тренировок, висевшее там. Его пальцы незаметно коснулись стены — холодная, твёрдая, но с лёгким резонансом при давлении. Полая? Нет, скорее армированная изнутри металлическим каркасом. Прочная, но не неразрушимая.

Пол был покрыт специальным материалом, который амортизировал удары при падении — своего рода резиновая композиция. Но под ним явно была стандартная бетонная плита. Пит заметил несколько люков, вмонтированных в пол — квадратные металлические крышки с ручками. Доступ к коммуникациям? К электрическим системам? Интересно.

Освещение шло от больших панелей, встроенных в потолок — LED, судя по качеству света. Это означало центральное электропитание, вероятно, с резервным генератором где-то в здании. Отключить освещение было бы сложно, но возможно, если найти распределительный щит.

Камеры были повсюду, как и ожидалось. Маленькие, чёрные сферы, закреплённые на потолке каждые пять-шесть метров. Они медленно поворачивались, сканируя зал. Пит насчитал минимум двадцать камер, что означало полное покрытие без мёртвых зон. Каждое движение записывалось, анализировалось, вероятно, отправлялось напрямую гейм-мейкерам для оценки трибутов.

— Ты собираешься тренироваться или просто пялиться на стены? — голос Джоанны заставил его обернуться. Она стояла рядом, топор небрежно закинут на плечо, на её лице была насмешливая ухмылка. — Потому что если второе, то ты, возможно, самый скучный трибут, которого я видела.

Пит улыбнулся.

— Просто осматриваюсь. Знаешь, здесь как в пекарне — важно знать, где что находится, прежде чем начинать работать.

— Пекаря прислали на Голодные игры, — она покачала головой, губы изогнулись от легкой усмешки. — Ты и правда сравниваешь это место с пекарней?

— Везде есть структура, — пожал плечами Пит. — Везде есть система. Понимаешь систему — понимаешь, как она работает. Или как заставить её не работать.

Джоанна внимательно посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то острое, понимающее.

— Может, ты не такой простак, каким кажешься, пекарь. — она повернулась и ушла, небрежно помахивая топором.

Пит продолжил свой осмотр, перемещаясь от станции к станции, иногда останавливаясь, чтобы попробовать что-то. Узлы — он завязал несколько базовых, медленно, тщательно, демонстрируя компетентность, но не мастерство. Идентификация растений — он правильно определил съедобные от ядовитых, но сделал пару намеренных ошибок, чтобы не выглядеть слишком знающим. Разведение огня — справился, но потратил больше времени, чем необходимо.

Всё время часть его внимания была на архитектуре здания. Он заметил, что станции были расположены не хаотично, а следовали логике. Опасные станции — оружие, рукопашный бой — были ближе к центру, под более плотным наблюдением. Станции выживания — огонь, растения, укрытие — были по периметру. Это не было случайностью. Это была система контроля, способ минимизировать риск того, что трибут возьмёт настоящее оружие и сделает что-то глупое.

Говоря об оружии — Пит наконец направился к станции метательного оружия. Это была большая зона с мишенями на разных расстояниях и стойками, заполненными копьями, ножами, топорами и другими предметами, предназначенными для метания в противника. Тренер — молодой мужчина с татуировками капитолийского стиля на руках — кивнул Питу, когда тот подошёл.

— Метательное оружие? Хороший выбор. С чего хочешь начать?

— Копья, — сказал Пит, выбирая среднее по размеру копьё из стойки. Оно было хорошо сбалансировано, древко гладкое, наконечник хоть и тупой для тренировок, но всё ещё достаточно тяжёлый, чтобы дать правильное ощущение веса.

Тренер показал ему базовую технику — как держать копьё, как распределить вес, как метать, используя всё тело, а не только руку. Пит слушал внимательно, кивал, пробовал несколько раз. Его броски были намерено исполнены лишь на приемлемом уровне. Копьё летело прямо, попадало в мишень, но не в центр. Не профессионально, но и не катастрофически плохо.

Пока он тренировался, часть его внимания была на миротворцах, которые патрулировали зал. Их было четверо, они медленно обходили периметр, наблюдая за трибутами. Они были не в полной боевой экипировке, но были вооружены — электрошокеры на поясах, щиты за спиной, шлемы с опущенными визорами. Стандартная экипировка для контроля толпы.

Один из них выделялся. Он был крупнее других, его доспехи были толще, тяжелее. Тяжёлая пехота, подумал Пит. Дополнительная защита для ситуаций повышенного риска. Этот миротворец стоял ближе к станциям с оружием, явно назначенный для наблюдения за самыми опасными зонами.

Пит взял ещё одно копьё, прицелился, начал бросок. В последний момент он намеренно ослабил хват, позволил копью соскользнуть с пальцев под неправильным углом. Копьё полетело не к мишени, а в сторону, прямо в направлении тяжёлого миротворца.

— Осторожно! — крикнул тренер, но было уже поздно.

Копьё пролетело по дуге и ударило миротворца в грудь. Не сильно, не опасно — тупой наконечник и недостаточная скорость не могли причинить реальный вред. Но контакт был.

Миротворец отшатнулся, больше от неожиданности, чем от силы удара. Копьё отскочило от его брони и упало на пол. В зале на мгновение воцарилась тишина. Все трибуты повернулись, чтобы посмотреть. Остальные миротворцы напряглись, руки потянулись к оружию.

Пит немедленно поднял руки в извиняющемся жесте.

— Прошу прощения! Это была ошибка, рука соскользнула! — его голос был полон искреннего раскаяния и смущения.

Тяжёлый миротворец посмотрел на него через визор. Несколько секунд напряжения. Потом он наклонился, поднял копьё и протянул Питу.

— Будь осторожнее, — голос был модулирован шлемом, звучал механически. — В следующий раз можешь не успеть извиниться.

Пит взял копьё, кивнул несколько раз, на вид явно смущённый. Миротворец вернулся на свою позицию. Тренеры вернулись к работе. Момент прошёл.

Но Пит получил то, что хотел. Контакт длился секунду, может две, но этого было достаточно. Броня была гибкой — он почувствовал, как она немного прогнулась под ударом копья, потом восстановила форму. Не твёрдые пластины, а что-то вроде усиленной ткани или кожи. Возможно, кевларовая основа с керамическими вставками. Прочная, определённо способная остановить нож, а также пулю малого или даже среднего калибра. Но не непробиваемая. Достаточно силы в нужной точке — стык между пластинами, область подмышки, пах, горло — и броня становилась бесполезной.

Вес был существенным. Миротворец двигался медленнее, чем его коллеги в лёгкой экипировке. Компромисс между защитой и мобильностью. В зале тренировок это не имело значения, но в реальной боевой ситуации, особенно в условиях, требующих быстрой реакции, этот вес мог стать недостатком.

Шлем был интересен. Визор полностью закрывал лицо, что означало либо систему внутренней вентиляции, либо миротворец пользовался встроенным в забрало экраном с дополнительной информацией. Вероятно, были какие-то оптические улучшения — может, дополненная реальность, подсветка целей, ночное видение. Но это также означало большую зависимость от электроники. Повреди шлем, и миротворец мгновенно теряет значительную часть своих преимуществ.

Пит вернулся к тренировкам с копьём, на этот раз действуя более осторожно. Его броски улучшились — он позволил себе показать небольшой прогресс, достаточный, чтобы выглядеть учащимся, но не настолько, чтобы казаться угрозой. Тренер был доволен, давал советы, которые Пит послушно принимал.

Но его мысли были далеко от мишеней и техники броска. Он думал о системах. О том, как Капитолий построил свой контроль на множестве взаимосвязанных элементов — архитектура зданий, системы безопасности, вооружённые силы, технологии. Каждый элемент был прочен сам по себе, но все они зависели друг от друга. И в каждой зависимости была потенциальная слабость.

Архитектура Центра подготовки была типична для капитолийских построек — функциональная, но с избыточностью, которая граничила с расточительством. Пит узнал детали, общие для множества построек, в которых он уже успел побывать: высокие потолки для визуального эффекта величия, стеклянные стены для создания иллюзии открытости при фактической изоляции, встроенные системы наблюдения, которые были такой же частью структуры, как несущие балки. Если он понимал эту систему, он мог экстраполировать на другие здания — Дворец президента, Арену управления Игр, даже саму Арену, когда придёт время.

Каждый архитектурный проект следовал алгоритму. Это была математика, замаскированная под искусство. Капитолий любил симметрию, любил повторяющиеся элементы, любил системы, которые выглядели сложными, но на самом деле были предсказуемыми. И предсказуемость была слабостью.

Пит закончил с копьями и перешёл к ножам. Здесь он был намеренно посредственным — некоторые броски попадали, некоторые нет. Он избегал демонстрировать рукопашный бой, знания, которые сидели глубоко в мышечной памяти Джона Уика. Это было его секретное оружие, и он не собирался раскрывать его на глазах у камер и соперников, заставляя их вспоминать его навыки из прошлых Игр.

Вместо этого он наблюдал. Наблюдал, как Бруто демонстрировал грубую силу, но плохую технику при работе с более лёгким оружием. Как Финник был быстр и смертоносен, но полагался на свой трезубец настолько, что без него был бы намного менее эффективен. Как Битти и Уайресс избегали всех станций с оружием, фокусируясь исключительно на технических навыках, что делало их опасными в плане ловушек, но уязвимыми в прямом столкновении.

И всё время он строил карту в своей голове, детальную, точную, карту не просто физического пространства, но и систем контроля, которые делали это пространство тюрьмой. Потому что именно этим оно было. Центр подготовки был такой же тюрьмой, как и Арена, только с более комфортными камерами. Они все были заключёнными, просто некоторые из них ещё не осознали этого. Но понимание системы было первым шагом к её преодолению. Арена была только симптомом. Настоящая болезнь была глубже, в самой структуре Панема, в системах контроля и подавления, которые Капитолий построил и поддерживал

К концу дня Пит был усталым, но удовлетворённым. Он не впечатлил ни одного тренера, не выделился среди других трибутов, не сделал ничего, что привлекло бы особое внимание гейм-мейкеров. Он был посредственным, забываемым, неопасным. Именно таким, каким хотел казаться.

* * *

Комната для стилистов была оазисом эстетики посреди функциональной строгости Центра подготовки — как будто все кремовые оттенки собрались здесь, а мягкое освещение и зеркала, которые, казалось, отражали не только физический облик, но и какую-то идеализированную версию реальности, лишь дополняли весь этот эффект.

Пит и Китнисс сидели в плюшевых креслах, окружённые командой стилистов, которые порхали вокруг них, как экзотические птицы в человеческом обличье. Октавия с её зелёными локонами и татуировкой в виде виноградной лозы, обвивающей шею; Вения с кожей, окрашенной в золотистый оттенок и украшенной блёстками; Флавий с причёской, которая напоминала оранжевое облако, застывшее в невероятной форме. И, конечно, Цинна — единственный из всей команды, кто выглядел почти нормально, его простая чёрная одежда и золотая подводка для глаз были единственными уступками капитолийской моде.

— О, Китнисс, дорогая! — Октавия всплеснула руками, её голос был высоким и восторженным. — Ты выглядишь просто великолепно! Разве она не великолепна? Скажи ей, что она великолепна!

— Великолепна, — послушно подтвердила Вения, кружась вокруг Китнисс и изучая её с профессиональной дотошностью. — Хотя кожа немного суховата. Нужно будет поработать с увлажнением. И брови! Боже, брови нуждаются в коррекции. Но ничего страшного, мы всё исправим!

Китнисс сидела напряжённо, её руки сжимали подлокотники кресла так сильно, что побелели костяшки пальцев. Пит видел, как она старается сохранять вежливое выражение лица, но каждый комментарий о её внешности заставлял её напрягаться ещё больше. Ей никогда не было комфортно сталкиваться с этой частью Игр — превращением в товар, в визуальный образ для потребления массами.

— А твоя победа! — продолжала Октавия, не замечая дискомфорта Китнисс. — С этими ягодами! Это было так драматично! Так романтично! Весь Капитолий не мог говорить ни о чём другом месяцами! Правда, Флавий?

— Абсолютная правда, — Флавий кивал так энергично, что его оранжевое облако волос покачивалось. — Люди плакали! Представляете, плакали! На улицах, в кафе, везде только и разговоров, что о вас двоих. Вы стали легендой!

Пит слушал этот поток восторженной болтовни с лёгкой отстранённостью. Для команды стилистов Игры были шоу, романтической драмой с красивыми костюмами и трогательными моментами. Они не видели — а точнее, не хотели видеть смертей, крови, отчаяния. Для них всё это было абстракцией, историей, которую они помогали рассказать через выбор ткани и цвета губной помады.

— И теперь вы снова здесь! — Вения положила руки на плечи Китнисс, её глаза были влажными от эмоций. — Это так несправедливо, правда? Вы уже выиграли! Вы должны были жить счастливо! Но нет, эти правила Квартальной бойни... — она всхлипнула. — Это просто трагедия!

Трагедия, которую они будут смотреть по телевизору, попивая шампанское, подумал Пит, но не сказал этого вслух. Вместо этого он улыбнулся — мягко, печально.

— Правила есть правила, — сказал он просто. — Мы просто должны сделать всё возможное.

— О, конечно, конечно! — Октавия захлопала в ладоши. — И мы поможем вам выглядеть абсолютно потрясающе! Китнисс снова будет девушкой в огне! Цинна, ты же придумал что-то невероятное, правда?

Цинна, который до этого момента молчал, наблюдая за происходящим с лёгкой улыбкой, наконец заговорил. Его голос был спокойным, лишённым той истерической восторженности, которую демонстрировала остальная команда.

— У меня есть несколько идей для Китнисс, — сказал он, его глаза встретились с её глазами, и в них было понимание, которого не хватало остальным. — Но сначала давайте поговорим о тебе, Пит.

Команда стилистов повернулась к Питу, как синхронизированный механизм. Октавия наклонила голову, изучая его.

— Что же мы сделаем с нашим пекарем? — она постучала пальцем по подбородку. — В прошлый раз ты тоже был в огне, вместе с Китнисс. Это было так эффектно! Может, повторим концепцию? Или...

— Нет, — Пит перебил её, и в его голосе была твёрдость, которая заставила всех замолчать. — Не огонь. Я хочу что-то другое.

Цинна приподнял бровь, заинтересованный.

— Что именно ты имеешь в виду?

Пит на мгновение задумался, подбирая слова. То, что он собирался попросить, было данью уважения прошлому, которое никто в этой комнате не мог понять по-настоящему. Но это было важно для него, способ соединить две части себя — Пита Мелларка и того, кто жил в его воспоминаниях.

— Я хочу костюм, — сказал он медленно, чётко. — Чёрный костюм. Полностью чёрный. Чёрная рубашка, чёрные брюки, чёрный пиджак. Туфли из кожи, тоже чёрные. Ничего яркого, ничего кричащего. Просто... элегантная простота.

Флавий выглядел озадаченным.

— Но... это так обыденно! Где драма? Где зрелищность?

— В простоте и есть драма, — ответил Пит. — Когда все вокруг кричат своими нарядами, тот, кто молчит, выделяется сильнее всего.

Цинна медленно кивнул, и на его лице появилась лёгкая улыбка понимания.

— Интересная философия. Продолжай.

— Аксессуары, — Пит продолжал, визуализируя образ в своей голове. — Часы — классические, с кожаным ремешком. Запонки — простые, серебряные. И ремень... — он сделал паузу, — с бляшкой в форме монеты. Круглая, с рельефным узором.

Вения нахмурилась.

— Монета? Какая монета?

Он быстро накидал эскиз на бумаге. Пит не мог объяснить, что монета должна была напоминать те золотые жетоны из мира Джона Уика, символ принадлежности к определённому братству, к коду, к жизни, которая существовала в тенях. Вместо этого он просто сказал:

— Символ. Удачи, если хотите. Просто... это для меня личное.

Октавия и Флавий переглянулись, явно не будучи убеждёнными его словами. Но Цинна изучал Пита внимательно, и в его взгляде было что-то, что говорило о том, что он видел больше, чем показывал Пит.

— Я понимаю, — сказал Цинна наконец. — Чёрный костюм, минималистичный, но идеально скроенный. Элегантность через простоту. Это может сработать. На самом деле, это может сработать очень хорошо. Особенно в контексте того, что будут носить другие трибуты.

— Но он будет выглядеть так... мрачно, — запротестовала Октавия.

— Он будет выглядеть серьёзно, — поправил Цинна. — Уверенно. Как человек, который знает, кто он есть, и не нуждается в кричащих нарядах, чтобы доказать это. — он повернулся к Питу. — Ты уверен в этом выборе? Это будет радикально отличаться от образа, который мы создали для тебя в прошлом году.

— Уверен, — ответил Пит без колебаний.

Цинна кивнул.

— Тогда мы сделаем это. Чёрный костюм для пекаря, который больше не хочет быть мальчиком в огне. — он посмотрел на свою команду. — Октавия, Вения, Флавий — у нас есть работа. Начинайте снимать мерки с Пита. Я хочу, чтобы этот костюм сидел идеально. Каждый шов, каждая линия должны быть безупречны.

Команда стилистов, всё ещё явно сомневающаяся, но подчиняющаяся видению Цинны, начала свою работу. Измерительные ленты появились из ниоткуда, начались записи размеров, обсуждение тканей и кроя. Пит стоял спокойно, позволяя им работать, его мысли были далеко.

Костюм был больше, чем просто одеждой. Это было заявление. В мире Джона Уика чёрный костюм был униформой профессионала, символом принадлежности к определённому миру, где правила были чёткими, а последствия — абсолютными. Надевая этот костюм, Пит не просто чтил память о прошлой жизни. Он принимал решение о том, кем он будет на этих Играх. Не напуганным мальчиком. Не романтическим героем. Профессионалом.

Пока команда работала над ним, Цинна переключился на Китнисс, обсуждая её костюм более приглушёнными тонами. Пит слышал обрывки разговора — что-то о трансформации, о символизме, о том, как превратить девушку в огне во что-то ещё более мощное. Китнисс слушала с большим интересом, чем проявляла к восторгам команды стилистов, её доверие к Цинне было очевидным.

Когда мерки были сняты, и команда стилистов унеслась обсуждать ткани и детали, оставив Пита, Китнисс и Цинну наедине, атмосфера в комнате изменилась. Стала более серьёзной, более реальной.

Цинна сел напротив них, скрестив ноги, его пальцы сплелись в задумчивом жесте.

— Вам нужно понять кое-что важное о церемонии открытия, — начал он, и в его голосе не было той лёгкости, которую он демонстрировал перед своей командой. — Это не просто шанс произвести впечатление на спонсоров, хотя это тоже важно. Это ваша возможность установить, кем вы будете на этих Играх. Какую роль вы будете играть в нарративе, который Капитолий создаёт.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Китнисс.

Цинна наклонился вперёд, его голос понизился.

— Капитолий ожидает от вас определённого поведения. Они хотят видеть романтическую пару, трагически разделённую обстоятельствами. Они хотят слёз, отчаяния, может быть, даже драмы между вами. Это хорошая история для них, понимаете? Любовь против судьбы.

— Но это не то, кем мы являемся, — сказал Пит тихо.

— Нет, — согласился Цинна. — Или, по крайней мере, это не всё, кем вы являетесь. И вот здесь становится сложно. Вы должны дать им достаточно того, что они хотят, чтобы не вызвать подозрений. Но вы также должны показать силу, достоинство, контроль. Не мельтешите. Не паникуйте. Держитесь с той уверенностью, которая говорит: мы знаем, что мы делаем.

Он сделал паузу, выбирая следующие слова осторожно.

— И ещё одна вещь. На этих Играх вам понадобятся союзники. Больше, чем в прошлый раз. Эти трибуты — профессионалы, победители. Многие из них опасны. Но некоторые из них также... понимают ситуацию лучше, чем кажется.

— О ком ты говоришь? — спросила Китнисс, её глаза сузились.

Цинна покачал головой.

— Я не могу быть более конкретным. Но обращайте внимание на детали. Не все, кто кажется вашим врагом, действительно им является. Но и не все, кто предлагает дружбу, делает это искренне. — он посмотрел на них обоих внимательно. — Доверяйте своим инстинктам. Особенно ты, Пит. Я видел, как ты наблюдаешь за людьми, как анализируешь. Используй это.

Пит почувствовал холодок по спине. Цинна знал. Может, не всю правду, не о Джоне Уике, не о воспоминаниях другой жизни. Но он знал, что Пит был большим, чем казался. И вместо того, чтобы бояться этого, Цинна, казалось, считал это преимуществом.

— На церемонии, — продолжал Цинна, — вы будете представлены перед всем Панемом. Миллионы глаз будут на вас. Это пугающе, я знаю. Но это также ваша власть. Вы контролируете то, что они видят. Ваше выражение лица, ваша осанка, то, как вы держите друг друга или стоите отдельно — всё это посылает сообщение.

— Какое сообщение мы должны послать? — спросил Пит.

Цинна улыбнулся — медленно, почти печально.

— Что вы не сломлены. Что вы всё ещё здесь, всё ещё сильны, всё ещё вместе. Капитолий хочет видеть жертв. Покажите им выживших.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые от значения. Китнисс кивнула медленно, её челюсть сжалась в той решительности, которую Пит так хорошо знал. Она понимала. Они оба понимали.

— Ещё один совет, — Цинна встал, готовясь уйти. — Президент Сноу будет наблюдать. Очень внимательно. Он ищет признаки... мятежа. Неповиновения. Чего угодно, что он мог бы интерпретировать как угрозу. Будьте осторожны с тем, что вы говорите и делаете в публичных местах. Всегда помните: вы под наблюдением.

— Мы помним, — сказал Пит.

Цинна остановился у двери, обернулся.

— И последнее. Арена в этом году будет... особенной. Гейм-мейкеры хотят создать что-то незабываемое. Будьте готовы к неожиданностям. К вещам, которые не следуют обычной логике Игр. — его глаза были серьёзными. — Адаптируйтесь. Выживайте. И помните: вы сильнее, чем они думают.

Он ушёл, оставив их в тишине комнаты для стилистов, окружённых зеркалами, которые отражали их лица снова и снова, создавая бесконечную галерею версий себя.

Китнисс повернулась к Питу.

— Ты правда думаешь, что мы можем это сделать? Найти союзников, выжить, всё это?

— Мы должны, — сказал он просто. — Потому что альтернатива неприемлема.

Чёрный костюм был только началом, которое принесет что-то новое в этот мир. То, что может разрушить его до основания — или же излечить, как скальпель в руках умелого хирурга.

Больше глав и интересных историй на https://boosty.to/stonegriffin. Графика обновлений на этом ресурсе это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, и выложена полностью : )

Концертный зал Капитолия был архитектурным чудом, спроектированным для того, чтобы внушать благоговение и подчёркивать ничтожность индивида перед величием государства. Пит входил через боковой вход, предназначенный для трибутов, и не мог не оценить масштаб — потолок терялся где-то в высоте, украшенный фресками, изображающими триумф Капитолия над восстанием, стены были облицованы мрамором с золотыми прожилками, а центральная люстра представляла собой конструкцию из тысяч кристаллов, которая, вероятно, весила больше, чем все имущество среднестатистической семьи из Двенадцатого дистрикта.

Его чёрный костюм, творение Цинны, сидел идеально — каждый шов был на своём месте, ткань двигалась с ним как вторая кожа. Рубашка была из матового шёлка, отражающего свет лишь слегка, туфли из мягкой кожи не издавали ни звука на мраморном полу. Часы на запястье — классические, с минималистичным циферблатом — отсчитывали время до начала церемонии. Запонки были простыми серебряными дисками, но именно в этой простоте была элегантность. А ремень... Цинна превзошёл себя с ремнём. Бляшка действительно была в форме монеты, круглая, с рельефным узором, который напоминал те золотые жетоны из воспоминаний Джона Уика. Никто в Капитолии не мог знать истинное значение этого символа, но для Пита это была связь, якорь к той части себя, которую он держал скрытой.

Рядом с ним Китнисс была воплощением огня и бунта в платье, которое Цинна создал как продолжение её образа. Тёмно-красная ткань с вкраплениями золота и оранжевого, создающими иллюзию тлеющих углей, платье облегало её фигуру, но не сковывало движений. Её волосы были уложены в сложную косу, переплетённую с чёрными и красными лентами. Она выглядела как богиня мести, как огонь, который отказывался гаснуть, несмотря на все попытки его задушить.

Зал заполнялся медленно, методично. Сначала вошли трибуты — каждая пара из своего дистрикта, все в костюмах, созданных их стилистами для максимального визуального эффекта. Кашмир и Глосс из Первого были одеты в серебро и бриллианты, буквально усыпанные драгоценностями так, что они сверкали при каждом движении, как ходячие витрины ювелирного магазина. Трибуты из Второго выбрали более милитаристский стиль — тёмные костюмы с элементами брони, металлическими накладками на плечах и поясах, создающими образ воинов, готовых к бою. Финник был в костюме цвета морской волны, который подчёркивал его бронзовую кожу и зелёные глаза, рядом с ним крошечная Мэгс в простом голубом платье выглядела почти как ребёнок рядом с его величественностью.

Битти и Уайресс были одеты как техники будущего — их костюмы были покрыты светящимися схемами и проводами, которые мигали и пульсировали в такт какому-то внутреннему ритму, создавая завораживающий эффект. Джоанна, верная своему стилю отказа от условностей, была в простом чёрном платье без украшений, почти траурном, что само по себе было заявлением. Остальные трибуты представляли спектр от экстравагантного до практичного, каждый стилист пытался выделить своих подопечных в этом море конкурирующих визуальных образов.

За трибутами потянулась элита Капитолия — волна цвета, блеска и эксцентричности. Женщины в платьях, которые, казалось, игнорировали законы физики, парили на невозможно высоких каблуках, их причёски были архитектурными сооружениями, украшенными перьями, драгоценностями, даже живыми цветами и бабочками. Мужчины не отставали — костюмы всех цветов радуги и некоторых, которые, вероятно, не существовали в природе, лица, модифицированные татуировками, имплантатами, хирургическими вмешательствами, которые делали их похожими на экзотических существ из фантастических миров.

Они заполняли ряды кресел — мягких, бархатных, каждое, вероятно, стоившее месячный заработок семьи из дистриктов — смеясь, перешёптываясь, указывая на трибутов и комментируя их наряды, их внешность, их шансы на выживание, словно это был модный показ, а не прелюдия к массовому убийству.

Трибутам были отведены специальные места в первых рядах — не смешанные с публикой, отдельная секция, которая была одновременно почётной и изолирующей. Пит сел рядом с Китнисс, чувствуя на себе вес бесчисленных взглядов. Камеры были повсюду, конечно, огромные профессиональные установки на рельсах, более мелкие, летающие дроны, которые беззвучно парили над залом, захватывая каждый угол, каждое лицо.

Свет в зале начал тускнеть, разговоры стихли до ожидающего гула. Прожектора зажглись, направляясь на центральную сцену, где появился Цезарь Фликерман в костюме, который мог бы ослепить даже при выключенном свете — ярко-синий с золотыми звёздами, волосы уложены в невероятную конструкцию, которая добавляла ему сантиметров десять роста. Его улыбка была ослепительной, профессиональной, отработанной до совершенства за годы ведения этого шоу смерти.

— Леди и джентльмены! Граждане Капитолия! Дорогие зрители по всему Панему! — его голос, усиленный микрофонами, заполнил зал, отразившись от высоких потолков и создав эффект божественного присутствия. — Добро пожаловать на церемонию открытия Семьдесят пятых Голодных игр! Третьей Квартальной бойни!

Зал взорвался аплодисментами, криками, свистом. Пит сидел неподвижно, его лицо было спокойным, выражение контролируемым. Рядом Китнисс тоже держалась с достоинством, её спина была прямой, подбородок поднят. Они следовали совету Цинны — показывали силу, не мельтешили, не демонстрировали страх.

Когда шум утих, музыка сменилась на более торжественную, и из боковых дверей появилась процессия — советники, гейм-мейкеры, высокопоставленные чиновники Капитолия, все в своих официальных регалиях. Они заняли места на возвышении за сценой, создав живую стену власти и авторитета.

И наконец, последним появился президент Сноу. Зал встал как один, аплодисменты были оглушительными, но в них было что-то механическое, обязательное, словно это был рефлекс, а не искренняя эмоция. Сноу медленно прошёл к подиуму в центре сцены, его белый костюм был безупречен, роза в петлице свежа и кроваво-красна. Он не улыбался, его лицо было маской величественной серьёзности.

Он поднял руку, и зал мгновенно затих, даже аплодисменты умерли, словно их отрезали ножом. Власть Сноу была абсолютной, и он даже не пытался скрывать этого.

— Граждане Панема, — начал он голосом, который был тихим, но каждое слово доносилось до каждого уголка огромного зала. — Семьдесят пять лет назад наша великая нация столкнулась с величайшим испытанием в своей истории. Мятежники восстали против порядка, который обеспечивал их процветание, против мудрого руководства, которое защищало их от хаоса. Восстание было подавлено, но его уроки не должны быть забыты.

Пит слушал, анализируя каждое слово, каждую паузу. Это была не просто речь — из раза в раз повторялась идеологическая декларация, переписывание истории, где Капитолий был благодетелем, а дистрикты — неблагодарными детьми, которых нужно было наказать за их дерзость.

— Голодные игры, — продолжал Сноу, — служат вечным напоминанием о цене неповиновения и символом нашего единства. Каждый год дистрикты посылают своих представителей, и эти молодые люди демонстрируют храбрость, стойкость, жертвенность. Они напоминают нам, что выживание требует дисциплины, что процветание возможно только под мудрым руководством.

Его глаза скользнули по трибутам, и Пит почувствовал, как взгляд Сноу задержался на нём и Китнисс чуть дольше, чем на других. Сообщение было ясным — мы помним ваше неповиновение, и эти Игры — ваше наказание.

— Квартальные бойни особенны, — голос Сноу стал тверже. — Они напоминают нам, что никто не стоит выше закона. Даже победители прошлых лет должны быть готовы снова служить, снова доказывать свою ценность. В этом году вы увидите борьбу легенд, столкновение тех, кто уже доказал свою силу. Пусть эти Игры станут уроком для всех: гордость предшествует падению, и только смирение перед волей Панема гарантирует выживание.

Он сделал паузу, позволяя словам осесть, потом продолжил более мягким тоном:

— Но мы также помним, что эти Игры — не только наказание. Они праздник человеческого духа, демонстрация того, на что способны люди, когда сталкиваются с невозможным. Поэтому я призываю вас, граждане Капитолия, поддерживать наших трибутов. Они герои, каждый из них, и их жертва не будет забыта.

Зал снова взорвался аплодисментами. Сноу кивнул, принимая овацию как должное, потом повернулся и медленно покинул сцену, его свита последовала за ним. Атмосфера в зале изменилась мгновенно — торжественность сменилась предвкушением развлечения.

Цезарь Фликерман вернулся в центр внимания, его улыбка стала ещё шире, если это было возможно.

— Что ж, после таких вдохновляющих слов нашего президента, давайте же познакомимся поближе с нашими невероятными трибутами! — он сделал широкий жест рукой, и декорации сцены изменились — появились два удобных кресла, маленький столик между ними, вся атмосфера преобразилась из официальной церемонии в уютное ток-шоу. — Я буду вызывать пары по очереди, и мы проведём несколько минут, узнавая их истории, их мысли, их надежды. Итак, начнём с Первого дистрикта! Великолепные Кашмир и Глосс, прошу на сцену!

Карьеры из Первого поднялись и направились к сцене под аплодисменты и крики поддержки. Они двигались с уверенностью людей, которые всю жизнь готовились к этому моменту. Сели в кресла, их драгоценности сверкали в свете прожекторов.

— Как же вы прекрасно выглядите! — Цезарь обнял их обоих. — Как вы себя чувствуете, возвращаясь на Игры?

— Честно? — Кашмир улыбнулся, демонстрируя идеально белые зубы. — Взволнован. Я выиграл свои Игры семь лет назад, и с тех пор каждый день тренировался, поддерживал форму. Это шанс снова доказать, что Первый дистрикт производит лучших бойцов Панема.

— А ты, Глосс?

— Я согласна с братом, — она откинула волосы через плечо, жест, который был явно отработан перед зеркалом. — Мы карьеры. Это то, для чего мы были созданы. И я уверена, что один из нас вернётся домой победителем.

Зал ревел одобрение. Цезарь задавал ещё несколько вопросов — об их стратегии, о том, что они планируют делать на арене, — и карьеры отвечали с той бравадой, которой от них ожидали. Когда их время закончилось, они покинули сцену под овации.

Следующими были трибуты из Второго. Их интервью было похожим — уверенность, сила, обещания доминирования. Бруто даже продемонстрировал свои мышцы, что вызвало визг восхищения у женской части аудитории.

Битти и Уайресс были полной противоположностью. Их интервью было более сдержанным, они говорили о стратегии, об использовании интеллекта над грубой силой. Цезарь пытался вытянуть из них эмоции, но они оставались сфокусированными на технических аспектах, что было менее зрелищно, но по-своему — для тех, кто был знаком с нюансами их идей — впечатляюще.

Когда настала очередь Финника, атмосфера в зале изменилась. Он поднялся на сцену один — Мэгс была слишком стара и слаба, чтобы участвовать в интервью — и зал буквально задохнулся. Финник Одэйр был воплощением очарования, и он знал, как использовать это.

— Финник! — Цезарь обнял его. — Самый молодой победитель в истории! Как ты себя чувствуешь?

Финник сел, закинув ногу на ногу, его поза была расслабленной, почти ленивой.

— Честно, Цезарь? — он улыбнулся той улыбкой, которая заставляла сердца биться быстрее. — Немного грустно. Я имею в виду, я уже выиграл один раз. Думал, что заслужил отдых. Но если Капитолий решил, что мне нужно развлечь их снова... — он пожал плечами, — ...кто я такой, чтобы отказать?

Зал смеялся, но в смехе было что-то истерическое. Финник флиртовал с опасностью, его слова балансировали на грани между шуткой и критикой.

— И ты уверен, что можешь выиграть снова?

— Уверен? — Финник наклонился вперёд, его зелёные глаза смотрели прямо в камеру. — Давайте просто скажем, что у меня есть преимущества, о которых другие даже не догадываются. — он подмигнул, и зал взорвался криками.

Когда пришла очередь Джоанны, она вышла на сцену с выражением лица, которое говорило, что она предпочла бы находиться где угодно, только не здесь. Села в кресло, скрестив руки на груди, её язык тела кричал о недовольстве.

— Джоанна, — Цезарь попытался начать с энтузиазмом, но даже его профессионализм дал трещину перед её откровенной враждебностью. — Расскажи нам, как ты себя чувствуешь.

— Как я себя чувствую? — она посмотрела на него, потом на зал. — Я чувствую, что это несправедливо. Мы уже выиграли. Мы уже прошли через ад. Мы доказали, что достойны жить. И теперь вы заставляете нас делать это снова? За что? Для развлечения?

Зал затих. Это была откровенная критика, что-то, что редко звучало публично.

Цезарь быстро вмешался, его голос стал сочувствующим:

— Я понимаю, это должно быть очень тяжело...

— Тяжело? — Джоанна усмехнулась. — Это не тяжело, Цезарь. Это жестоко. Но что я могу поделать? Я пойду туда, я буду сражаться, и, возможно, я даже выиграю снова. Потому что у меня нет выбора.

Её время закончилось в напряжённой тишине, аплодисменты были приглушёнными, неуверенными. Пит понимал, что она делала — давила на жалость, пыталась заставить аудиторию увидеть несправедливость системы. Это была опасная игра, но у Джоанны, видимо, уже не было ничего, что она боялась потерять.

Интервью продолжались — каждая пара трибутов выходила, отвечала на вопросы Цезаря, пыталась завоевать спонсоров и публику. Некоторые были уверенными, некоторые испуганными, некоторые играли на эмоциях, другие пытались продемонстрировать навыки и силу. Каждый искал свой подход, свой способ выделиться в этом соревновании за выживание.

И наконец, после того как все остальные дистрикты прошли, Цезарь повернулся к последней паре с выражением, которое было смесью восторга и предвкушения.

— И наконец, — его голос зазвучал особенно торжественно, — пара, которую вы все ждали! Звёзды Семьдесят четвёртых Игр! Влюблённые, которые бросили вызов судьбе и выиграли вместе! Из Двенадцатого дистрикта — Китнисс Эвердин и Пит Мелларк!

Зал взорвался аплодисментами, криками, свистом. Пит встал, предложил руку Китнисс. Она взяла её, и вместе они направились к сцене, под лавину внимания, ожиданий и любопытства всего Панема.

* * *

Свет прожекторов был ослепляющим, но Пит научился не щуриться, не показывать дискомфорт. Он сел в кресло, которое было удивительно удобным для мебели, предназначенной для публичных казней в замедленной съёмке, и ощутил, как Китнисс устроилась рядом, а её рука нашла его ладонь почти автоматически. Это был жест, отработанный за недели публичных выступлений, но в нём всё ещё оставалось что-то настоящее — взаимная поддержка двух людей, неравнодушных друг другу, перед лицом общей беды.

Цезарь Фликерман сидел напротив, его костюм со звёздами отражал свет так, что казалось, будто он сам излучает сияние. Его улыбка была профессиональной, но в глазах мелькало что-то похожее на искреннюю заинтересованность. Из всех ведущих, которых Пит встречал в Капитолии, Цезарь был единственным, кто, казалось, действительно видел в трибутах людей, а не просто развлекательный контент.

— Итак, Китнисс, Пит, — начал Цезарь, наклоняясь вперёд с той интимностью, которая заставляла зрителей чувствовать себя частью приватного разговора, — давайте начнём с вашего Тура победителей. Вы проехали через все дистрикты, встретились с бесчисленным количеством людей. Что было самым запоминающимся?

Китнисс на мгновение замешкалась, и Пит почувствовал, как напряглась её рука в его ладони. Он слегка сжал в ответ, давая ей момент собраться с мыслями, прежде чем ответить сам.

— Честно говоря, Цезарь, самым запоминающимся было увидеть разнообразие, — его голос был спокойным, размеренным. — Каждый дистрикт настолько уникален. В Четвёртом мы впервые в жизни видели океан — эта бескрайность воды, запах соли в воздухе. В Одиннадцатом — эти огромные поля, настолько большие, что горизонт теряется где-то вдали. Мы из Двенадцатого, знаете, наш мир довольно... ограничен. Угольные шахты, леса вокруг. Увидеть, как живут другие, как они работают — это было образовательно.

Цезарь кивнул, явно довольный ответом, который был достаточно искренним, чтобы звучать правдиво, но достаточно нейтральным, чтобы не вызывать проблем.

— А ты, Китнисс? Что тебя впечатлило больше всего?

Китнисс немного расслабилась, её голос стал увереннее:

— Люди, — сказала она просто. — В каждом дистрикте люди были такими... гостеприимными. Несмотря на то, что мы были чужаками, они делились с нами своими историями, своими традициями. В Седьмом нас учили различать породы деревьев по запаху, в Десятом показывали, как ухаживать за скотом. Это было так не похоже на то, что мы знали дома.

— Замечательно, — Цезарь улыбнулся той улыбкой, которая говорила, что он знает, что они говорят не всю правду, но ценит их такт. — Но давайте поговорим о моменте, который, я уверен, был особенно эмоциональным для вас обоих. Одиннадцатый дистрикт. Встреча с семьёй Руты.

Зал притих. Это была именно та тема, которую Пит надеялся избежать, но знал, что она неизбежна. Рута стала символом, её смерть на прошлогодней арене, когда она закрыла собой Китнисс, была одним из самых эмоциональных моментов Игр.

Китнисс прикусила губу, и Пит видел, как в её глазах заблестели слёзы. Это не было игрой — воспоминание о Руте всё ещё причиняло ей боль.

— Это было... тяжело, — призналась она тихо. — Рута была такой маленькой, такой доброй. Встретиться с её семьёй, увидеть их лица... — голос сорвался.

Пит подхватил нить разговора, давая ей момент восстановиться:

— Её родители приняли нас с таким достоинством, — сказал он, и это была правда. — Они не винили нас. Они даже поблагодарили за то, что мы помним их дочь, что она не была просто... числом. Они рассказывали нам о ней, о том, какой она была дома, о её любви к пению, к цветам. Это было честью — узнать её не как трибута, а как человека.

Цезарь кивнул медленно, его лицо было серьёзным, сочувствующим.

— Это, должно быть, было невероятно трудно для вас обоих. Нести эту память, эту ответственность.

— Мы несём память о каждом, кто был на той арене, — тихо сказала Китнисс, восстановив контроль над голосом. — Не только о Руте. О всех. Это единственное, что мы можем сделать для них теперь.

Зал был в абсолютной тишине, только где-то в глубине рядов слышались всхлипывания. Капитолийцы любили эмоциональные моменты, и Китнисс, даже не пытаясь специально, дала им именно то, что они хотели.

Цезарь дал паузе растянуться, позволяя моменту осесть, прежде чем мастерски сменить тон на что-то более лёгкое, но не менее важное:

— Давайте поговорим о чём-то более радостном, — его улыбка вернулась, тёплая и ободряющая. — О ваших отношениях. Весь Панем наблюдал, как ваша история любви развивалась на арене. И после вашей победы мы все надеялись на продолжение. Так вот, расскажите нам — слухи о свадьбе правдивы?

Китнисс покраснела — действительно покраснела, что было редкостью для неё — и Пит увидел возможность. Это был момент, который они репетировали с Хэймитчем, сценарий, который должен был вызвать максимальное сопереживание.

— Мы... да, мы планировали, — начала Китнисс, и в её голосе была такая уязвимость, что даже Пит почти поверил в искренность момента. — После Тура, когда мы вернулись домой, мы думали, что наконец-то можем начать нормальную жизнь. Мы обсуждали детали — где проводить церемонию, кого пригласить. Прим была так взволнована, она даже начала рисовать эскизы платья.

— И затем пришло объявление о Квартальной бойне, — Цезарь закончил за неё, его голос был полон сочувствия.

— Да, — Китнисс кивнула, и слёзы, которые она сдерживала, наконец скатились по её щекам. — Мы думали, что всё закончилось. Что мы в безопасности. Что можем просто... жить. Планировать будущее вместе. И затем...

Она не закончила, не нужно было. Зал был погружён в сочувствующую тишину, многие зрители открыто плакали. Даже Цезарь, профессионал до мозга костей, выглядел растроганным, его глаза блестели.

Пит обнял Китнисс за плечи, притянув её ближе, и это было единственным утешением, которое он мог предложить в этот момент. Его собственное лицо было серьёзным, контролируемым, но в глазах мелькала боль, которую не нужно было играть — она была настоящей, только не совсем по тем причинам, которые предполагала аудитория.

— Это так несправедливо, — наконец сказал Цезарь, и в его голосе была искренность, которая пробивалась сквозь профессиональную маску. — Вы двое заслужили счастье. Вы прошли через ад и выжили вместе. И теперь вас заставляют вернуться туда...

Он не закончил мысль, оставив её висеть в воздухе. Это был опасный момент — критика Игр, даже завуалированная, была рискованной. Но Цезарь был мастером балансирования на этой грани, зная, когда можно позволить себе момент человечности в рамках жёстко контролируемого шоу.

Пит решил, что пора перехватить инициативу, не позволить разговору скатиться в территорию, которая могла привлечь нежелательное внимание Сноу:

— Мы понимаем наш долг перед Панемом, — сказал он ровно, и это было правильное заявление, достаточно лояльное, чтобы не вызвать подозрений. — Правила есть правила, Квартальные бойни всегда были особенными. Мы примем то, что придёт, вместе. Как и всегда.

Китнисс посмотрела на него, и в её глазах было понимание. Она выпрямилась, вытерла слёзы, и когда заговорила снова, в её голосе была сталь:

— Пит прав. Мы справимся. Мы должны верить в это. — она сделала паузу, потом посмотрела на Цезаря с выражением, которое было смесью надежды и отчаяния. — Но, прежде чем... прежде чем что-либо случится, я хотела бы показать кое-что. Цинна создал для меня особенное платье сегодня, и я думаю... я думаю, люди должны увидеть его. Могу я встать?

Цезарь выглядел удивлённым, но заинтригованным:

— Конечно, дорогая. Покажи нам.

Китнисс поднялась, и Пит тоже встал, отступая немного, чтобы дать ей пространство. Она стояла в центре сцены, под прожекторами, её тёмно-красное платье мерцало в свете. Потом она начала медленно вращаться, и произошло что-то невероятное.

Из складок платья начали вырываться искры — не настоящий огонь, но светящиеся частицы, которые Цинна каким-то образом встроил в ткань. Они окружали Китнисс облаком золотого и оранжевого света, создавая эффект живого пламени, танцующего вокруг её тела. Зал ахнул в восхищении, но это было только начало.

По мере того, как она продолжала вращаться, искры становились ярче, интенсивнее, и вдруг — словно по волшебству — красная ткань начала меняться. Цвет трансформировался, тёмные оттенки исчезали, заменяясь белизной, чистой и ослепительной. За несколько секунд платье полностью изменилось — из огненного наряда девушки-мятежницы оно превратилось в нечто совершенно иное.

Когда Китнисс остановилась, она стояла в подвенечном платье. Идеально белом, с длинным шлейфом, который развевался вокруг неё как облако, с кружевными деталями, которые мерцали последними следами искр. Это была трансформация из огня в надежду, из войны в мир, из выживания в будущее, которое им больше не было суждено иметь.

Зал взорвался. Люди встали, аплодировали, кричали, плакали. Эмоциональный эффект был мгновенным и абсолютным. Даже Пит, который знал о трюке Цинны, был впечатлён исполнением. Это была не просто демонстрация технического мастерства — это было художественное заявление, символ того, что Капитолий отнимал у них.

Цезарь стоял рядом с Китнисс, его лицо отражало изумление всего зала:

— Это... это невероятно! Цинна превзошёл себя! Китнисс, ты выглядишь как... как невеста, которая никогда не дойдёт до алтаря.

Последние слова прозвучали с такой грустью, что вызвали новую волну рыданий в зале. Китнисс медленно повернулась к Питу, и их глаза встретились. В этот момент не нужно было ничего говорить — образ говорил за них. Подвенечное платье, которое она никогда не наденет на настоящей свадьбе, жених в чёрном костюме, который больше походил на траурный наряд, чем на праздничный.

Пит подошёл к ней, взял её руки в свои. Это не было в сценарии, это был импульс, момент искренности среди всей постановки. Он наклонился и поцеловал её в лоб — нежно, почти целомудренно, но с такой глубиной чувства, что даже самые циничные зрители в зале почувствовали укол в сердце.

— Ты прекрасна, — прошептал он достаточно громко, чтобы микрофоны уловили.

Китнисс прижалась к нему, и они стояли так несколько секунд, окружённые светом прожекторов и эмоциями тысяч зрителей, два человека, которые должны были начать новую жизнь вместе, но вместо этого готовились к тому, что один из них или оба не переживут следующие несколько недель.

Цезарь дал моменту растянуться, профессионально понимая, когда нужно просто молчать и позволить образу говорить самому за себя. Когда он наконец заговорил снова, его голос был хриплым от эмоций:

— Китнисс, Пит, — он подошёл к ним, положил руки на их плечи, — вы подарили нам нечто особенное сегодня. Не просто красивое платье или трогательный момент, но напоминание о том, что даже перед лицом невозможного, любовь остаётся. Надежда остаётся.

Он повернулся к камерам, его профессионализм вернулся, но в глазах всё ещё блестели слёзы:

— Леди и джентльмены, давайте поаплодируем Китнисс Эвердин и Питу Мелларку! Девушке в огне, которая стала невестой, и пекарю, который стал её защитником! Пусть удача будет на их стороне на грядущих Играх!

Зал взорвался овацией, звук был оглушительным, почти физическим в своей интенсивности. Пит и Китнисс стояли на сцене, держась за руки, принимая аплодисменты, зная, что где-то в глубине своего дворца президент Сноу наблюдает за этим моментом с холодной яростью человека, который видит, как его контроль над ситуацией ускользает сквозь пальцы.

Они вернулись к своим местам под продолжающиеся аплодисменты, и Пит чувствовал, как адреналин медленно отступает, оставляя после себя усталость и осознание того, что они только что сыграли свою самую опасную карту. Цинна создал не просто костюм — он создал символ, и символы были опасны в мире, где Капитолий хотел контролировать каждый нарратив.

Но это был необходимый риск. Потому что, если они собирались выживать на арене, им нужна была поддержка не просто спонсоров, но всего Панема. Им нужна была любовь масс, настолько сильная, что Сноу не мог бы просто стереть их, не вызвав реакцию, которую даже он не смог бы контролировать.

Церемония продолжалась ещё некоторое время — заключительные слова Цезаря, гимн Панема, медленный выход трибутов и гостей из зала. Но Пит знал, что настоящая работа вечера была сделана. Образ создан, послание отправлено. Теперь оставалось только ждат. И готовиться к тому, что Сноу предпримет в ответ.

Больше глав и интересных историй на https://boosty.to/stonegriffin. Графика обновлений на этом ресурсе это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, и выложена полностью : )

Завершение церемонии было вихрем движения, света и шума, который превратил следующий час в размытое пятно впечатлений. После того как интервью закончилось и трибуты начали покидать зал, элита Капитолия устремилась к ним, как голодная стая, жаждущая прикоснуться к знаменитостям, получить автограф, сделать селфи с теми, кого они скоро будут смотреть умирающими на экранах своих телевизоров. Пит улыбался, пожимал руки, принимал комплименты о своём костюме (который вызывал удивление и восхищение своей строгой элегантностью среди моря экстравагантности), в то время как Китнисс рядом была буквально осаждена женщинами, которые хотели потрогать её подвенечное платье, погладить ткань, словно прикосновение могло передать им немного той магии трансформации, которую они видели на сцене.

Спонсоры были особенно настойчивы. Толстые мужчины с золотыми украшениями, источающие запах дорогих духов и самодовольства, уверяли Пита, что они будут щедро его поддерживать. Женщины с модифицированными лицами и немигающими глазами хватали Китнисс за руки, обещая отправить ей всё, что нужно — воду, еду, лекарства, оружие. Всё, конечно, за правильную цену, и Пит знал, что Хэймитч будет тем, кто будет торговаться, манипулировать, извлекать каждую каплю поддержки из этих людей, которые видели выживание других как инвестицию в свои развлечения.

Эффи порхала вокруг них, её голос был высоким от волнения и стресса, направляя их через толпу, защищая от самых назойливых поклонников, напоминая о необходимости соблюдать график. Цинна появился на мгновение, его глаза встретились с глазами Пита, и в них было молчаливое сообщение — хорошая работа, но будьте осторожны. Потом он растворился в толпе, уводя свою команду стилистов, которые принимали поздравления за свою работу.

Наконец, после того что казалось вечностью, их провели к выходу, где ждали машины. Пит помог Китнисс в машину, стараясь не наступить на длинный шлейф её платья, и скользнул следом. Хэймитч уже сидел там, с фляжкой в руке, его лицо было усталым и циничным.

— Хорошее шоу, детки, — сказал он, отпивая. — Вы заставили половину Капитолия рыдать. Это должно стоить нам как минимум дюжины хороших спонсоров.

— Мне не нравится это, — пробормотала Китнисс, пытаясь устроиться поудобнее в объёмном платье, которое занимало почти всё заднее сиденье. — Чувствую себя как товар на продажу.

— Потому что ты и есть товар на продажу, дорогая, — Хэймитч был безжалостно честен. — Мы все товар. Разница в том, насколько высоко мы можем поднять цену.

Машина тронулась, отрываясь от бордюра и вливаясь в поток транспорта, который вёз различных гостей и участников церемонии обратно к их местам проживания. Пит смотрел в окно на сверкающие огни Капитолия, город, который никогда не спал, который пульсировал жизнью и энергией, выкачанными из дистриктов. Где-то там, в одном из этих ярких зданий, Сноу сидел и планировал, как справиться с проблемой, которую представляли Пит и Китнисс. Это было не параноей — это была реальность.

Они прибыли в Трибутарный центр через двадцать минут, машина въехала в подземный гараж, минуя толпы любопытных, которые собрались у главного входа. Лифт доставил их на двенадцатый этаж быстро и бесшумно, и Пит уже предвкушал возможность снять этот костюм, каким бы идеально сидящим он ни был, и просто лечь, закрыть глаза, хотя бы на несколько часов забыть о том, что ждёт их завтра.

Двери лифта открылись на их этаже, и они вышли, Китнисс всё ещё борясь со своим шлейфом, Хэймитч бормоча что-то о необходимости выпить как следует после этого цирка. Но прежде чем двери успели закрыться за ними, голос окликнул их:

— Придержите лифт!

Пит автоматически сунул руку между закрывающимися дверями, и они послушно отъехали обратно. В кабину вошла Джоанна Мейсон, всё ещё в своём траурном чёрном платье, её короткие волосы были растрёпаны, как будто она провела руками по ним множество раз, и на её лице была та характерная смесь раздражения и насмешки, которая, казалось, была её естественным выражением.

— О, компания из Двенадцатого, — она оперлась на стену лифта, изучая их с откровенным любопытством. — Какое совпадение. Или судьба. Или просто чёртов лифт, который работает только один из трёх.

— Джоанна, — Хэймитч кивнул ей с лёгким признанием одного циника другому.

— Хэймитч, — она ответила тем же тоном, потом её глаза переместились на Пита, и что-то в её взгляде изменилось, стало более хищным, игривым. — А вот и жених в траурном. Серьёзно, пекарь, кто выбирает чёрный костюм на церемонию открытия Игр? Ты что, уже планируешь свои похороны?

Пит пожал плечами, не поддаваясь на провокацию:

— Простота имеет свою элегантность.

— Элегантность, — она повторила, явно наслаждаясь словом. — Ну, не могу спорить, ты выглядишь чертовски хорошо. Хотя, должна признать, я ожидала, что ты снова будешь в огне, как и твоя подружка тут.

Китнисс напряглась рядом, но Джоанна уже потеряла к ней интерес, её внимание было полностью на Пите, изучая его с откровенностью, которая граничила с неприличием.

— Знаешь, что меня удивляет в тебе, пекарь? — она не ждала ответа, продолжая, — ты выглядишь таким... нормальным. Обычным. Как парень, которого встретишь в пекарне в любом дистрикте. Но что-то в тебе не так. Что-то... не вписывается в картину.

Её глаза сузились, и Пит увидел острый интеллект, скрывающийся за маской грубости и непосредственности. Джоанна была не просто дикой девушкой с топором — она была наблюдательной, аналитической, и это делало её опасной.

Прежде чем Пит мог ответить, Джоанна сделала что-то, что заставило Китнисс задохнуться, а Хэймитча рассмеяться. Она схватила молнию на спине своего платья и расстегнула её одним плавным движением. Платье упало к её ногам, оставив её в совершенно обнаженной.

— Боги, наконец-то, — она вздохнула с облегчением, пиная платье в угол лифта. — Эта чёртова штука душила меня весь вечер. Стилисты Капитолия, клянусь, они думают, что мы манекены, а не живые люди.

Она стояла там, нагая, с той же непринуждённостью, с какой другие люди стояли бы полностью одетыми, и её глаза были прикованы к Питу, изучая его реакцию.

Пит не отвёл взгляд, но и не пялился. Он просто посмотрел на неё спокойно, без смущения, без интереса, который она, очевидно, пыталась вызвать.

— Не замерзнешь? — спросил он ровно. — Кондиционирование в этих зданиях работает довольно агрессивно.

Джоанна рассмеялась — звук был искренним, неожиданно тёплым:

— Ты либо самый скучный мужчина в Панеме, пекарь, либо самый интересный. Я ещё не решила.

Китнисс, которая до этого смотрела в потолок, пытаясь игнорировать происходящее, повернулась к Питу с выражением, которое было смесью возмущения и облегчения от того, что он не реагировал так, как ожидала Джоанна.

Лифт остановился на седьмом этаже — этаже Джоанны. Двери открылись, и она подняла своё скомканное платье одной рукой, бросая через плечо:

— Увидимся на арене, компания из Двенадцатого. Постарайтесь не умереть слишком быстро. Это было бы скучно.

Она ушла, и двери закрылись. Тишина в лифте была тяжёлой.

— Она всегда такая? — наконец спросила Китнисс.

— Джоанна? — Хэймитч усмехнулся. — Она играет роль дикой, непредсказуемой. Это её способ держать людей на расстоянии. Но под всем этим она чертовски умна. И опасна.

Пит кивнул, думая о том, что Джоанна была права — что-то в нём не вписывалось, и люди, достаточно наблюдательные, начинали это замечать. Нужно было быть осторожнее.

Следующие два дня прошли в подготовке, которая была одновременно знакомой и новой. Тренировки продолжались, но с меньшей интенсивностью — большинство трибутов уже знали свои сильные стороны и не нуждались в еще одной попытке, чтобы освоить какие-то новые навыки. Вместо этого фокус сместился на медицинские процедуры.

В специальной комнате, стерильной и холодной, трибутов по очереди вызывали для имплантации трекеров. Это была новая мера, объяснил им технический специалист в белом халате, разработанная специально для Квартальной бойни. Маленький чип, размером с рисовое зерно, который вживляли под кожу предплечья, будет передавать их местоположение гейм-мейкерам в реальном времени, позволяя создавать более динамичные камерные углы и гарантируя, что ни один момент действия не будет пропущен.

Пит сидел на медицинском кресле, наблюдая, как техник дезинфицирует участок кожи на его левом предплечье. Процедура была быстрой — укол местной анестезии, маленький разрез, введение чипа с помощью специального инструмента, пара швов, и всё готово. Техник наложил маленькую повязку и дал инструкции по уходу, которые Пит слушал вполуха.

Его мысли были сосредоточены на чипе. С технической точки зрения, это была впечатляющая миниатюризация — GPS, передатчик, батарея, всё в устройстве размером меньше зерна. Но это также было уязвимостью. Чип находился неглубоко под кожей, защищённый только тонким слоем плоти. Острым ножом, если знать точное местоположение, можно было бы вырезать его за минуту. Болезненно, да, но выполнимо. И как только чип будет удалён, гейм-мейкеры потеряют возможность отслеживать трибута в реальном времени.

Пит не планировал делать это немедленно — слишком подозрительно, слишком очевидно. Но знание того, что опция существует, было полезным. На арене могли быть моменты, когда быть невидимым для Капитолия стоило бы боли и риска.

Медицинские процедуры также включали полное обследование — анализы крови, сканирование, проверку рефлексов. Капитолий хотел убедиться, что все трибуты в оптимальном состоянии перед Играми, что никто не получит несправедливого преимущества из-за скрытой болезни или травмы. Ирония не была потеряна для Пита — они проявляли такую заботу о здоровье людей, которых собирались послать убивать друг друга.

Вечером перед началом Игр Пит сидел в своей комнате, пытаясь найти покой, который, как он знал, не придёт. Тренировки закончились, медицинские процедуры завершены, костюмы для арены подготовлены. Оставалось только ждать утра, когда их поместят в капсулы и поднимут на арену, чтобы начать то, что Капитолий называл Играми, а что на самом деле было организованной бойней.

Стук в дверь был тихим, почти неуверенным. Пит знал, кто это, ещё до того, как открыл дверь и увидел Китнисс, стоящую в коридоре в простой пижаме, её волосы распущены, лицо бледное от недосыпа и стресса.

— Не могу спать, — сказала она просто.

— Я тоже, — он отступил, приглашая её войти.

Китнисс прошла внутрь, села на край его кровати, обхватив колени руками. Пит устроился рядом, оставляя между ними почтительное расстояние, но достаточно близко, чтобы она чувствовала его присутствие.

— Я боюсь, — призналась она тихо, её голос был едва слышен. — Я знаю, что не должна. Я уже прошла через это однажды. Но на этот раз... на этот раз все трибуты — профессионалы. Все уже убивали. И я не знаю, как мы можем выжить против них.

Пит не отвечал сразу, подбирая слова. Он мог бы солгать, сказать ей, что всё будет хорошо, что они справятся вместе, как в прошлый раз. Но Китнисс заслуживала большего, чем утешительную ложь.

— Ты имеешь право быть напуганной, — сказал он наконец. — Эти Игры будут сложнее. Опаснее. Шансы хуже. Но ты сильнее, чем думаешь. Ты выжила в прошлый раз не потому, что была самой сильной или самой быстрой. Ты выжила, потому что адаптировалась, думала, не сдавалась.

— Но тогда у меня был ты, — она посмотрела на него, и в её глазах была уязвимость, которую она редко показывала. — Мы работали вместе. А сейчас...

Пит знал, что пришёл момент сказать ей то, что он откладывал, но что было необходимо:

— Китнисс, мне нужно тебе кое-что сказать. О моих планах на арене.

Она напряглась, чувствуя серьёзность в его тоне:

— Что?

— Когда начнутся Игры, когда прозвучит гонг, — он говорил медленно, чётко, — я исчезну. Я не буду рядом с тобой, по крайней мере, вначале.

— Что? — её голос повысился от паники. — Почему? Пит, мы должны держаться вместе! Это единственный способ...

— Нет, — он перебил её мягко, но твёрдо. — Вместе мы слишком очевидная цель. Карьеры будут охотиться на нас с первых минут, потому что мы представляем угрозу. Но если мы разделимся, если они не будут знать, где я, они не смогут планировать против нас эффективно.

Китнисс смотрела на него с непониманием и страхом:

— Но что я буду делать одна?

— Ты не будешь одна, — он взял её руки в свои. — Будут другие трибуты, которые помогут тебе. Не карьеры, но те, кто понимает, что в этих Играх есть больше, чем просто выживание. Доверяй своим инстинктам. Если кто-то предложит альянс, и это покажется правильным, соглашайся.

— Кто? Кто поможет мне?

Пит не мог быть конкретным, не полностью, потому что сам не знал всех деталей. Но были подсказки, сигналы, которые он уловил — взгляды от Финника, комментарии от Джоанны, даже что-то в поведении Битти и Уайресс. Была игра, большая игра, происходящая за кулисами, и Цинна намекал на это. Пит не знал всех игроков, но знал, что они существуют.

— Те, кто должен, — сказал он уклончиво. — Ты узнаешь их, когда придёт время. Просто помни: не все враги очевидны, и не все друзья надёжны. Думай, анализируй, не принимай ничего за чистую монету.

— А ты? — её голос дрожал. — Где ты будешь? Что ты будешь делать?

Пит не мог рассказать ей всё. Не потому, что не доверял, но потому что знание могло быть опасным. Если гейм-мейкеры подозревали бы, что он планировал что-то большее, чем просто выживание, они вмешались бы, изменили бы арену, создали бы препятствия. Лучше, если Китнисс действительно не будет знать, чтобы её реакции были естественными.

— У меня есть план, — сказал он просто. — Я не могу рассказать детали, но знай: всё, что я делаю, направлено на то, чтобы мы оба выжили. Доверяешь мне?

Китнисс смотрела на него долго, изучая его лицо, ища ложь или сомнение. Что бы она ни увидела там, это, похоже, убедило её, потому что она медленно кивнула:

— Я доверяю тебе. Я не понимаю, что ты задумал, но я доверяю тебе.

Она обняла его, внезапно, крепко, и Пит ответил на объятие, чувствуя, как она дрожит от страха и усталости. Они сидели так несколько минут, находя утешение в простом человеческом контакте, в знании, что по крайней мере в этот момент они не одни.

Когда Китнисс наконец ушла, пожелав ему спокойной ночи, которая, как оба знали, не будет спокойной, Пит остался сидеть на кровати, глядя в окно на спящий, но всё ещё освещённый Капитолий.

Завтра начнутся Игры. Завтра он шагнёт на арену, зная, что шансы против него астрономические, что Сноу будет наблюдать за каждым его движением, что один неверный шаг может означать не просто его смерть, но и смерть Китнисс, но у него был план. Не полный, со своими рисками, но все же. И глубоко внутри, в той части себя, которая была Джоном Уиком, он чувствовал холодную уверенность профессионала, который знает своё дело.

Игры начнутся завтра.

* * *

Китнисс проснулась от кошмара, в котором она тонула, вода заполняла её лёгкие, и она не могла кричать, не могла дышать, только проваливалась всё глубже и глубже в тёмную пустоту. Её глаза распахнулись, сердце колотилось так сильно, что казалось, вырвется из груди, и потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что она в своей комнате, что это был только сон, что у неё ещё есть время, пусть и совсем немного, до того момента, когда кошмар станет реальностью.

Комната была погружена в предрассветный полумрак, слабый свет пробивался через щели в шторах, окрашивая всё в серые тона. Китнисс села на кровати, обхватив колени руками, пытаясь успокоить дыхание, остановить дрожь, которая пробегала по телу волнами. Сегодня. Это случится сегодня. Через несколько часов она снова будет стоять на платформе, окружённая другими трибутами, все они будут ждать звука гонга, который возвестит о начале убийства.

Она заставила себя встать, пройти в ванную комнату. Душ был горячим, почти обжигающим, и она стояла под струями воды дольше, чем было необходимо, пытаясь смыть с себя страх, который прилип к коже как вторая кожа. Но вода не помогала. Страх оставался, холодный и тяжёлый в животе, напоминание о том, что через несколько часов она может быть мёртвой, и всё, что она знала, всё, кого она любила, исчезнет в темноте, а Прим будет смотреть по телевизору, как её сестра умирает.

Когда она вышла из душа и вытерлась, то увидела, что на кровати уже лежала одежда — простая, функциональная. Не яркие костюмы стилистов, не шоу для камер. Это была форма для выживания: лёгкие брюки тёмно-зелёного цвета, плотная футболка с длинным рукавом, куртка с множеством карманов, прочные ботинки с хорошим сцеплением. Всё было создано для практичности, для того чтобы выжить в условиях, которые гейм-мейкеры приготовили для них.

Китнисс оделась медленно, её пальцы дрожали, когда она застёгивала пуговицы и завязывала шнурки. Каждое движение казалось слишком быстрым, слишком реальным, приближающим её к моменту, которого она боялась больше всего. Когда она закончила, посмотрела на своё отражение в зеркале и увидела девочку, которая выглядела слишком молодой для того, что ей предстояло, слишком хрупкой, несмотря на мышцы, которые она нарастила тренировками, несмотря на шрамы, которые напоминали, что она уже выжила однажды.

Стук в дверь заставил её вздрогнуть. Голос Эффи, пытающийся звучать бодро, но не скрывающий дрожи:

— Китнисс, дорогая, пора завтракать. Нам нужно выехать через час.

Завтрак. Китнисс не была уверена, что сможет проглотить хоть кусок, но знала, что должна. Тело нуждалось в топливе, особенно перед тем, что могло стать её последним днём. Она заставила себя пройти в столовую, где уже сидели Хэймитч и Пит.

Пит выглядел спокойным, слишком спокойным, и это было пугающе. Он ел методично — овсянку, фрукты, хлеб с маслом — каждый кусок пережёвывался тщательно, каждый глоток воды отмерен. Он выглядел как человек, который готовится к долгому рабочему дню, а не к смертельной битве. Хэймитч не притронулся к еде, но его фляжка была пуста рядом с тарелкой, что говорило о том, что он уже нашёл свой собственный способ справиться с утром.

Китнисс села напротив Пита, её тарелка наполнилась едой, которую она не помнила, как брала. Она смотрела на него, пытаясь прочитать что-то в его лице, найти хоть намёк на страх или сомнение, но его выражение было непроницаемым.

— Ты готов? — спросила она тихо.

Пит поднял взгляд, и на мгновение его маска дала трещину, и она увидела что-то глубоко внутри — не страх, но решимость, холодную и абсолютную.

— Насколько это возможно, — ответил он. — А ты?

— Нет, — честно призналась она. — Но я не думаю, что кто-то может быть готов к этому.

Хэймитч хмыкнул, наливая себе что-то крепкое в чашку:

— Никто никогда не готов. Те, кто думают, что готовы, обычно умирают первыми. — он посмотрел на них обоих. — Помните, что я вам говорил. Первые десять минут — самые смертельные. Избегайте Рога, избегайте карьеров, найдите воду. Всё остальное приложится.

Китнисс кивнула, пытаясь заставить себя съесть хоть что-то. Еда была безвкусной, каждый кусок требовал усилия, чтобы проглотить, но она продолжала, зная, что голод на арене будет хуже, чем отсутствие аппетита сейчас.

Час прошёл слишком быстро. Машины ждали, чёрные и бесшумные, как катафалки. Поездка до стартовой точки была короткой, но казалось, длилась вечность. Китнисс смотрела в окно, но не видела ничего — только размытые образы зданий и людей, мир, который продолжал существовать, не обращая внимания на то, что двадцать четыре человека собирались убивать друг друга для развлечения этого мира.

Здание, куда их привезли, было безымянным, функциональным — бетонные стены, узкие коридоры, флуоресцентное освещение, которое делало всех бледными и больными. Их разделили — каждого трибута в отдельную комнату для финальной подготовки. Китнисс проводили в маленькую комнату с металлическим столом, стулом и большой стеклянной трубой в центре — капсулой, которая поднимет её на арену.

Она ждала, сидя на стуле, её ноги дрожали, руки были холодными и влажными. Время тянулось и мчалось одновременно, секунды были часами, минуты — мгновениями. И потом дверь открылась, и вошёл Цинна.

Он выглядел спокойным, как всегда, его простая чёрная одежда была выглаженной, а золотая подводка вокруг глаз была как всегда идеально ровной. Но когда он посмотрел на Китнисс, в его глазах была боль, которую он не мог полностью скрыть.

— Привет, — сказал он мягко, подходя к ней.

Китнисс встала, и её ноги едва держали. Цинна обнял её — крепко, по-братски, и она прижалась к нему, пытаясь вобрать хоть немного его спокойствия, его уверенности.

— Я не хочу идти туда, — прошептала она в его плечо.

— Я знаю, — его голос был хриплым. — Но ты сильнее, чем думаешь. Ты докажешь это снова.

Он отстранился, держа её за плечи, смотря прямо в глаза:

— Слушай меня внимательно. На арене будут союзники. Не те, кого ты ожидаешь, но те, кто поможет. Доверяй своим инстинктам. Если кто-то предлагает помощь, и это кажется правильным, соглашайся. Понимаешь?

Китнисс кивнула, не полностью понимая, но доверяя ему.

Цинна достал из кармана что-то маленькое, золотое. Значок — птица с распростёртыми крыльями, сойка-пересмешница. Тот самый значок, который она носила на прошлой арене, который стал её символом.

— Это принесёт тебе удачу, — сказал он, прикалывая значок к её куртке, прямо над сердцем. — Помни, кто ты. Помни, что ты представляешь. Не только для себя, но для всех, кто смотрит.

Сирена завыла, пронзительная и неумолимая. Тридцать секунд до входа в капсулу.

Цинна обнял её в последний раз:

— Я верю в тебя, Китнисс. Всегда верил.

Он помог ей войти в капсулу, стеклянная дверь начала закрываться между ними. Китнисс прижала ладонь к стеклу, и Цинна прижал свою с другой стороны, их пальцы разделены только прозрачным барьером.

В этот момент единения, в комнату внезапно ворвались миротворцы — четверо, в полном боевом обмундировании, их движения были быстрыми, жёсткими, профессиональными. Они схватили Цинну, оторвав его от капсулы, и он даже не успел закричать, прежде чем дубинка ударила его в живот. Он согнулся, задыхаясь, и они продолжали бить — в рёбра, в спину, методично, безжалостно.

— Нет! — Китнисс закричала, её кулаки били по стеклу изнутри капсулы. — Остановитесь! Что вы делаете?!

Но стекло было толстым, звуконепроницаемым. Цинна упал на колени, его лицо было окровавлено, и они продолжали бить, пока он не рухнул на пол, неподвижный. Потом они схватили его за руки и потащили из комнаты, его тело безвольно волочилось по полу, оставляя за собой след из крови.

Дверь захлопнулась. Капсула начала подниматься.

Китнисс стояла в шоке, её дыхание было прерывистым, слёзы текли по щекам. Что только что произошло? Почему они избили Цинну? Что он сделал? Вопросы роились в голове, но ответов не было, только образ его окровавленного лица, его неподвижного тела.

Капсула поднималась всё выше, проходя через тёмную шахту, поднимаясь к поверхности, к свету. Китнисс пыталась собраться, пыталась дышать, но шок был слишком сильным. Цинна был единственным из Капитолия, кто по-настоящему понимал её, кто видел в ней не просто трибута, но человека. И они забрали его, избили, может быть, убили.

Свет впереди становился ярче, слепящим. Капсула вышла на поверхность, и Китнисс зажмурилась от внезапной яркости. Когда её глаза адаптировались, она увидела окружение, и на мгновение забыла даже о Цинне, настолько неожиданным был вид.

Вода. Повсюду вода.

Её платформа была одной из двадцати четырёх, расположенных по кругу посреди огромного водоёма — озера или моря, она не могла сказать. Вода была прозрачной, бирюзовой, сверкала под ярким тропическим солнцем. В центре круга платформ возвышался остров — небольшой, с золотым Рогом Изобилия, который блестел как маяк, окружённый грудами припасов, оружия, рюкзаков.

От каждой платформы, на равном расстонянии, отделенные от платформы водой, к острову тянулись узкие дорожки — может, метр шириной, сделанные из какого-то материала, который выглядел как камень, но был слишком ровным, слишком идеальным, чтобы быть естественным. Дорожки как спицы колеса, соединяющие берег с центром.

За кругом платформ вода тянулась метров на сто или больше, пока не достигала берега, где начинался лес. Но не обычный лес — тропические джунгли, густые и зелёные, деревья высокие с широкими листьями, лианы свисают между ветками, всё выглядело влажным, живым, полным скрытых опасностей.

Небо было невероятно голубым, без единого облачка, солнце било вниз с интенсивностью, которая уже заставляла Китнисс чувствовать жар на коже. Воздух был влажным, тяжёлым, пахнул солью и чем-то экзотическим — цветами, гниющей растительностью, морем.

Голос Сенеки Крейна разнёсся над ареной, усиленный невидимыми динамиками, его тон был торжественным и самодовольным:

— Трибуты Семьдесят пятых Голодных игр, добро пожаловать на арену Квартальной бойни! Как вы можете видеть, гейм-мейкеры создали для вас уникальное испытание — сочетание воды и джунглей, где выживание потребует не только силы и навыков, но и адаптации к среде, которая будет проверять вас способами, которые вы не можете предвидеть.

Китнисс едва слушала, её глаза сканировали другие платформы. Она видела других трибутов — некоторые выглядели уверенными, некоторые испуганными, некоторые уже анализировали окружение, планируя свои первые ходы.

Где Пит? Её взгляд метался от платформы к платформе, пока не нашла его. Он был почти напротив от неё, его лицо было спокойным, его поза расслабленной. Их глаза встретились через пространство, и он кивнул ей — едва заметно, но она увидела. Сообщение было ясным: Я помню. Я исчезну. Доверяй плану.

— Правила просты, — продолжал Крейн. — Не сходите с платформ до звука гонга, иначе мины под ними взорвутся. Последний оставшийся в живых побеждает. Пусть удача будет на вашей стороне. И пусть начнутся Семьдесят пятые Голодные игры!

Голограмма часов появилась над островом, огромная и видимая всем. Отсчёт начался.

60

Китнисс заставила себя дышать. Сосредоточиться. Забыть о Цинне, хотя бы на этот момент. Выжить. Это всё, что имело значение.

50

Вода между платформами и дорожками выглядела глубокой. Она никогда не была сильна в плавании. Дорожки были узкими, но твёрдыми. Быстрее бежать по ним, чем плыть напрямую.

40

Рог Изобилия был заполнен припасами. Она видела рюкзаки, оружие, фляги. Но она также видела карьеров на своих платформах. Все они смотрели на Рог с хищной жадностью. Они доберутся туда первыми. Они убьют любого, кто попытается конкурировать с ними.

30

Хэймитч говорил: избегай Рога. Пит говорил: исчезни, найди союзников. Цинна говорил: доверяй инстинктам.

Её инстинкт кричал: беги к Рогу. Найди оружие, и исчезни.

20

Она посмотрела на Пита снова. Он уже не смотрел на неё. Его глаза были сфокусированы на Роге, его тело напряжено, готово к действию. Что он планировал? Куда он пойдёт?

10

Дыхание Китнисс участилось. Мышцы напряглись. Каждая клетка её тела кричала о необходимости двигаться, бежать, выжить.

9... 8... 7...

Образ Цинны, окровавленного и сломленного, всплыл перед глазами. Они сделали это, чтобы сломать её. Выбить из колеи перед самым началом.

6... 5... 4...

Не сработает. Она не позволит. Она выживет. За Прим. За себя. За Цинну.

3... 2... 1...

Гонг.

Звук был оглушительным, первобытным, сигналом, который запускал хаос.

* * *

Больше глав и интересных историй на https://boosty.to/stonegriffin. Графика обновлений на этом ресурсе это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, и выложена полностью : )

Комната перед стартом была маленькой, стерильной коробкой с бетонными стенами и единственной стеклянной капсулой в центре, которая выглядела одновременно как лифт и как гроб. Пит стоял у металлического стола, его пальцы барабанили по холодной поверхности в ритме, который помогал сохранять спокойствие, фокусироваться на том, что должно было произойти в следующие несколько минут. Форма для арены сидела идеально — лёгкая, дышащая ткань тёмно-зелёного цвета, которая должна была помочь с маскировкой в джунглях, куртка с множеством карманов, прочные ботинки, которые уже чувствовались как продолжение его ног.

Дверь открылась, и вошёл Хэймитч. Их наставник выглядел трезвым, что было редкостью и говорило о серьёзности момента. Его лицо было серым, усталым, глаза красными от недосыпа или, возможно, от слёз, которые он не позволил себе пролить на публике. Он нёс что-то в руке — маленький золотой значок, который блестел в флуоресцентном свете.

— Пит, — голос Хэймитча был хриплым, но твёрдым. Он подошёл, не тратя время на пустые утешения или ободрения, которые оба знали были бы ложью. — У меня для тебя кое-что.

Он протянул значок — сойку-пересмешницу с распростёртыми крыльями, тот самый символ, который стал означать больше, чем просто птицу, больше, чем просто памятную вещь. Это был символ, который Капитолий начинал бояться, хотя ещё не признавал этого публично.

— Носи это, — Хэймитч прикрепил значок к куртке Пита, прямо над сердцем, его пальцы дрожали едва заметно. — У тебя будут союзники на арене. Те, кто носят такие же. Доверяй им.

Пит покачал головой медленно, его голос был спокойным, но в нём была непоколебимая решимость:

— У меня есть свой план, Хэймитч. Я буду действовать один.

Хэймитч схватил его за плечи, сжал с силой, которая была почти болезненной:

— Чёрт возьми, мальчик, не будь идиотом! Эти люди могут помочь! Они понимают, что происходит, они...

— Я знаю, — Пит перебил мягко, но твёрдо. — И я не буду мешать им. Но у меня другой путь, другие цели. Я должен делать то, что считаю правильным, а это означает действовать по своему плану.

Хэймитч смотрел на него долго, изучая его лицо, ища что-то — может быть, признаки безумия, или глупости, или той холодной решимости, которую он сам когда-то носил и которая помогла ему выжить на его собственной арене. Что бы он ни увидел, это заставило его отступить, отпустить плечи Пита.

— Хорошо, — сказал он наконец, его голос был полон усталости и чего-то похожего на гордость. — Хорошо. Но обещай мне хотя бы одно. — он указал на значок. — Те, кто носят это. Не убивай их. Какой бы ни был твой план, эти люди не твои враги.

Пит посмотрел на значок, потом на Хэймитча:

— Обещаю. Я не трону тех, кто носит сойку, если они не нападут на меня первыми.

Сирена завыла, пронзительная и финальная. Тридцать секунд.

Хэймитч обнял Пита — быстро, крепко, отцовски. Когда он отстранился, его глаза были влажными:

— Выживи, мальчик. Как бы ни повернулось, просто выживи.

Пит кивнул, не доверяя своему голосу, и шагнул в капсулу. Стеклянная дверь закрылась между ними, Хэймитч стоял снаружи, его рука поднялась в прощальном салюте. Потом капсула начала подниматься, и Хэймитч исчез из виду, оставив Пита наедине с тьмой шахты и приближающимся светом поверхности.

Когда капсула вышла на поверхность, Пит был готов. Его глаза мгновенно адаптировались к яркому тропическому солнцу, сканируя окружение с профессиональной тщательностью. Вода, остров, дорожки, джунгли — всё это он зарегистрировал за секунду, его мозг уже строил карту, отмечал расстояния, оценивал угрозы.

Он был на платформе почти напротив Китнисс, через весь круг. Хорошо. Это давало им обоим пространство для манёвра, снижало шанс, что они столкнутся в первые хаотичные минуты, когда большинство смертей происходило.

Голос Сенеки Крейна разносился над ареной, но Пит едва слушал. Его фокус был на Роге Изобилия, на припасах, на других трибутах. Он видел карьеров — Кашмир и Глосс справа, Энобария и Бруто слева, плюс трое других из Второго дистрикта, которых он не знал лично, но которые явно были обучены так же хорошо, как и основная четвёрка.

Отсчёт начался. Пит согнул колени, приготовился. План был простым: достичь Рога, создать хаос среди карьеров, дать Китнисс и другим время сбежать. Потом нужно будет на время исчезнуть.

10... 9... 8...

Дыхание замедлилось. Пульс ровный. Мышцы готовы.

7... 6... 5...

Холодная часть его сознания — та, что была Джоном Уиком — активировалась полностью. Эмоции отключились. Остался только расчёт, скорость, эффективность машины в теле человека.

4... 3... 2... 1...

Гонг.

Пит нырнул в воду прежде, чем эхо затихло. Вода была тёплой, как в бассейне, и удивительно прозрачной. Он видел дно — метров пять, шесть глубиной, песчаное, с редкими водорослями. Несколько мощных гребков, и он достиг дорожки, выбрался на неё, вода стекала с его одежды, но это лишь временное неудобство — ткань была разработана для быстрой сушки.

Дорожка под ногами была твёрдой, слегка шероховатой для лучшего сцепления. Пит побежал к центру острова. Вокруг разворачивался привычный для Игр хаос — крики, всплески воды, первые звуки столкновений. Кто-то кричал, кто-то уже умирал.

Он достиг острова и сразу оценил ситуацию. Рог Изобилия был центральной точкой, с грудами припасов. Большинство трибутов либо плыли к берегу, спасаясь, либо сражались за ближайшее оружие и рюкзаки. Карьеры, как и ожидалось, доминировали — Кашмир уже держала копьё, Глосс размахивал мечом, Энобария с кинжалами в обеих руках выглядела как хищница, готовая к атаке.

Тем временем, между Питом и самим Рогом стояли двое трибутов из Второго дистрикта — мужчина и женщина, оба молодые, оба в отличной форме, оба с тем выражением лиц, которое говорило о годах тренировок для этого момента. Мужчина был крупнее, метр восемьдесят ростом, широкие плечи, в руках короткий меч. Женщина поменьше, но быстрее на вид, держала пару метательных ножей, уже готовая к броску.

Они увидели Пита и улыбнулись — уверенные, самодовольные улыбки хищников, которые видят лёгкую добычу.

— Пекарь из Двенадцатого, — мужчина усмехнулся, подходя ближе, меч поднят в боевой стойке. — Ты заблудился? Рог не для таких, как ты.

Пит не ответил. Слова были пустой тратой времени. Он продолжал идти прямо на них, его походка была ровной, руки свободно висели по бокам. Он выглядел безоружным, уязвимым. Именно так и было задумано.

Мужчина атаковал первым — широкий размах мечом, рассчитанный на то, чтобы разрубить Пита пополам. Это был ход карьера, привыкшего к слабым противникам, которые паниковали при виде оружия. Но Пит не был ни слабым, ни паникующим.

Он сделал шаг внутрь атаки, под меч, его левая рука перехватила запястье противника, останавливая удар до того, как лезвие достигло цели. Одновременно его правая рука ушла в солнечное сплетение — короткий, жёсткий удар, который вырубил воздух из лёгких карьера. Мужчина согнулся, задыхаясь, и Пит использовал момент слабости, проворачивая захваченную руку, ломая локоть с хрустом, который был слышен даже над шумом боёв вокруг.

Меч упал на землю. Пит подхватил его не глядя, уже поворачиваясь к женщине, которая стояла в шоке от скорости, с которой её напарник был нейтрализован. Она опомнилась, метнула первый нож — бросок был хорош, точен, нацеленный в горло Пита, но Пит уже двигался, держа переломанного карьера перед собой как щит. Нож вонзился в спину мужчины, который закричал от боли, его тело дёрнулось. Женщина метнула второй нож, третий, четвёртый — все вонзились в её напарника, превращая его в истекающего кровью мертвеца.

Когда её ножи закончились, Пит отпустил умирающего карьера, позволяя ему рухнуть на землю. Он подобрал один из ножей, торчащих из тела — и быстро, одним движением — метнул его обратно в женщину.

Бросок был идеальным. Нож пролетел через пространство и вонзился в её горло, прямо в яремную вену. Её глаза расширились от шока, руки потянулись к ране, пытаясь остановить кровь, которая била фонтаном. Она упала на колени, потом на бок, её ноги дёргались в последних конвульсиях.

Пит подошёл к первому карьеру, который на удивление всё ещё был жив, но уже едва — ножи в спине, сломанная рука, шок и потеря крови делали своё дело. Пит взял меч, который лежал рядом, и без колебаний, без жестокости — просто с холодной эффективностью, вонзил его в сердце карьера.

Потом он подошёл к женщине, которая всё ещё дышала, хотя каждый вдох сопровождался бульканьем крови. Её глаза были полны ужаса и непонимания. Как мальчик из Двенадцатого смог так легко убить двух карьеров, уже взрослых и полноценно развитых, потративших годы на тренировки?

Пит между тем такими вопросами не задавался — просто закончил работу, тем же мечом, быстрым ударом. Её глаза остекленели, тело обмякло.

Всё это заняло меньше минуты.

Пит выпрямился, осмотрел меч в руке — хорошее оружие, отлично сбалансированное, острое. Он посмотрел на другую сторону Рога, где остальные карьеры только сейчас осознавали, что произошло. Кашмир и Глосс застыли, их глаза были на телах их товарищей, потом переместились к Питу. Энобария рычала, её острые зубы обнажены, Бруто сжимал массивный топор, его лицо исказилось яростью.

Но они также видели, как легко Пит расправился с двумя обученными бойцами. Они были карьерами, но не идиотами. Они распознали опасность, когда увидели её — и подсознательно, не хотели рисковать своими жизнями, по крайней мере в первые минуты.

На другой стороне Рога Изобилия разворачивалась другая сцена. Китнисс, как Пит заметил краем глаза, столкнулась с Финником Одэйром. Красавец из Четвёртого двигался с грацией, которая была одновременно смертельной и завораживающей, его трезубец был продолжением его руки. Рядом с ним была Мэгс, старая женщина, которая, несмотря на возраст, двигалась с удивительной ловкостью, хватая рюкзак и флягу.

Двое трибутов из Восьмого дистрикта, оба среднего возраста и явно не подготовленные к настоящей битве, попытались напасть на Китнисс и Финника одновременно. Это была глупость, рождённая отчаянием и паникой. Финник парировал удар одного трибута трезубцем, вращая оружие так быстро, что оно было размытием движения, потом нанёс удар обратной стороной — не смертельный, но достаточный, чтобы отправить противника в воду, оглушённого и неспособного продолжать бой.

Китнисс, у которой теперь был лук — должно быть, она схватила его из припасов — выстрелила в другого трибута из Восьмого. Стрела пронзила его плечо, не убивая, но выводя из строя. Он упал, закричал, и волна унесла его от острова.

Битти и Уайресс, технари из Третьего, присоединились к Финнику и Китнисс, хватая припасы — катушки провода, какие-то электронные компоненты, рюкзаки с едой и водой. Джоанна Мейсон появилась откуда-то сбоку, её топор уже был окровавлен — она, очевидно, уже столкнулась с кем-то и выиграла. Она бросила взгляд на Пита через Рог, и на мгновение их глаза встретились. Она кивнула — короткий, острый жест признания. Потом она повернулась к Финнику:

— Мы уходим! Сейчас!

Финник схватил Мэгс, буквально закинув старую женщину себе на спину, и группа — Китнисс, Финник с Мэгс, Битти, Уайресс, Джоанна — начала отступление к берегу, к джунглям. Они двигались быстро, прикрывая друг друга, не вступая в ненужные бои, просто уходя с острова прежде, чем карьеры могли организовать погоню.

Пит видел, как Китнисс оглядывалась через плечо, выискивая его глазами. Он был слишком далеко, чтобы она могла увидеть выражение его лица, но он надеялся, что она понимала. Он был в порядке. У него был план. Она должна была идти со своими союзниками.

Тем временем карьеры собрались вокруг тел своих павших товарищей, их лица были смесью шока, ярости и чего-то похожего на страх. Они потеряли двоих за первые минуты, и не в честной битве с равными противниками, а от рук одного трибута, которого они недооценили.

Кашмир смотрела на Пита, её глаза сузились:

— Ты. Как ты...

Пит не ответил. Он просто развернулся и начал двигаться — не к берегу, где ушла группа Китнисс, а в противоположную сторону, к другой части джунглей. Его послание было ясным: если они хотят мести, они могут следовать за ним. Если они умны, они не будут.

Бруто рычал, его массивная фигура дрожала от желания атаковать:

— Мы не можем позволить ему просто уйти! Он убил двоих из нас!

Но Глосс положил руку на плечо Бруто, останавливая его:

— Посмотри на него. Посмотри, как он двигается. Это не испуганный мальчик. Это профессионал. Если мы пойдём за ним сейчас, мы можем потерять ещё больше.

Энобария плюнула на землю, её острые зубы блеснули на солнце:

— Тогда что мы делаем? Позволяем ему и той шлюхе из Двенадцатого сформировать альянсы, пока мы сидим здесь?

Кашмир оглядела остров, припасы, тела павших трибутов:

— Мы укрепляем Рог. Делаем его нашей базой. У нас есть припасы, вода, оружие. Пусть они бегают по джунглям. Мы будем здесь, контролируя центр. Нам еще нужно понять, какие опасности скрывает эта арена. Рано или поздно им понадобится то, что здесь собрано. И тогда мы их встретим.

Она посмотрела в направлении, куда ушёл Пит:

— Но пекарь... он уже мертвец. Просто ещё не знает об этом.

Третий карьер из Второго дистрикта, молодой мужчина с рваным шрамом через щеку, кивнул:

— Я выслежу его. Он один, мы можем...

— Нет, — Глосс перебил его твёрдо. — Никто не идёт за ним один. Мы видели, что он способен. Если охотимся на него, то пойдём группой. Так у нас будет больше шансов.

Карьеры начали собирать припасы, организовываться, превращать Рог Изобилия в крепость. Они были профессионалами, они адаптировались, даже потеряв двоих. Но семена сомнения были посеяны. Пит Мелларк был не тем, кем казался. И это делало его самой опасной переменной на арене.

Пит вошёл в джунгли и позволил густой растительности поглотить его. Деревья были огромными, их кроны смыкались высоко над головой, создавая полумрак даже в яркий день. Воздух был влажным, тяжёлым, каждый вдох был работой. Звуки джунглей окружали его — крики птиц, шуршание листьев, далёкий плеск воды.

Он двигался методично, оставляя минимум следов, используя твёрдые корни и камни, чтобы не оставлять отпечатков. Меч был надёжным весом в руке, напоминанием, что он теперь был вооружён, готов к следующему столкновению.

Но его мысли были сосредоточены не только на выживании. Он был не просто ещё одним трибутом, борющимся за свою жизнь — он должен был каким-то образом заставить Капитолий играть по его правилам.

Первая кровь была пролита. Две пушки прогремели где-то вдали, возвещая о первых смертях — те два карьера, которых он убил. Ещё двадцать два трибута оставались живы.

Игры только начались.

* * *

Джунгли приняли Пита так, как океан принимает утопленника — без церемоний, без сожалений, с равнодушной неизбежностью стихии, которой нет дела до человеческих страхов и надежд. Зелёная масса сомкнулась за его спиной, и мир сузился до нескольких метров видимости, до переплетения лиан и теней, до влажного, почти осязаемого воздуха, который оседал на коже как вторая одежда.

Он двигался осторожно, но не медленно — с той выверенной экономией движений, которая отличает человека, понимающего истинную цену звука в месте, где каждый хруст ветки может стать последним, что ты услышишь в своей жизни. Ноги ступали по мягкому ковру из перегноя и опавших листьев, и Пит мимолётно отметил двойственность этого покрытия: благо для того, кто хочет красться, и приговор для того, кто не умеет читать следы.

К счастью, читать следы он умел превосходно.

Растительность здесь была избыточной, почти оскорбительной в своём буйстве — будто гейм-мейкеры решили компенсировать искусственность арены натурализмом, возведённым в абсолют. Деревья-исполины уходили в небо, их стволы шириной в человеческий рост были покрыты мхом и лишайниками, а с ветвей свисали лианы, похожие на зелёные занавески в театре, где публика оплачивает билеты кровью. Листья размером с боевые щиты собирали конденсат, который периодически срывался вниз тяжёлыми каплями — природа имитировала дождь с упорством, достойным лучшего применения.

Пит не стал углубляться слишком далеко. Пятьдесят метров от береговой линии — достаточно, чтобы зелень скрыла его от любопытных глаз, но не настолько, чтобы потерять ориентацию. Он нашёл то, что искал: массивное дерево с корневой системой, которая вздымалась из земли причудливыми арками, образуя нечто вроде естественной пещеры. Идеальное укрытие. Временное, разумеется — в этом месте всё было временным, включая жизнь, — но достаточное для того, что он планировал сделать.

Он опустился на землю, прислонившись спиной к одному из корней, и позволил себе несколько секунд неподвижности. Дыхание выравнивалось, мышцы расслаблялись, переходя из состояния боевой готовности в состояние настороженного покоя — того особого режима, когда тело отдыхает, а разум продолжает работать, отмечая каждый звук, каждое движение, каждую тень.

Теперь — к делу.

Чип.

Пит стянул куртку, закатал левый рукав и обнажил предплечье. Повязка, которую наложили медики Капитолия — эти профессионалы от скальпеля, которые с одинаковым мастерством лечили и калечили, — уже пропиталась потом и водой. Он сорвал её одним движением. Место имплантации выглядело воспалённым, но не инфицированным. Да, медики знали своё дело. Жаль, что их дело заключалось во вживлении маячков в людей, которых собирались убивать на потеху толпе.

Меч, который он забрал у карьера — того, что теперь лежал на территории Рога Изобилия с застывшим удивлением на мёртвом лице, — был слишком велик для деликатной работы. Пит отложил его и огляделся. Острый камень, торчащий из корня дерева, привлёк его внимание. Не хирургический скальпель, конечно, но сойдёт. Он проверил остроту края о большой палец, и тонкая красная линия на коже подтвердила: достаточно.

Без колебаний, без той предательской дрожи в руках, которая выдаёт страх, Пит приложил камень к предплечью — точно над тем местом, где под кожей ощущалась твёрдость чипа. Один разрез. Кожа разошлась, кровь выступила — немного, тонкой линией. Боль была острой, но какой-то отстранённой, будто принадлежала кому-то другому. Он давно научился относиться к боли как к информации, а не как к переживанию.

Пальцы раздвинули края раны, и там, под тонким слоем плоти, блеснул металл. Чип. Крошечный цилиндр, не больше рисового зерна. Пит подцепил его ногтем, вытащил и положил на ладонь.

Удивительно, подумал он, глядя на окровавленную крупинку металла и микросхем. Такая маленькая вещь — а контролирует так много. Наверное, стоит дороже, чем квартальный бюджет всего Двенадцатого дистрикта. И все эти деньги потрачены на то, чтобы точно знать, где находится каждый приговорённый к смерти в каждую секунду его агонии.

Капитолий всегда умел расставлять приоритеты.

Пит положил чип на камень и раздавил его рукояткой меча. Хруст был негромким, но приятным — звук маленькой победы в войне, которую он пока вёл в одиночку. Электронные компоненты рассыпались в пыль.

Теперь, насколько это было возможно, для гейм-мейкеров его сигнал просто исчез. Техническая неисправность. Повреждение от воды. Смерть в зоне, где не проходит сигнал. Они будут гадать несколько часов, прежде чем поймут правду. Будут эти несколько часов искать его тело дронами и камерами — чтобы подтвердить или опровергнуть его смерть. Несколько часов — это всё, что ему нужно для первого этапа.

Он сорвал несколько широких листьев с ближайшего растения. Восковой налёт на их поверхности должен был обеспечить хоть какую-то защиту от влаги. Импровизированная повязка, закреплённая полоской ткани от подола рубашки, выглядела непрезентабельно, но функцию свою выполняла.

Пит устроился в укрытии, достал флягу — металлическую, почти полную, ещё одно наследство от мёртвого карьера — и сделал несколько глотков. Вода была тёплой и безвкусной, но это была вода. Потом съел энергетический батончик из кармана куртки. Он ел медленно, методично, заставляя тело принять топливо, хотя аппетита не было и в помине. Голод придёт позже. Сейчас важнее было другое — наблюдать.

* * *

Больше глав и интересных историй на https://boosty.to/stonegriffin. Графика обновлений на этом ресурсе это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, и выложена полностью : )

Джунгли жили своей жизнью — шумной, хаотичной, и полной звуков, которые заставляли неподготовленного человека вздрагивать каждые несколько секунд. Птицы кричали в кронах деревьев, и Пит отметил, что некоторые крики были слишком механическими, слишком ритмичными — записи, воспроизводимые гейм-мейкерами для создания атмосферы. Насекомые жужжали и ползали, некоторые были размером с кулак, и их хитиновые панцири поблёскивали в редких лучах солнца, пробивавшихся сквозь завесу густой листвы. Далеко, в глубине джунглей, что-то рычало — низко, утробно, обещая неприятности тому, кто окажется слишком близко.

Генномодифицированные мутанты. Козыри в рукаве гейм-мейкеров, которые они достанут, когда решат, что зрителям не хватает острых ощущений.

Но Пит не фокусировался на этих звуках. Он прислушивался в поисках совершенно другой вещи — ритма арены. Системы, на которой она основана.

Первый час после начала Игр прошёл относительно спокойно. Большинство разбежалось, карьеры укрепились на Роге, альянс Финника ушёл в свою часть джунглей. Обычная расстановка сил, предсказуемая как восход солнца на востоке. Но ровно через час после звука гонга Пит услышал нечто новое.

Молния. Но не та молния, что падает с неба во время грозы, — нет, это было что-то иное. Серия ударов, которые осветили один сектор джунглей где-то в направлении, которое Пит мысленно определил как «два часа» на воображаемом циферблате. Двенадцать ударов подряд, бьющие каждые пять минут, ритмичных, точных, каждый сопровождаемый громом, от которого дрожала земля под ногами. Любой трибут в том секторе сейчас либо бежал, спасая жизнь, либо уже не нуждался в спасении.

Пит ждал, считая время про себя. Ровно через час — на отметке второго часа с начала Игр — что-то произошло в другом секторе. «Три часа» на воображаемом циферблате. На этот раз не молния. Туман. Густой, зеленоватый туман начал просачиваться из-под земли, расползаясь между деревьями как живое существо. Издалека Пит не мог видеть деталей, но он слышал крики. Короткие, захлёбывающиеся, отчаянные. Потом — тишина. Что бы ни содержал этот туман, оно работало быстро.

Понемногу начала проявляться логика, по которой все здесь было устроено.

Третий час принёс огонь в сектор «четыре часа». Не обычный лесной пожар, нет — огненную стену, которая вспыхнула по всему периметру сектора и начала медленно двигаться внутрь, как смыкающиеся челюсти гигантского зверя. Бежать к центру арены или сгореть — единственный выбор для любого трибута, имевшего несчастье там оказаться.

Пит откинулся на корни дерева, и его губы тронула тень улыбки — холодной, лишённой веселья, но полной удовлетворения человека, который только что решил сложную головоломку.

Арена была своеобразными часами. Двенадцать секторов смертельного циферблата. Каждый час — новая опасность в следующем секторе по часовой стрелке. Гейм-мейкеры создали не хаотичную ловушку, а точный механизм, швейцарские часы смерти, где каждая шестерёнка была смазана кровью.

Четвёртый час подтвердил теорию. Сектор «пять часов» наполнился звуками, от которых даже у Пита зашевелились волосы на затылке. Крики, но не человеческие — обезьяны, или что-то, что когда-то было обезьянами, пока генетики Капитолия не превратили их в орудия убийства. Мутанты, выпущенные на охоту — их дикие крики отличались по звуку от криков тех, с кем ему уже довелось столкнуться на прошлых Играх.

Пит наблюдал, слушал, систематизировал. Каждый час, новый сектор, новая угроза. Предсказуемая машина смерти — и в этой предсказуемости крылось преимущество для того, кто сумел её разгадать. Теперь он знал, где будет безопасно в любой момент времени — как минимум, пока распорядитель не приказал сделать иначе. Знал, как использовать ловушки против тех, кто не знал. Но одного знания ему уже было мало — теперь ему нужны были еще и припасы.

* * *

Сумерки в этих джунглях падали как гильотина во время французской революции — резко, без прелюдии, будто кто-то просто выключил свет. В один момент солнечные лучи ещё пробивались сквозь листву, а в следующий — резко наступала темнота, нарушаемая только голубоватым свечением биолюминесцентных растений и редкими пятнами лунного света.

Пит любил темноту. Темнота была союзником для тех, кто умел ею пользоваться, и врагом для тех, кто привык полагаться на силу и численное превосходство. Карьеры относились ко второй категории. Они были обучены для дневного боя, для прямых столкновений, для того чтобы давить противника массой и мастерством. Стелс в ночных джунглях требовал иных качеств — терпения, дисциплины, умения стать частью темноты. Качеств, которых у карьеров обычно не хватало.

Он двинулся к берегу, и каждый его шаг был рассчитан, каждое движение — максимально целесообразным. Меч он привязал к спине так, чтобы металл не звенел о камни или ветки. Руки оставались свободными — на случай, если придётся убивать тихо.

Береговая линия открылась, когда он прошел через деревья: полоса песка, за ним темная вода озера, далее — остров с Рогом Изобилия, который всё ещё блестел в лунном свете как насмешка над теми, кто не успел добраться до его сокровищ.

Карьеры установили дозор по периметру Рога. Пит насчитал четыре костра, разбросанных по острову, у каждого — силуэт дежурного. Разумно. На этой стороне он видел Энобарию и ещё одного — того, со шрамом на щеке. Они сидели у огня, их фигуры танцевали в свете пламени, и Пит покачал головой.

Глупость. Огонь нарушал привыкание глаз к темноте, делал их слепыми ко всему, что происходило за пределами освещённого круга. Возможно, это была намеренная тактика — приманка для голодных и отчаянных, которые решат, что расслабленные карьеры — лёгкая добыча. Пит не собирался становиться этой добычей. Он не собирался атаковать вообще. Сейчас у него была другая цель — тем более, если он расправится с ними слишком быстро, то подтолкнет организаторов к другим, сейчас не совсем ожидаемым шагам. В этот же раз он собирался пройти мимо карьеров как призрак, незамеченным. Аккуратно сходить в магазин посреди криминального района за едой и напитками.

Вода приняла его в пятидесяти метрах от ближайшего костра, там, где тени были самыми плотными. Тёплая, почти приятная, неожиданно спокойная в этот час. Он двигался медленно, не создавая ряби, без единого всплеска — только мягкие, почти незаметные движения, которые толкали его вперёд сквозь темноту.

Десять минут. Мучительно медленно, но необходимо. Когда его ноги коснулись песчаного дна у острова, он не встал. Вместо этого прополз последние метры, используя руки, чтобы вытащить себя на берег — почти плоский, сливающийся с ночью.

Остров был невелик, может быть сотня метров в диаметре. Рог Изобилия возвышался в центре, а вокруг него карьеры устроили настоящий лагерь: рюкзаки сложены у основания, оружие разложено на импровизированных стойках, припасы организованы для быстрого доступа. Порядок среди хаоса. Почти впечатляет.

Пит обошёл остров по периметру, держась на границе освещенных участков, со сверхъестественным чутьем предугадывая участки со слепыми зонами. Четыре костра, четыре группы дежурных. Между двумя дальними кострами была самая большая слепая зона — участок, где тени были достаточно глубокими.

Он нашёл свою точку входа. Проскользнуть к груде припасов оказалось почти оскорбительно легко. Его руки быстро перебирали рюкзаки, оценивая вес и содержимое на ощупь. Средний размер, не слишком тяжёлый, но достаточно вместительный. Быстрая проверка внутри: фляга с водой, пакеты с сухой едой, моток верёвки, маленький нож, кремень для огня, пластиковый тент.

Идеально.

Голоса карьеров доносились через остров — Бруто и Кашмир, судя по тембру. Обрывки разговора.

— ...завтра охотимся на одиночек... лёгкие цели...

— ...пекарь... где он... чип показывает...

— ...не важно... он один... найдём его...

Пит позволил себе улыбку. Тонкую, холодную. Они как будто бы всё ещё думали о нём как о проблеме, которую решат, когда захотят. Как о лёгкой цели. Пусть думают — или, что вероятнее, напрасно храбрятся. Это делало его работу значительно проще. Он закинул рюкзак на плечо, повернулся к воде — и услышал звук позади. Шаги. На песке. Совсем близко. Пит замер, медленно повернув голову. Глосс стоял в пяти метрах, его глаза были прищурены, пытаясь разглядеть смутную тень у припасов, рука тянулась к мечу на поясе.

— Кто... — начал он, набрав в грудь воздуха для крика, который поднял бы на ноги весь лагерь.

Пит сблизился прежде, чем слово прозвучало полностью. Два быстрых шага — и его ладонь накрыла рот Глосса, заглушая звук. Другая рука нашла точку на шее, пальцы сжались, перекрывая кровоток к мозгу. Глосс пытался сопротивляться — толкал, царапал, бился, — но Пит держал его железной хваткой. Десять секунд. Глаза Глосса закатились. Тело обмякло.

Пит опустил его на песок — аккуратно, бесшумно, как укладывают спать ребёнка. Проверил пульс: слабый, но стабильный. Без сознания, не мёртв. Убийство здесь и сейчас создало бы слишком много шума, слишком много внимания. Глосс очнётся через несколько минут с головной болью и уязвлённым самолюбием. К тому времени Пит будет далеко.

Он снова вошёл в воду, держа рюкзак над головой, чтобы содержимое оставалось сухим. Плыл обратно к берегу джунглей, держась в тени дорожки, и когда достиг деревьев, обернулся назад чтобы проверить, очнулся ли Глосс. Костры карьеров всё ещё горели, силуэты всё ещё двигались, никто не знал, что кто-то только что прошёл через их охрану, забрал припасы и исчез. Пит улыбнулся и растворился в джунглях.

* * *

Утро застало его на возвышенности, откуда открывался вид на большую часть арены. Джунгли простирались во все стороны — зелёный океан, разбитый на двенадцать невидимых секторов. В центре, как драгоценный камень в оправе из изумрудов, блестел остров с Рогом Изобилия.

Пит провёл несколько часов, исследуя периметр арены. Край оказался не стеной и не забором — силовое поле, почти невидимое, лишь лёгкое мерцание в воздухе выдавало его присутствие. Брошенный камень отскочил от невидимого барьера с треском электричества, и запах озона подтвердил догадку: прикосновение означало мгновенную смерть, или, как минимум, тяжелые травмы.

Так гейм-мейкеры удерживали трибутов внутри. Не грубой силой в виде крепких стен, а технологией, создающей иллюзию открытого пространства. Элегантно, если задуматься. Смертельно элегантно.

Он устроился на скале, достал флягу, сделал глоток. Потом энергетический батончик из нового рюкзака. Жевал медленно, думая.

Арена была часами. Это знание давало преимущество перед другими трибутами, но этого было недостаточно для его целей. Ему нужно было что-то еще. Ему нужно было найти способ сломать не только арену, но и систему, которая её создала.

Пушки прогремели дважды, пока он исследовал край арены. Ещё два трибута мёртвы — осталось еще шестнадцать. Пит поднялся, закинул рюкзак на спину и начал спуск обратно в джунгли — настоящая игра только началась.

* * *

Студия Цезаря Фликермана сияла, как всегда, тем особенным светом, который бывает только в Капитолии — ослепительным, искусственным, слегка болезненным для глаз. Софиты заливали сцену потоками белого и золотого, аудитория жужжала от нетерпения, камеры парили над головами как голодные стервятники, готовые ловить каждую эмоцию, каждое слово, каждую капельку драмы.

Цезарь был в своей стихии. Его костюм — на этот раз ярко-фиолетовый с золотыми вставками — отражал свет так, что казалось, будто ведущий сам излучает сияние. Волосы, окрашенные в тон костюму, были уложены в причёску, которая бросала вызов законам физики и хорошего вкуса одновременно. Улыбка, отработанная за двадцать лет в эфире, была безупречной.

Рядом с ним за длинным столом расположилась панель экспертов: бывшие гейм-мейкеры, аналитики, пара победителей прошлых лет. Все они были здесь, чтобы в деталях просмотреть и обсудить первый день Семьдесят пятых Голодных игр для миллионов зрителей, которые жаждали крови, драмы и объяснений.

— Леди и джентльмены! — голос Цезаря разнёсся по студии, и аудитория затихла, как по команде. — Какой день! Какое начало! Семьдесят пятые Голодные игры стартовали с взрывом действия и драмы, которые оставили нас всех — да-да, даже меня! — в полном изумлении!

Он повернулся к своим гостям, и его глаза блеснули тем особенным блеском, который появлялся, когда речь заходила о чём-то по-настоящему интересном.

— Брутус, давай начнём с тебя. Ты стоял на той самой платформе, когда сам был трибутом, ты знаешь, каково это — ждать гонга. Что ты думаешь о первых минутах? О резне у Рога?

Брутус — массивный мужчина, чьё лицо было картой из шрамов и морщин — кивнул с той медлительностью, которая выдавала человека, привыкшего, что его слова имеют вес.

— Классическая резня, Цезарь. Карьеры доминировали, как и ожидалось. — Он сделал паузу, и его глаза сузились. — Но были моменты, которые напомнили нам всем, почему никогда — никогда — нельзя недооценивать победителей из других дистриктов.

— О? — Цезарь подался вперёд, всем своим видом изображая жадный интерес. — Я жажду подробностей!

— Пит Мелларк, — произнёс Брутус, и имя повисло в воздухе, как приговор. — Пекарь из Двенадцатого. Он убил двоих наших — из Второго дистрикта — в первые же минуты. И сделал это так... — он поискал слово, — ...эффективно. Точно так же, как на своих первых Играх.

Зал зашумел. Зрители перешёптывались, камеры крутились, ловя реакции. Цезарь поднял руку, призывая к тишине.

— Да! Пит Мелларк! Давайте освежим память для тех, кто забыл — а я уверен, таких немного! — что происходило на предыдущих, Семьдесят четвёртых Играх!

Экран за его спиной ожил, разделившись пополам. Слева — кадры с прошлых Игр, которые смонтировали в полнометражный сериал для тех, кто любил пересматривать это жестокое шоу: Пит у Рога Изобилия, его движения текучие и смертоносные, Кэто и Марвел падают один за другим. Справа — свежие записи: та же грация, та же эффективность, те же результаты.

Когда видео закончилось, в студии воцарилась тишина — та особенная тишина, которая бывает, когда люди видят что-то, что заставляет их заново пересмотреть свои предположения.

Цезарь нарушил молчание первым:

— Кларисса, — он повернулся к женщине с перламутровой кожей и волосами, которые медленно меняли цвет от синего к зелёному, — ты работала гейм-мейкером двенадцать лет. Многих из нас удивила его оценка — всего семь баллов. Что произошло?

Кларисса наклонилась к микрофону, и её голос был задумчивым:

— Я думаю, Цезарь, мы стали жертвами собственной забывчивости. На тренировках Мелларк демонстрировал... посредственность. Камуфляж. Узлы. Базовые навыки выживания. Мы смотрели на это и думали: «Ну, может быть, его успех на прошлых Играх был удачей. Адреналином. Стечением обстоятельств». В то время как победителей прошлых лет превозносили на каждом углу.

Она покачала головой, и в этом жесте было что-то похожее на самоиронию.

— Мы забыли главное правило: профессионалы умеют скрывать свои истинные способности до того момента, когда это начинает иметь значение.

Марк, молодой аналитик с татуировками, которые светились в темноте, энергично закивал:

— Абсолютно! Посмотрите на логику его размышлений. На Семьдесят четвёртых Играх он показал себя слишком ярко с самого начала. Стал первоочередной целью. Каждый карьер знал, что его нужно устранить первым. В этот раз он сыграл иначе — понизил свой профиль, заставил всех думать, что он уже не та угроза. А потом, на арене... — он щёлкнул пальцами, — бум. Напоминание.

— Такой себе жестокий урок, — Цезарь подытожил с улыбкой, — никогда не недооценивайте победителя!

Аудитория одобрительно загудела.

— Но давайте поговорим об альянсах! — Цезарь переключился на другую тему с лёгкостью фокусника, который достаёт из шляпы нового кролика. — У нас сформировались две основные силы. Карьеры — Энобария, Бруто, Кашмир, Глосс и ещё один боец из Второго — контролируют Рог Изобилия. Классическая стратегия, правильно, Брутус?

— Правильно, — подтвердил тот. — Захватить центр, контролировать припасы. Они сильны, хорошо вооружены. Но они потеряли двоих в первый час — и обоих от руки одного человека. Это должно было ударить по боевому духу. Карьеры не привыкли проигрывать так рано.

— А теперь другой альянс! — экран за спиной Цезаря сменил картинку, показывая группу Финника. — Финник Одэйр, Китнисс Эвердин, Джоанна Мейсон, Битти, Уайресс и Мэгс. Шесть человек, весьма разношёрстная компания, надо сказать. Кларисса, почему они объединились?

Кларисса задумчиво постучала пальцем по столу:

— Любопытная деталь — они все носят один и тот же знак. Сойку-пересмешницу. Это заставляет задуматься: может, альянс был спланирован заранее? Может, между ними существовала договорённость ещё до начала Игр?

Цезарь приподнял бровь — жест, который он отточил до совершенства:

— Заранее спланированный альянс! Интригующе! Но разве это не нарушает правила?

— Технически, — вмешался Марк, — нет правила, которое запрещало бы трибутам договариваться до Игр. Но это... необычно. Особенно для Квартальной бойни.

— Итак, — Цезарь развёл руками, обращаясь к камере, — у нас есть две силы! Карьеры — традиционные, сильные, они держат под контролем центром арены. И альянс Сойки — разнообразный, загадочный, явно имеющий собственную повестку дня. Битва между ними обещает быть эпической!

Он выдержал драматическую паузу.

— Но не забудем об одиночках! Семеро трибутов действуют сами по себе. И среди них — наш непредсказуемый Пит Мелларк!

Экран показал серию коротких клипов: трибуты-одиночки, прячущиеся в джунглях, испуганные, голодные, отчаянные. А потом — пустое место, где должен был быть Пит.

Ничего. Темнота. Листва.

— Вот что интересно, — голос Цезаря стал задумчивым, почти интимным, будто он делился секретом с каждым зрителем лично. — После своего... напоминания... Пит Мелларк исчез. Буквально. Ушёл в джунгли и... ничего. Никаких кадров. Никаких столкновений. Где он? Что делает?

Брутус наклонился вперёд:

— Если он умён — а он умён, — он разведывает. Изучает арену. Ищет слабости. Планирует. Человек с его навыками не сидит и не ждёт.

— Или, — добавила Кларисса, — он охотится. На первых Играх он не только защищался. Он активно устранял угрозы. Возможно, делает то же самое сейчас.

Цезарь медленно кивнул, и в его глазах загорелся тот огонёк, который появлялся, когда история становилась по-настоящему захватывающей:

— Охотится... На кого? На карьеров? На других одиночек? Это вопрос, который мы все задаём! Но одно мы знаем точно — когда Пит Мелларк решит показаться снова, это будет незабываемо!

Зал взорвался аплодисментами. Музыка заиграла, и Цезарь повернулся к камере с той ослепительной улыбкой, которая была его личной торговой маркой:

— Не переключайтесь! После перерыва — эксклюзивные интервью с семьями трибутов и живые кадры с арены! Семьдесят пятые Голодные игры только начались!

* * *

В Центре управления Игр не было ни софитов, ни аплодисментов, ни ослепительных улыбок. Здесь царила другая атмосфера — стерильная, функциональная, пропитанная тихим гудением сотен машин и приглушённым шёпотом людей, которые управляли самым масштабным смертельным шоу в новейшей истории человечества.

Огромная комната была заполнена рядами консолей, каждая управлялась техником в белой форме. Их лица были освещены голубоватым светом мониторов, глаза неотрывно следили за сотнями камер, разбросанных по арене. Гигантский главный экран занял целую стену, и был разделен на двенадцать секций — по одной на каждый сектор арены-часов.

Сенека Крейн стоял в центре этого технологического улья, руки скрещены за спиной, лицо — маска сосредоточенности. Рядом с ним Плутарх Хэвенсби изучал данные на планшете с выражением человека, который видит гораздо больше, чем показывает.

Плутарх был загадкой. Официально — идеальный слуга Капитолия, архитектор арены-часов, человек, чьё инженерное мастерство вызвало одобрительный кивок самого президента Сноу. Но под этой маской совершенного бюрократа скрывалось нечто иное. Что именно — не знал даже Сенека, который стоял в метре от него.

— Отчёт о статусе арены, — сказал Сенека. Его голос был ровным, контролируемым, но с едва уловимым оттенком нетерпения.

Плутарх ответил, не поднимая глаз от планшета:

— Все системы функционируют штатно. Часовой механизм работает... — он позволил себе тень улыбки, — как часы. Молния в секторе два. Ядовитый туман в секторе три. Огненная стена в секторе четыре. Мутанты в секторе пять. Мы уже во втором цикле.

Паттерн слишком стабилен, подумал он про себя. Слишком предсказуем. Любой трибут с достаточным интеллектом может его вычислить.

Он знал, что по крайней мере двое из них — Битти и Мелларк — были достаточно умны для этого. Собственно, на это он и рассчитывал.

— Столкновения? — спросил Сенека.

— Минимальные после первого часа. — Плутарх вызвал статистику на экран. — Шесть смертей в начале: два от Мелларка, по одному от Эвердин, Одэйра и Мейсон, плюс один от карьеров. Ещё две смерти позже — обе от арены. Трибут из Девятого попал под молнию, трибут из Пятого задохнулся в тумане.

Он увеличил изображение, показывая группу Финника:

— Альянс Сойки держится вместе. Избегают опасных секторов. Похоже, они поняли паттерн часов.

Внутри Плутарх почувствовал удовлетворение. План работал. Финник, Битти, остальные — все они были частью чего-то большего, сети, которую он терпеливо плёл в тенях. Их выживание было критически важным.

Сенека повернулся к нему:

— Они знают о часовом механизме? Это проблема?

— Не обязательно. — Плутарх пожал плечами с профессиональным безразличием. — Битти и Уайресс — технари. Пара часов наблюдения, и они могли бы вычислить систему. Но предсказуемая опасность всё ещё остается для них непреодолимой. И это делает их движения предсказуемыми уже для нас.

— А карьеры?

— Держат Рог. Потеряли двоих в первый час — неприятное напоминание, что эти Игры отличаются от обычных. Но адаптировались. Установили периметр, организовали дежурства. Ждут, когда голод приведёт трибутов к ним.

— Рейтинги?

Этот вопрос всегда имел значение. Игры были шоу, а шоу нуждалось в аудитории.

— Взлетели, — Плутарх позволил себе улыбку. — Открытие с Мелларком напомнило всем, почему он победитель. Капитолий не может перестать о нём говорить. Дистрикты смотрят в рекордных числах. Особенно Двенадцатый, естественно.

— Кстати о Мелларке, — Сенека остановился, повернулся к Плутарху. — Где он сейчас?

Плутарх посмотрел на планшет, и его пальцы заскользили по экрану:

— Его последняя известная позиция была...

Он не закончил.

Дверь в Центр управления распахнулась, и в комнату ворвался младший техник. Его лицо было бледным, дыхание — прерывистым.

— Господин Крейн! Господин Хэвенсби! — он остановился, пытаясь отдышаться. — У нас проблема с отслеживанием трибута!

Сенека повернулся так резко, что полы его плаща взметнулись:

— Какого рода проблема?

— Трекер трибута Мелларка. Он... он офлайн. Сигнал пропал примерно семь часов назад.

Тишина, которая последовала, была тяжёлой, почти осязаемой. Сенека смотрел на техника, и его лицо медленно краснело:

— Офлайн? Что значит офлайн?! Как он может быть офлайн?!

Плутарх почувствовал укол... чего? Восхищения? Озабоченности? А может, и того и другого одновременно. Мелларк вырезал трекер. Это было смело. И опасно. Это показывало, что не хочет быть видимым ни для кого. Но это также означало, что Плутарх потерял способность отслеживать его, защищать от «случайных» опасностей.

Техник попятился:

— Я... мы не знаем, сэр. Может, техническая неисправность, может, повреждение от воды...

— Или он его вырезал, — сказал Плутарх спокойно.

Все головы повернулись к нему. Сенека смотрел с выражением шока и ужаса:

— Вырезал? Это невозможно! Боль была бы...

— Терпимой для человека с его опытом.

Плутарх подошёл к консоли, жестом попросив техника показать данные:

— Посмотрите на последнюю позицию. Он был неподвижен около тридцати минут после ухода в джунгли. Достаточно времени, чтобы найти укрытие, провести импровизированную операцию, обработать рану. Мелларк показал на прошлых Играх, что боль его не останавливает.

Сенека провёл рукой по лицу:

— Если он вырезал трекер, мы не можем его отслеживать! Камеры в джунглях не покрывают каждый метр! Он может быть где угодно! Он может быть мёртв, и мы не узнаем!

— Сенека. — Плутарх положил руку ему на плечо — жест одновременно успокаивающий и контролирующий. — Паника не решает проблем. Да, это неожиданно. Но это также делает Игры интереснее.

— Интереснее?! — голос Сенеки сорвался на визг. — Мы потеряли одного из главных трибутов! Президент Сноу будет...

— Президент Сноу поймёт, — перебил Плутарх, вкладывая в голос уверенность, которую Сенека отчаянно искал. — Потому что это создаёт нарратив. Подумай. Мелларк, который уже доказал свою опасность, теперь он невидим. Это делает его непредсказуемым, загадочным. Зрители будут прикованы к экранам, гадая, где он, что планирует, когда появится снова.

Он вызвал статистику рейтингов:

— Смотри. С момента, как Цезарь упомянул его исчезновение, рейтинги подскочили на двадцать процентов. Люди любят тайну.

Это была правда. Но внутренне Плутарх знал, что исчезновение Мелларка — проблема. Не для шоу — для плана. Если Мелларк действовал один, без координации с альянсом Сойки, он мог случайно разрушить всё, что они строили.

Но он не мог показать эту озабоченность Сенеке.

— Но если он мёртв, и мы не знаем... — Сенека всё ещё выглядел потерянным.

— Тогда мы найдём тело. Арена ограничена барьером. Если он мёртв — труп всплывет, появится. Если жив — тоже покажется, так или иначе. Люди не могут прятаться вечно.

Он повернулся к технику:

— Усильте камерное покрытие в джунглях. Используйте дронов для систематического сканирования. Но не делайте это слишком явно. Пусть выглядит как обычное наблюдение.

Техник кивнул и убежал выполнять приказ.

Плутарх знал, что приказ был бессмысленным. Если Мелларк достаточно умён, чтобы вырезать трекер, он достаточно умён, чтобы избегать камер. Но приказ успокоит Сенеку. И даст Мелларку время делать то, что он планирует. Что бы это ни было.

Плутарх вернулся к планшету, его лицо — маска спокойной компетентности. Мелларк был непредсказуемым фактором. Не был частью плана восстания, был не в курсе о сети сопротивления. Но и не был обычным трибутом. Под маской пекаря скрывался кто-то или что-то опасное, эффективное, способное на насилие почти профессионального уровня.

Плутарх решил наблюдать и ждать. Если Мелларк действовал против Капитолия, даже неосознанно, — Плутарх поддержит его из тени. Если Мелларк становился угрозой плану... ну, даже тогда существовали способы направить его в нужное русло.

Сенека вернулся к главному экрану, его глаза лихорадочно сканировали двенадцать секторов в поисках движения, присутствия, хоть чего-то. Но джунгли были густыми, а тени — глубокими.

Плутарх позволил себе тень улыбки, которую никто не заметил. Где-то там, в зелёном лабиринте, Пит Мелларк двигался, планировал, готовился. И Плутарх Хэвенсби, тайный оппозиционер в сердце машины Капитолия, с нетерпением ждал момента, когда пекарь покажет свою руку. Потому что в игре против президента Сноу каждый союзник имел значение — даже если этот союзник не знал, что он союзник.

Часы тикали — на арене и в Центре управления. Каждая секунда приближала момент, когда все скрытые планы, все тайные альянсы, все замаскированные намерения столкнутся. Вопрос был только один: будет ли Пит Мелларк катализатором этого взрыва? Или его жертвой?

* * *

Больше глав и интересных историй на https://boosty.to/stonegriffin. Графика обновлений на этом ресурсе это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, и выложена полностью : )

Спустя некоторое время, потраченное на освоение, джунгли стали для Пита чем-то вроде второго дома — не в том смысле, в каком люди обычно употребляют это выражение, с ассоциациями уюта и безопасности, а скорее так, как волк называет своим домом лес: место, где он знает каждую тропу, чует каждую опасность, понимает каждый звук. Трансформация произошла с пугающей быстротой — всего несколько часов методичного исследования, и вот уже зелёный лабиринт перестал быть враждебной территорией, превратившись в инструмент, который можно было использовать.

Каждый дюйм этого места был создан для одной цели — в этом не было сомнений. Но Пит научился читать язык смерти, понимать её ритмы, двигаться в гармонии с её расписанием вместо того, чтобы бороться против неизбежного. Знание на арене было таким же ценным оружием, как меч на поясе, и часы, потраченные на разведку, уже начинали приносить дивиденды.

Он двигался по часовой стрелке — ирония этого не ускользнула от него, учитывая природу арены, — переходя из сектора в сектор с осторожностью сапёра на минном поле. По его внутренним расчётам сейчас был примерно девятый час с начала Игр, и он находился в секторе «три часа», том самом, где несколько часов назад выпускался ядовитый туман.

Следы катастрофы были повсюду. Мёртвая растительность по периметру сектора выглядела так, словно её облили кислотой — листья почернели и скрутились в агонии, стволы молодых деревьев покрылись язвами, трава превратилась в бурое месиво. Странный химический запах всё ещё висел в воздухе, цепляясь за влажность как напоминание о том, что произошло здесь совсем недавно. Пит дышал неглубоко, хотя понимал, что активная фаза опасности давно миновала.

Он остановился у дерева, которое выглядело относительно здоровым, несмотря на близость к зоне поражения. Кора была гладкой, серебристо-серой, с текстурой, напоминающей шёлк. Пит достал нож и сделал небольшой надрез — не глубокий, ровно настолько, чтобы проникнуть под внешний слой. Из разреза потекла прозрачная жидкость, и он подставил флягу, позволяя каплям наполнять ёмкость.

Когда фляга была наполнена, он осторожно попробовал жидкость на вкус кончиком языка. Чистая, свежая вода без какого-либо постороннего привкуса. Дерево было естественным резервуаром — вероятно, одна из тех маленьких милостей, которые гейм-мейкеры разбрасывали по арене для трибутов, достаточно умных или удачливых, чтобы их найти. Хлеб, брошенный голодным, чтобы они не умерли слишком быстро и не испортили шоу.

Пит сделал три неглубокие царапины на стволе, расположив их треугольником. Его персональная система навигации, способ отметить этот сектор как источник воды. На предыдущих участках он оставил похожие знаки — камни, сложенные определённым образом, ветки, надломленные под специфическим углом, царапины на коре в узнаваемых узорах. Ничего очевидного для случайного наблюдателя, ничего, что привлекло бы внимание других трибутов или камер, но достаточно для того, кто знал, что искать.

Он также картографировал источники опасностей — за время, потраченное на освоение, он успел обойти почти все сектора и увидеть почти все эффекты. В секторе «два часа», там где молнии били из определённых точек на условном "небе" в одно определенное дерево у границы арены — Пит видел обгоревшие пятна под ним, где почва была оплавлена в стекло, превращена в гладкие чёрные диски размером с обеденную тарелку. Генераторы, спрятанные под землёй, ждущие своего часа. Это рождало в голове смутную мысль, пока что еще не оформившуюся окончательно — Пит не стал ее преследовать, давая подсознанию время на автономную работу. В секторе «три часа» туман выходил из вентиляционных отверстий, замаскированных под часть корневой системы деревьев — он нашёл два таких отверстия, оба теперь холодные и неактивные, но запах химикатов всё ещё цеплялся к металлическим решёткам. В секторе «четыре часа» огонь запускался от скрытых форсунок в стволах деревьев — опалённая кора, места, где пламя выжгло всё живое в радиусе нескольких метров, обугленные останки чего-то, что могло быть животным или человеком.

Каждый сектор был минным полем с таймером, и Пит картографировал его с точностью часовщика, который разбирает механизм, чтобы понять, как он работает, прежде чем решить, как его сломать.

* * *

Солнце — не настоящее солнце, разумеется, а тот искусственный светильник, который гейм-мейкеры использовали для имитации дневного цикла, — начало клониться к горизонту, окрашивая небо в оттенки оранжевого и пурпурного. Красиво, если забыть, что вся эта красота была такой же фальшивой, как улыбки ведущих на церемонии открытия.

Пит нашёл подходящее место для отдыха в секторе «пять часов» — том самом, где несколько часов назад выпускались генномодифицированные мутанты. Расщелина между двумя массивными корнями древнего дерева образовывала нечто вроде естественного кресла, достаточно глубокого, чтобы скрыть его от случайных взглядов, но с хорошим обзором на окружающую территорию. Опасность в этом секторе уже прошла, следующая активация будет только через несколько часов — более чем достаточно времени.

Он устроился спиной к стволу, положив меч поперёк колен так, чтобы рукоять была под рукой. Из рюкзака достал пакет с сухой едой — нечто, отдалённо напоминающее мясо с овощами, спрессованное в компактный брикет размером с кулак. Вкус был настолько искусственным, что язык отказывался классифицировать его как пищу, но калории были настоящими, а тело нуждалось в топливе вне зависимости от того, что думал об этом мозг.

Пока он ел, прислушивался к джунглям. Птицы кричали в кронах — некоторые звуки были естественными, с той органической неровностью, которая отличает живое от записанного, другие были слишком ритмичными, слишком предсказуемыми. Насекомые жужжали постоянной симфонией, создавая звуковой фон, который мог бы убаюкать неподготовленного человека, давая ложное чувство безопасности. Далеко, в глубине зелёного лабиринта, периодически раздавался рёв или крик — может, другие мутанты, терпеливо ожидающие своего часа в клетках, или, может быть, другие трибуты, столкнувшиеся с опасностями арены.

Пушки прогремели несколько раз за время его исследований. Пит не вёл точный подсчёт, но каждый выстрел был напоминанием о том, что машина работала, методично сокращая число участников этого кровавого представления.

Когда еда была съедена, он позволил себе забыться коротким сном. Никакого глубокого погружения в бессознательность — такая роскошь была недоступна на арене, — а скорее, достижение того особого состояния полудрёмы, когда тело отдыхает, но часть сознания остаётся на страже, готовая среагировать на любое изменение в окружающих звуках. Два часа, может, чуть меньше.

Когда он открыл глаза, джунгли были погружены в сумерки, и его внутренние часы подсказывали, что прошло примерно двенадцать часов с начала Игр. Время разведки закончилось. Пришла пора действовать.

* * *

Карьеры все еще держали Рог Изобилия — в этом не было сомнений. Но они не могли сидеть там вечно, особенно когда стало очевидно, что большинство выживших трибутов не собирались покорно приходить на заклание. Голод, скука, давление гейм-мейкеров, требующих действия для зрителей, — рано или поздно всё это должно было вытолкнуть охотников из их логова в джунгли. А когда охотники выходили на незнакомую территорию, они становились добычей для того, кто знал эту территорию лучше.

Пит поднялся, потянулся, разминая мышцы, которые успели слегка затечь за время отдыха. Проверил оружие: меч надёжно закреплен, нож заткнут за пояс, всё на месте. Рюкзак он оставил в укрытии, спрятав под слоем листьев и веток — лишний вес замедлял, а на охоте скорость была важнее припасов. Если он не вернётся за рюкзаком, значит, он мёртв, и его содержимое уже не будет иметь значения.

Он двинулся к береговой линии, и каждый шаг был рассчитан с точностью, которая давно стала второй натурой. Нога опускалась медленно, тестируя поверхность перед тем, как перенести полный вес. Ветки проверялись на прочность прежде, чем использовать их для опоры. Дыхание было тихим, контролируемым, почти беззвучным даже в густом подлеске, где каждый звук усиливался эхом от стволов деревьев.

Когда он достиг точки, откуда открывался вид на остров с Рогом Изобилия, остановился в тени, наблюдая. Карьеры вновь разожгли костры — четыре точки света в сгущающейся темноте, расположенные стратегически вокруг острова как сторожевые маяки. Но Пит заметил изменение в расстановке сил: возле одного из костров было меньше силуэтов, чем должно быть. Три вместо пяти. Остальные же костры теней не отбрасывали, а это означало только одно — двое вышли на охоту.

Он позволил себе улыбку — холодную, хищную, лишённую какого-либо веселья. Охотники стали добычей, они просто ещё не знали об этом. Пит отступил от берега и начал систематическое патрулирование секторов, используя своё знание местности и условностей арены. Карьеры не были откровенными дураками — они наверняка избегали активных секторов, двигаясь по безопасным зонам. Это сужало область поиска.

Быстрый расчёт в голове. Сейчас примерно тринадцатый час. Опасность должна активироваться в секторе «один час». Значит, секторы со «второго» по «двенадцатый» относительно безопасны на ближайшее время.

Он выбрал сектор «восемь часов» — противоположный от Рога, максимально удалённый участок от безопасного для карьеров острова. Логика была простой: если карьеры охотились, они были бы нацелены на слабых, испуганных трибутов, которые инстинктивно бежали бы как можно дальше от центра, и от опасного сектора. Периферия была естественной зоной для охоты на загнанную дичь.

Он двигался быстро, но бесшумно, пересекая секторы с уверенностью человека, который точно знал, где находится каждая ловушка и каждый ориентир. Его метки помогали — треугольник царапин здесь, сложенные камни там, надломленная ветка чуть дальше. Навигация в темнеющих джунглях, которая была бы кошмаром для большинства, превратилась в простое упражнение по чтению собственной карты.

Он услышал их прежде, чем увидел.

Голоса — мужские, уверенные, негромкие, но недостаточно тихие для того, кто знал, как слушать, — просачивались сквозь густую растительность.

— ... еще один должен быть где-то здесь. Следы свежие...

— ... одиночка из Девятого. Лёгкая добыча...

— ... после этого вернёмся... Кашмир будет злится, что мы так долго...

Пит остановился, присел на корточки, превратившись в ещё одну тень среди теней. Медленно, сантиметр за сантиметром, он продвинулся вперёд, используя густой подлесок как укрытие. Через просвет в листве увидел их: Бруто — массивная фигура с топором, который выглядел почти игрушечным в его огромных руках, — и третий трибут из Второго дистрикта, тот, со рваным шрамом через щеку, превращавшим его лицо в карту насилия.

Они стояли над телом. Трибут из Девятого — женщина средних лет, с сединой в волосах и морщинами на лице, которые рассказывали историю её тяжёлой жизни, — лежала неподвижно, её горло было разорвано, кровь всё ещё текла, окрашивая землю в тёмное. Они только что закончили.

Пушка прогремела где-то над ареной, отмечая её смерть для зрителей и аналитиков. Бруто вытер топор о её одежду с той небрежностью, с которой мясник вытирает нож после работы, и усмехнулся:

— Даже не сопротивлялась. Жалко. Я надеялся на что-то интересное.

Шрам кивнул, его глаза сканировали джунгли без особого внимания:

— Большинство из них будут такими. Сломленные, испуганные. Когда-то, может, и были, но сейчас они не настоящие бойцы, просто жертвы, которые ещё не знают, что они жертвы.

Они повернулись, готовые уйти, и Пит начал движение. Бесшумно, как тень отделяется от темноты, он вышел из подлеска позади Шрама. Расстояние сократилось до метра, до полуметра — и карьер всё ещё не подозревал о присутствии смерти за своей спиной.

Рука Пита накрыла рот Шрама прежде, чем тот успел издать звук. Одновременно нож нашёл точку между рёбер — туда, где заканчивается защита грудной клетки и начинается мягкая плоть, — скользнул внутрь, нашёл почку, вышел, вновь проскользнул внутрь, но в этот раз прошёл дальше, достигая сердца.

Тело Шрама обмякло, и Пит опустил его на землю с той же осторожностью, с какой укладывают спящего ребёнка — бесшумно, плавно, не создавая лишних звуков. Три секунды. От начала до конца — три секунды.

Бруто все же что-то услышал. Может быть, лёгкий шорох листьев под падающим телом, может быть, последний выдох умирающего, может быть, просто инстинкт бойца, отточенный годами тренировок, подсказал ему, что что-то не так. Он начал поворачиваться, топор поднимался в руках:

— Что за...

Пит уже двигался. Шаг вперёд, под замах топора — туда, где оружие бесполезно, где дистанция слишком короткая для его эффективного использования. Свободная рука захватила запястье Бруто, останавливая удар в начальной фазе, прежде чем он успел набрать силу. Одновременно нога пошла в подсечку, выбивая опорную ногу.

Бруто был огромен — гора мышц и ярости, — но даже горы падают, когда у них выбивают землю из под основания. Он потерял баланс, начал заваливаться назад. Пит не позволил ему упасть полностью. Нож, всё ещё окровавленный от предыдущей стычки, нашёл горло Бруто прежде, чем тот коснулся земли. Кровь хлынула фонтаном, горячая, пульсирующая в ритме сердца, которое ещё не поняло, что его хозяин уже мёртв.

Бруто попытался закричать, но из перерезанного горла вышло только бульканье — влажный, хлюпающий звук, который был гораздо тише крика. Его руки дёрнулись к ране, пытаясь остановить поток крови, но это было всё равно что пытаться заткнуть пальцами прорванную плотину.

Он упал на колени, глаза были широко раскрыты от шока и непонимания — как это произошло? как парнишка из Двенадцатого дистрикта оказался быстрее, смертоноснее, опаснее? — потом завалился на бок. Конвульсии продолжались несколько секунд, мышцы отказывались принять то, что мозг уже знал. Потом тело застыло.

Пит стоял над двумя трупами, его дыхание было ровным, почти медитативным. Нож в руке капал кровью на мёртвые листья. Где-то над ареной камера — он не знал точно, где именно она пряталась, но был уверен, что она есть — ловила этот момент, передавала его в Центр управления, возможно, транслировала живьём для зрителей Капитолия, которые платили за право смотреть, как люди умирают.

Пушки прогремели дважды, с интервалом в несколько секунд. Шрам и Бруто. Официальное подтверждение того, что Пит и так знал.

Он вытер нож о листья — тщательно, методично, не оставляя следов крови, которые могли бы испортить сталь, — и убрал его в ножны. Потом наклонился и подобрал топор Бруто. Тяжёлый, хорошо сбалансированный, с лезвием, которое могло расколоть череп одним ударом. Может пригодиться.

Он оставил тела там, где они лежали — три трупа на маленькой поляне в джунглях, напоминание о том, что охотник и жертва могут поменяться местами в любой момент, — и растворился обратно в темноте, невидимый, неслышный. Карьеры потеряли ещё двоих. Теперь их осталось только трое: Энобария, Кашмир, Глосс. Половина от первоначального состава, а ведь третья Квартальная бойня шла всего тринадцать часов. Охота продолжалась.

* * *

В Центре управления Играми тишина была такой густой, что, казалось, её можно было резать ножом. Техники сидели застывшие перед своими консолями, их глаза прикованы к экранам, где только что закончилось воспроизведение записи. Некоторые словно забыли как дышать.

Главный экран показывал момент снова и снова в замедленной съёмке — Пит, выходящий из тени, быстрая, хирургически точная расправа, два мёртвых карьера за секунды. Даже замедленное, движение было настолько текучим, настолько естественным, что выглядело почти нереальным.

Видео по кругу воспроизводилось в замедленной съёмке. Пит, материализующийся из подлеска как призрак. Нож в руке — тусклый блеск металла в сумеречном свете. Движение, которое было размытым даже при замедлении. Шрам падает, уже мёртвый, его тело ещё не успело понять, что душа покинула его. Бруто поворачивается, но слишком медленно — как всегда в случае с Мелларком. Захват, подсечка, порез. Кровь, чёрная в ночном освещении камеры.

Тишина.

Потом один из старших техников — мужчина, который видел двадцать три года Голодных игр, который думал, что его уже ничем не удивить, — прошептал:

— Боги... у них не было ни единого шанса.

Сенека смотрел на экран, и его лицо было маской шока, под которой медленно проступал страх:

— Как... как он мог... Бруто был одним из сильнейших карьеров за последнее десятилетие! Он выиграл свои Игры за три дня! И Мелларк убил его за секунды!

Плутарх смотрел на экран с выражением, которое было тщательно выстроено из удивления и профессиональной озабоченности. Но внутри он чувствовал нечто совсем иное. Восхищение, граничащее с благоговением. И страх — не за себя, а за план, который мог оказаться под угрозой из-за этого непредсказуемого фактора.

Мелларк был не просто хорош. Он был опасен на уровне, который выходил за рамки понимания. Движения были слишком точными, слишком эффективными, слишком... профессиональными. Это была не самооборона отчаявшегося человека, не паническая реакция загнанного в угол зверя. Это было исполнение. Чистое, клиническое, почти красивое в своей смертоносности.

— Где он сейчас? — спросил Плутарх, и его голос был ровным, контролируемым.

Техник переключил кадры на живую трансляцию:

— Он ушёл обратно в джунгли. Камера потеряла его примерно через тридцать секунд после... после событий.

Сенека повернулся к Плутарху, и в его глазах плескалась паника:

— Что же делать? Он убивает карьеров как... как будто это для него ничего не стоит! Если он продолжит в том же духе...

— Сенека, подумай. — Плутарх указал на боковой экран, где статистика рейтингов взлетала вертикально вверх, как ракета на старте. — Это именно то, чего хотят зрители. Непредсказуемость. Опасность. Мелларк только что стал самым интересным элементом этих Игр. Если мы вмешаемся слишком очевидно, если мы убьём его «случайной» ловушкой или «неожиданным» мутантом, зрители почувствуют манипуляцию — тебе ли не помнить провал в рейтингах после атаки обезьян на прошлых Играх. Они перестанут верить в спонтанность Игр.

Он сделал паузу, позволяя словам осесть в панике Сенеки:

— Пусть Игры развиваются естественно. Пусть карьеры справляются с ним сами. Если они не могут... — Плутарх пожал плечами с философским спокойствием, — ...тогда, возможно, они не заслуживают победы.

Внутренне Плутарх думал о другом. Мелларк был проблемой для его плана — неконтролируемой переменной в уравнении, которое требовало точности. Но он также был возможностью. Если пекарь продолжит уничтожать карьеров, это ослабит хватку Капитолия над Играми, создаст хаос, который можно будет использовать, когда придёт время.

Сенека смотрел на него долгим взглядом человека, который ищет спасательный круг в штормовом море. Наконец, он кивнул — неохотно, но кивнул:

— Хорошо. Но следите за ним. Каждую секунду. Если он хоть на мгновение появится на камере, я хочу знать об этом немедленно.

Плутарх кивнул, снова возвращаясь к своему планшету и маске спокойной компетентности.

* * *

Студия Цезаря Фликермана была заполнена до отказа для вечернего дайджеста — того самого выпуска, которого ждали миллионы зрителей по всему Панему, чтобы узнать, кто выжил, кто погиб, и какие драмы развернулись за прошедшие часы.

Цезарь сидел за своим столом в новом костюме — ярко-красном с серебряными акцентами, который превращал его в подобие экзотической птицы или, возможно, капли крови в серебряной оправе. Символизм, намеренный или случайный, был уместен. Его лицо было серьёзным, что само по себе было событием — Цезарь Фликерман был известен своей непробиваемой жизнерадостностью даже в самых мрачных обстоятельствах.

— Леди и джентльмены, — начал он, и его голос был ниже обычного, тяжелее, — прошедшие двенадцать часов были одними из самых насыщенных событиями в истории Голодных игр. Мы начали с двадцати четырёх трибутов. — Он сделал паузу, позволяя числу повиснуть в воздухе. — Сейчас осталось девять.

Экран за его спиной ожил, показывая лица погибших — пятнадцать портретов, каждый с именем, возрастом и кратким описанием смерти. Парад мёртвых для развлечения живых.

— Первый час, — Цезарь продолжал, и его голос приобрёл ритм летописца, — шесть смертей. Два карьера из Второго дистрикта, убитые Питом Мелларком. Два трибута из Восьмого — один от руки Китнисс Эвердин, один от карьеров. Морфий Кейн из Шестого, убитая Джоанной Мейсон в рукопашной схватке. Чафф из Одиннадцатого, павший от карьеров.

Следующий слайд. Следующая порция смертей.

— Часы со второго по двенадцатый принесли ещё девять смертей. — Голос Цезаря был ровным, профессиональным, но даже профессионализм не мог полностью скрыть что-то, похожее на усталость. — Один погиб от молнии в секторе два — мгновенная смерть, возможно, самая милосердная на этой арене. Еще один — задохнулся в ядовитом тумане в секторе три — процесс занял около трёх минут, камеры зафиксировали каждое мгновение. Следующая сгорела заживо в огненной ловушке в секторе четыре. Еще двое были разорваны мутантами-обезьянами в секторе пять. Все это может быть не самым интересным для широкой аудитории, и поэтому мы не будем на этом сильно останавливаться.

Он сделал паузу, и его лицо стало ещё более серьёзным — если такое было возможно:

— Затем — события вокруг альянса Сойки. Уайресс из Третьего дистрикта погибла от электрического разряда в секторе десять. Трагическая ирония для женщины, которая посвятила жизнь работе с электричеством.

Экран показал кадры: Уайресс, шагающая по джунглям с той рассеянной сосредоточенностью, которая была её визитной карточкой, бормочущая что-то себе под нос. Внезапная вспышка — скрытый провод, замаскированный под лиану. Её тело, падающее как марионетка с обрезанными нитями. Финник и другие, бегущие к ней, но слишком поздно — всегда слишком поздно.

— Но самая трагическая смерть, — голос Цезаря дрогнул, и это была либо величайшая актёрская игра, либо проблеск подлинной эмоции, — произошла совсем недавно. Арена вытолкнула группу Сойки к центру, прямо на территорию карьеров. Произошло столкновение.

Видео развернулось на экране как кошмар в замедленной съёмке. Альянс Сойки, бегущий от огненной стены, которая гнала их к берегу с неумолимостью прилива. Финник с Мэгс на спине — старая женщина была слишком медленной, чтобы бежать сама, и он нёс её, как нёс бы ребёнка или умирающую мать. Карьеры, увидевшие возможность, выдвинулись из Рога им навстречу — следующая сцена показывает Кашмир с луком, прицеливающуюся с холодной точностью.

Стрела, выпущенная в спину Финника. Мэгс, каким-то образом почувствовавшая или увидевшая опасность, сдвинувшаяся в последний момент. Стрела, вонзающаяся в её спину вместо спины Финника — она приняла удар, предназначенный ему. Мэгс, умирающая на спине человека, который пытался её спасти.

Финник, падающий на колени, когда понял, что произошло. Его крик был беззвучным на видео — звук был отключен, — но боль была очевидной в каждой линии его тела, в изгибе его спины, в том, как его руки держали тело женщины, которая только что отдала за него жизнь.

Зал студии погрузился в абсолютную тишину. Даже для Капитолия, привыкшего к смерти на Играх, даже для аудитории, которая делала ставки на способы гибели трибутов, это было... слишком.

Цезарь повернулся к своим экспертам, и его глаза блестели от влаги — настоящей или искусственной, кто мог сказать наверняка:

— Брутус, Мэгс была победительницей Одиннадцатых Голодных игр. Она была легендой.

Брутус — массивный, покрытый шрамами ветеран — кивнул медленно, и в его голосе было что-то, похожее на уважение:

— Финник совершил ошибку, Цезарь, но тем не менее, он выжил. На Играх нельзя позволять себе привязанностей. Мэгс замедляла его, делала уязвимым. Это стоило ей жизни. — Он помолчал. — Но это была её жизнь, которой она распорядилась. Она выбрала умереть вместо него. Это... достойно. С другой стороны — в одиночку она не имела никаких шансов, так что это в какой-то мере справедливо.

Кларисса добавила, и её голос был мягче обычного:

— Это также показывает, что даже на арене люди остаются людьми. Финник мог бросить её, спасти себя. Вместо этого он нёс её, заботился о ней до конца. Мэгс могла позволить стреле попасть в него, но вместо этого она закрыла его собой.

Цезарь кивнул:

— Альянс Сойки теперь сократился до четырёх человек: Финник Одэйр, Китнисс Эвердин, Джоанна Мейсон и Битти. Они потеряли двух товарищей за последние часы, но всё ещё держатся вместе.

Следующий слайд показал последние убийства:

— Совсем недавно — трибут из Девятого, женщина, убита карьерами Бруто и его напарником.

Он сделал паузу, и его глаза обратились прямо в камеру:

— И затем произошло то, чего никто не ожидал.

Экран взорвался движением. Пит, выходящий из тени. Нож, находящий цель. Шрам, рухнувший, как марионетка с обрезанными нитями. Бруто, поворачивающийся назад в смутном подозрении — слишком медленно. Захват, подсечка, разрезанное горло. Кровь, чёрная в ночном освещении. Два трупа на земле. Пит, стоящий над ними — он даже не сбил себе дыхания.

В студии, полной людей, которые построили карьеры на насилии Игр, послышались вздохи. Когда видео закончилось, Цезарь повернулся к Брутусу:

— Ты знал Бруто лично. Вы тренировались вместе. Что ты думаешь об этом?

Брутус выглядел потрясённым — и это было странно, видеть потрясение на лице человека, который сам был машиной для убийства:

— Я... — он начал, остановился, начал снова. — Я тренировался с ним последние десять лет. Он был силён. Опытен. Один из лучших бойцов, которых я знал. Но Мелларк... — он покачал головой. — Это было как смотреть на профессионального убийцу за работой. Никаких лишних движений. Никакой злости. Никаких эмоций. Просто... эффективность. Чистая, абсолютная эффективность.

Кларисса добавила:

— И это напоминает нам всем, что Пит Мелларк на своих первых Играх показал точно такие же способности. Его скромная оценка на тренировках, его образ пекаря-романтика — всё это усыпило нашу бдительность. Но на арене он снова показал, кто он на самом деле.

Цезарь медленно кивнул:

— Вопрос в том, что он будет делать дальше. — Он повернулся к камере. — Осталось лишь девять трибутов. Альянс Сойки — четверо, всё ещё вместе. Карьеры — теперь только трое осталось, они потеряли четырёх человек из своей группы за тринадцать часов. Один выживший из одиннадцатого дистрикта, прячущийся где-то в джунглях. И Пит Мелларк — действующий в одиночку, невидимый и смертоносный.

Музыка заиграла — драматичная, напряжённая, с нотками надвигающейся бури:

— Кто выживет? Кто падёт? Следите за Семьдесят пятыми Голодными играми, где каждая секунда может стать последней!

В тысячах домов по всему Панему люди сидели перед экранами. В Капитолии обсуждали стратегии, делали ставки, восхищались техникой убийства. В дистриктах смотрели с другими чувствами — со страхом за своих, с гневом на систему, с надеждой, которая ещё не имела имени, но уже начинала обретать форму.

* * *

Больше глав и интересных историй на https://boosty.to/stonegriffin. Графика обновлений на этом ресурсе это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, и выложена полностью : )

Зал спонсоров Голодных игр был храмом особого рода — храмом, где поклонялись не богам, а деньгам, власти и смерти. Огромное помещение на верхнем этаже Трибутарного центра было оформлено в стиле, который можно было бы описать как «имперское барокко встречается с футуристическим китчем, и они решают завести ребёнка»: золотые колонны соседствовали с голографическими панелями, хрустальные люстры висели над терминалами для ставок, бархатные диваны окружали экраны, показывавшие каждый угол арены в режиме реального времени.

Здесь собирались самые богатые граждане Капитолия — не просто наблюдать за смертью, но влиять на неё, покупать её, торговаться за неё, как за товар на аукционе.

Хэймитч Эбернети стоял у барной стойки, и его рука сжимала стакан с виски так крепко, что костяшки пальцев побелели. Последние несколько часов он был здесь — с того самого момента, как прозвучал гонг, — и каждая минута была испытанием его способности улыбаться людям, которых он презирал всей душой.

Льстить тем, кого хотелось ударить. Торговаться за жизни детей с людьми, которые видели в этих детях только развлечение, только способ пощекотать нервы и, возможно, заработать на удачной ставке.

Рядом с ним Эффи Тринкет порхала между группами потенциальных спонсоров, её платье — ярко-розовое с золотыми перьями, похожее на взрыв в магазине сладостей — развевалось с каждым движением. Её голос был высоким и восторженным, даже когда она обсуждала стратегии выживания и цены на парашюты с припасами. Эффи была мастером этой игры, умела говорить на языке Капитолия, превращать жестокость в элегантность, смерть — в светское мероприятие.

Но даже она выглядела измотанной, когда на мгновение оказывалась рядом с Хэймитчем, когда маска совершенной столичной леди давала микротрещину, обнажая что-то человеческое под слоями грима и притворства.

— Как продвигается? — спросил Хэймитч тихо, делая глоток виски.

Эффи взяла бокал шампанского с подноса проходящего мимо официанта, пригубила прежде чем ответить:

— Господин Карнелиус обещал пятьдесят тысяч на Китнисс, если она дойдёт до финальной пятёрки. Мадам Флориана заинтересована в Пите, но хочет видеть «больше действия» от него, прежде чем вкладываться. — Эффи произнесла «больше действия» с той особой интонацией, которая показывала, насколько абсурдным она находила это требование. — Консорциум Первого дистрикта ставит на карьеров, естественно, но они открыты для «диверсификации портфеля», если наши трибуты «покажут себя достойно».

Хэймитч усмехнулся — звук был горьким, как дно его стакана:

— Диверсификация портфеля. Они говорят о жизнях детей как о чёртовых акциях на бирже.

— Потому что для них это и есть акции, — Эффи ответила тихо, и её обычная бодрость исчезла на мгновение, уступив место чему-то похожему на усталость или отвращение. — Мы должны играть по их правилам, Хэймитч. Если хотим дать Питу и Китнисс хоть какой-то шанс.

Она была права, и Хэймитч знал это, хотя знание не делало ситуацию менее отвратительной. Спонсорство было критически важным на Играх. Вода, еда, медикаменты, оружие — всё это могло быть отправлено трибутам через парашюты, но каждый предмет стоил денег. Иногда — огромных денег. И эти деньги приходили от спонсоров, которые инвестировали в своих любимчиков как в скаковых лошадей, ожидая возврата в виде острых ощущений и права хвастаться на следующем приёме.

Хэймитч допил виски и поставил стакан на стойку с лёгким стуком:

— Хорошо. Давай работать. У нас есть около часа до того, как действие снова начнётся. Нужно зацепить их сейчас, пока они ещё достаточно трезвы, чтобы подписывать чеки.

* * *

Они разделились, каждый направившись к своей группе потенциальных жертв — то есть спонсоров. Хэймитч подошёл к кластеру богатых промышленников из Второго дистрикта. Обычно они поддерживали карьеров из своего дистрикта просто из принципа и ложного чувства патриотизма, но Хэймитч знал, что эти люди также ценили силу и умение, откуда бы они ни исходили. Деньги не имели лояльности — только интересы.

— Джентльмены, — он поприветствовал их с улыбкой, которая не достигала глаз и не пыталась этого делать. — Впечатляющее открытие, не так ли?

Один из мужчин — толстый человек с золотыми кольцами на каждом пальце, похожий на ожиревшего дракона из детских сказок, — кивнул:

— Твой мальчик, Мелларк. Показал себя. Два карьера за минуту. Это было... — он поискал слово, — ...неожиданно впечатляюще.

— Неожиданно? — Хэймитч приподнял бровь. — Вы смотрели его первые Игры? Он сделал то же самое тогда. Пит Мелларк — это не пекарь, который случайно выжил. Это победитель, который знает, как убивать. И который умеет заставить людей забыть об этом между Играми.

Другой мужчина — моложе, с модифицированными глазами, которые светились в полумраке зала тусклым фосфорным светом, — наклонился вперёд:

— Но его оценка была всего семь баллов. Средняя. Посредственная даже. Почему так низко, если он настолько хорош?

Хэймитч позволил себе загадочную улыбку — ту, которая намекала на секреты, которыми он мог бы поделиться за правильную цену:

— Потому что он хотел, чтобы вы так думали. Стратегия, джентльмены. Усыпить бдительность противников, заставить всех недооценить его. И посмотрите, насколько хорошо это сработало. Карьеры думали, что он лёгкая цель, приятный бонус на пути к настоящим противникам. Теперь двое из них удобряют почву арены.

Толстый мужчина рассмеялся — громко, искренне, как человек, который оценил хорошую шутку или хорошую инвестицию:

— Умно! Очень умно! Мне это нравится. Мозги и мускулы в одном флаконе.

— Именно, — Хэймитч нажал на преимущество, чувствуя, как рыба начинает заглатывать наживку. — Пит — это инвестиция с высоким потенциалом возврата. Карьеры сильны, да, но они предсказуемы. Пит — дикая карта. А дикие карты выигрывают Игры.

Молодой мужчина со светящимися глазами кивнул медленно:

— Сколько нужно для базового пакета припасов?

— Двадцать тысяч, — Хэймитч ответил без колебаний. — Вода, еда, базовая аптечка. Всё, что нужно, чтобы держать его в игре достаточно долго, чтобы вы получили хорошее шоу. И хороший возврат на инвестицию — ведь мы будем рассматривать ваши рекламные предложения в первую очередь.

— Сделаем, — толстый мужчина махнул рукой, подзывая помощника для оформления сделки. — Двадцать тысяч на Мелларка. Посмотрим, оправдает ли он ставку.

Хэймитч кивнул с благодарностью, которая была только наполовину притворной. Двадцать тысяч — хороший старт, но капля в море того, что может понадобиться в ближайшие дни.

Эффи тем временем работала с женской аудиторией — группой светских дам, которые видели в Китнисс романтическую фигуру. Девочка, пожертвовавшая собой ради сестры. Девочка, которая влюбилась на арене. Символ чего-то чистого в грязном мире Игр — по крайней мере, так это выглядело в их глазах, затуманенных шампанским и сентиментальностью.

— Её платье на интервью было абсолютно божественным, — щебетала одна из женщин, чья кожа была окрашена в лавандовый оттенок, делавший её похожей на экзотический цветок или жертву странного кожного заболевания. — Цинна — гений. Превратить её в невесту из огненной птицы... это было искусство!

— Цинна действительно гений, — согласилась Эффи, вкладывая в голос всё искреннее восхищение, на которое была способна. — Но Китнисс — это больше, чем просто красивое платье. Она выжила на своих первых Играх, защищая Пита. Теперь она снова здесь, и она не просто выживает. Она лидер своего альянса.

Другая женщина — старше, с волосами, уложенными в конструкцию, которая бросала вызов гравитации и добавляла ей полметра роста, — скептически поджала губы:

— Но она в группе из шести человек. Им не нужна наша помощь. У них есть припасы, оружие, опыт. Зачем тратить деньги на кого-то, кто уже в безопасности?

Эффи быстро перестроилась:

— Сейчас — да. Но группы всегда распадаются. Это закон Игр. Рано или поздно им придётся сражаться друг с другом. И когда это случится, Китнисс будет нуждаться в любом преимуществе, которое мы сможем ей дать. — Она наклонилась ближе, понижая голос до заговорщицкого шёпота. — Инвестируйте сейчас, пока цены низкие. Когда она дойдёт до финала, стоимость парашюта вырастет в разы.

Лавандовая женщина кивнула, но всё ещё колебалась:

— Я подумаю об этом. Посмотрим, как будут развиваться события.

Эффи улыбнулась, но внутри почувствовала укол разочарования. «Я подумаю» на языке спонсоров обычно означало «нет, но я слишком вежлива, чтобы сказать это прямо». Она продолжала улыбаться, продолжала говорить, продолжала пытаться — потому что это было единственное, что она могла делать. А потом произошло то, что изменило всё.

* * *

Пит исчез. Не умер — пушка не прозвучала, и его имя не появилось в списке погибших. Просто... исчез. Его сигнал трекера, которые не менял свое положение несколько часов, пропал с мониторов, а его точка исчезла с карты, которая показывала позиции всех трибутов.

Хэймитч стоял перед главным экраном в зале спонсоров, глядя на пустое место, где должна была мигать точка, представляющая Пита. Вокруг него спонсоры начали перешёптываться, их голоса были смесью любопытства, раздражения и лёгкой паники.

— Что происходит?

— Технический сбой?

— Или он мёртв, и они просто не успели объявить?

— Я вложил деньги в этого мальчишку!

Эффи материализовалась рядом с Хэймитчем, её лицо было бледным под слоями тщательно нанесённого макияжа:

— Хэймитч, что это значит?

Он смотрел на экран, и его мозг работал быстро, перебирая варианты. Пит был умён — очень умён, умнее, чем большинство людей, которых Хэймитч встречал за свою жизнь. Если его сигнал пропал, это не был технический сбой. Технические сбои не случаются с трекерами, разработанными лучшими инженерами Капитолия.

Это было намеренно. Он вырезал чёртов трекер. Сам. В джунглях. Без анестезии и стерильных инструментов.

— Это значит, — Хэймитч сказал тихо, так, чтобы только Эффи слышала, — что наш мальчик играет в собственную игру. По собственным правилам.

— Но как мы можем помочь ему, если не знаем, где он? — паника просочилась в голос Эффи, несмотря на все её усилия сохранять спокойствие.

— Никак, — Хэймитч ответил просто, и в этой простоте была вся жестокость их ситуации. — Он теперь один. Полностью.

И это была правда. Система спонсорства работала через координаты трекеров — парашюты направлялись к точной позиции трибута с точностью до метра. Без сигнала не было способа отправить что-либо Питу, даже если бы у них были все деньги Капитолия.

Толстый промышленник, который только недавно обещал двадцать тысяч, протолкнулся сквозь толпу к Хэймитчу, его лицо было красным от возмущения:

— Эбернети! Что за дьявольщина?! Я только что вложил деньги в твоего трибута, а он исчез!

Хэймитч повернулся к нему, его лицо было маской спокойствия, которого он совершенно не чувствовал:

— Он не мёртв. Просто... временно недоступен.

— Временно недоступен?! — мужчина фыркнул так, что его щёки затряслись. — Я требую вернуть мои деньги!

— Контракт спонсорства не подлежит возврату, — Эффи вмешалась, и её голос был твёрдым, несмотря на едва заметную дрожь в руках. — Вы это прекрасно знаете, это указано в параграфе семь, подпункт «б». Деньги зарезервированы на случай, если он снова появится и будет нуждаться в помощи.

Мужчина смотрел на неё с яростью, потом развернулся и ушёл, бормоча проклятия, которые были бы неуместны даже в портовом борделе.

Хэймитч и Эффи обменялись взглядами. Это была катастрофа. Без возможности отправлять припасы Питу, без возможности даже знать, где он находится или что делает, они были совершенно бесполезны для него.

— Что насчёт Китнисс? — спросил Хэймитч. — Может, стоит сфокусироваться на ней?

Эффи покачала головой:

— Я пыталась. Но она в сильной группе — шесть человек, хорошо вооружённых, с припасами из Рога. Спонсоры не видят срочности. «Зачем тратить деньги на кого-то, кто уже в безопасности?» — она передразнила интонацию лавандовой женщины. — Они хотят драмы. Отчаяния. Слёз и крови.

Хэймитч провёл рукой по лицу, чувствуя усталость, которая шла гораздо глубже физической:

— Так что мы просто... наблюдаем?

— Пока что, — Эффи сказала тихо. — Пока что мы просто наблюдаем. И надеемся.

* * *

Следующие пару часов были особым видом пытки — той, что не оставляет следов на теле, но методично разрушает душу. Хэймитч и Эффи циркулировали по залу, поддерживая отношения со спонсорами, улыбаясь, шутя, делая вид, что всё идёт по плану. Но их глаза постоянно возвращались к экранам, следя за группой Китнисс, надеясь на хоть какой-то намёк о том, где мог быть Пит.

Настроение в зале менялось с каждым событием на арене, как погода в горах — быстро и непредсказуемо.

Когда очередной трибут был убит молнией в секторе два, зал взорвался возбуждёнными восклицаниями и смехом. Некоторые спонсоры делали ставки на способы гибели трибутов — отдельный, особенно омерзительный вид развлечения, — и молния была зрелищным, «красивым» способом умереть. Выигравшие праздновали, проигравшие заказывали ещё выпивки.

Когда следующий трибут задохнулся в ядовитом тумане, те, кто поставил на именно эту версию «смерти от арены», открывали бутылки шампанского, которые стоили больше, чем годовой доход целой семьи в любом из дистриктов.

Группа Китнисс привлекала некоторое внимание — Финник Одэйр был популярен в Капитолии, его красота и харизма делали его фаворитом среди женской аудитории. Когда камеры показали, как он несёт Мэгс на спине через джунгли, некоторые дамы ахнули от умиления.

— Посмотрите на него! — лавандовая женщина прижала руки к груди в театральном жесте. — Такой сильный! Такой благородный! Он настоящий герой!

Но другие, более циничные наблюдатели, видели ситуацию иначе.

— Он делает себя уязвимым, — заметил молодой промышленник со светящимися глазами. — Таская старуху на спине. Это замедляет его, превращает в лёгкую мишень.

— Романтично, но глупо, — согласился его компаньон. — Сентиментальность убивает на арене.

Хэймитч слушал эти разговоры и чувствовал, как желудок вновь скручивается в тугой узел. За все эти годы он так к этому и не привык. Эти люди обсуждали человеческие жизни и смерти как спортивную статистику, без малейшего намёка на эмпатию или осознание того, что за каждым номером на экране стоит реальный человек с реальными страхами, надеждами и правом на существование.

Когда женщина среднего возраста сгорела в огненной ловушке, её крики транслировались через акустическую систему зала. Некоторые спонсоры поморщились — не от сочувствия, а от того, что звук мешал их разговорам. Большинство продолжали есть канапе и потягивать коктейли, словно фоновый саундтрек из человеческой агонии был просто частью атмосферы, как музыка в лифте.

Потом пришли новости о мутантах-обезьянах в секторе пять. Два трибута были буквально разорваны на куски существами, которые выглядели как противоестественная помесь примата, хищника и чьего-то ночного кошмара. Камеры ловили каждый момент в графических деталях — кровь, внутренности, искажённые от боли лица.

Некоторые спонсоры отворачивались, но большинство смотрели с тем особым завороженным ужасом, который превращал насилие в развлечение.

— Гейм-мейкеры превзошли себя в этом году, — заметил один мужчина, отпивая бренди так спокойно, словно комментировал новую коллекцию от модного дизайнера. — Эти мутанты выглядят фантастически.

— Фантастически реальные, — ответил его собеседник. — Генетически модифицированные. Капитолий потратил миллионы на их создание.

— Деньги, потраченные не зря. Это отличное шоу.

Хэймитч стиснул зубы так сильно, что заболела челюсть. Сжал кулаки до белизны костяшек. Но заставил себя оставаться внешне спокойным. Взорваться здесь, показать своё истинное отношение — значило потерять любое влияние, которое у него ещё оставалось. А влияние было единственным инструментом, способным хоть как-то защитить его трибутов.

Когда Уайресс погибла от электрического разряда, Эффи тихо всхлипнула и отвернулась от экрана. Хэймитч положил руку на её плечо — непривычный жест, редкое проявление человечности в месте, где человечность была роскошью.

— Она была хорошим человеком, — прошептала Эффи, и в её голосе была настоящая боль.

— Все они хорошие люди, — ответил Хэймитч тихо. — И все они умирают для развлечения этих ублюдков.

Но самый тяжёлый момент настал, когда группу Китнисс вытолкнуло к центру арены. Хэймитч смотрел на экран, и его сердце колотилось так громко, что, казалось, его должны были слышать окружающие.

Огненная стена гнала их к берегу. Карьеры увидели возможность. Кашмир подняла лук. Стрела полетела в спину Финника, который нёс Мэгс. Мэгс, каким-то чудом успевшая среагировать, сдвинулась в последнюю долю секунды. Стрела вошла в её спину. Не в его. Мэгс умерла, защитив человека, который пытался защитить её.

Зал спонсоров замер на мгновение. Потом кто-то начал аплодировать.

— Отличный выстрел! Кашмир всегда была лучшим стрелком из Первого!

Другие присоединились к аплодисментам, и Хэймитч почувствовал, как желчь поднимается в горле, обжигая пищевод. Он отвернулся, пошёл к бару, заказал что-то крепкое — неважно что, главное, чтобы обжигало.

Эффи последовала за ним, её глаза были красными под тщательно нанесённой тушью:

— Как они могут? Как они могут аплодировать смерти старой женщины, которая только что пожертвовала собой?

— Потому что для них это не смерть, — Хэймитч ответил, и его голос был горьким, как хинин. — Это очки в игре. Строчка в статистике. Развлечение, за которое они заплатили.

Он опрокинул свой напиток одним глотком и поставил стакан на стойку так сильно, что тот треснул.

* * *

А потом всё изменилось. Пит появился снова. Не на трекере — тот по-прежнему показывал пустоту вместо сигнала, но на камерах. Кадры его расправы — а иначе это никак не назвать — вспыхнули на главном экране, и весь зал застыл, как заколдованный.

Тишина. Абсолютная, звенящая тишина. Потом — взрыв.

— Он убил Бруто!

— И второго!

— За секунды!

— Боги, вы видели эти движения?!

Экран повторял момент снова и снова — Пит, выходящий из тени, нож в руке, быстрая, безжалостная эффективность. Два карьера, которые даже не успели понять, что происходит, прежде чем их жизни закончились. Толстый промышленник, который час назад требовал вернуть деньги, теперь подпрыгивал от возбуждения, его щёки тряслись, глаза горели:

— Я же говорил! Я говорил, что он стоит инвестиций! Удвойте мою ставку! Ещё двадцать тысяч на Мелларка! Нет, тридцать!

Другие спонсоры начали выкрикивать свои предложения, окружая Хэймитча и Эффи, размахивая планшетами и чековыми книжками как флагами на параде:

— Сорок тысяч!

— Я возьму премиум-пакет!

— Оружие! Кто-нибудь пошлите ему настоящее оружие!

Хэймитч поднял руки, призывая к тишине:

— Леди и джентльмены, благодарю за энтузиазм. Но есть проблема. — Он указал на экран, где позиция Пита всё ещё показывала пустоту. — Мы не можем отправить ему ничего, пока не знаем, где он находится.

— Тогда найдите его! — закричал кто-то из толпы.

— Гейм-мейкеры работают над этим, — вмешалась Эффи, и её голос снова обрёл привычную бодрость. — Но средства, которые вы обещаете сейчас, будут зарезервированы. Как только он появится, мы сможем отправить ему всё необходимое.

Спонсоры начали регистрировать обещания, и сумма росла с головокружительной скоростью. Сто тысяч. Двести. Триста. Четыреста.

Хэймитч смотрел на цифры и чувствовал странную смесь удовлетворения и отвращения. Эти деньги могли спасти Пита — если бы они знали, куда их отправить. Но они также были ставками на его жизнь, инвестициями в его смерть, развлечением, оплаченным чужой кровью.

Когда волна возбуждения схлынула, Хэймитч отошёл к окну, глядя на огни Капитолия внизу. Город сверкал, как рассыпанные по чёрному бархату драгоценности — красиво и абсолютно бездушно. Эффи присоединилась к нему, её обычная энергия была истощена до дна.

— Мы сделали это, — сказала она тихо. — У нас есть деньги для Пита. Когда он появится, мы сможем помочь ему.

— Если он появится, — Хэймитч поправил. — Если он всё ещё будет жив, когда появится. Если появится там, где мы сможем до него дотянуться.

— Ты не веришь в него?

Хэймитч помолчал, глядя на город:

— Я верю в него больше, чем в кого-либо на этой арене. Может быть, больше, чем верил в кого-либо за все годы, что занимаюсь этим проклятым делом. — Он повернулся к ней. — Но вера не останавливает стрелы. Не исцеляет раны. Не меняет того факта, что двадцать три человека должны умереть, чтобы один выжил. Математика Игр не оставляет места для чудес.

Эффи не ответила. Что она могла сказать? Они оба знали правду. Игры были спроектированы так, чтобы быть невыигрышными в истинном смысле этого слова. Даже победитель проигрывал — терял невинность, человечность, часть души, которая никогда не возвращалась обратно.

Они стояли у окна, глядя на город, который безмятежно спал под ними. Завтра он проснётся и продолжит смотреть, как дети убивают друг друга. И будет называть это развлечением. И будет делать ставки на способы их смерти. И будет аплодировать особенно эффектным убийствам.

А где-то там, в джунглях искусственной арены, Пит Мелларк и Китнисс Эвердин боролись за выживание, не подозревая, что армия спонсоров ждёт возможности помочь им. Если только они доживут до момента, когда помощь сможет до них добраться. Часы тикали. На арене и в зале спонсоров.

Хэймитч заказал ещё выпивки, потому что это было единственное, что он мог сделать, чтобы заглушить голос совести, который напоминал ему, что он был частью этой машины смерти. Даже если отчаянно пытался сломать её изнутри.

* * *

Больше глав и интересных историй на https://boosty.to/stonegriffin. Графика обновлений на этом ресурсе это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, и выложена полностью : )

Китнисс не могла бы точно назвать момент, когда джунгли перестали быть просто хаосом и обрели пугающую логику, — возможно, потому что этот момент не существовал как отдельная точка во времени, а скорее проявлялся постепенно, как изображение на фотографии, медленно всплывающее из химического раствора. Где-то между паническим бегством от Рога Изобилия и тем мгновением, когда тело Мэгс обмякло на руках Финника, хаос начал складываться в алгоритм — страшный, безжалостный, но всё же предсказуемый алгоритм.

Может быть, причиной было влияние Битти, который с самого начала бормотал себе под нос, считая секунды и минуты, отмечая события с одержимостью учёного, наблюдающего за экспериментом. Может быть, это был инстинкт выживания, который кричал где-то на задворках сознания, что понимание арены — это разница между следующим вздохом и последним. А может быть — и эта мысль была самой пугающей — это было просто то, что делает человеческий разум, когда видит слишком много смертей за слишком короткое время: отчаянно ищет смысл в бессмыслице, потому что альтернатива — признать, что всё случайно, что твоя жизнь или смерть зависит от чистой удачи — была невыносима.

Первые часы после гонга остались в памяти Китнисс размытым пятном из адреналина, страха и обрывочных образов. Она помнила, как бежала к Рогу, движимая инстинктом и расчётом одновременно. Помнила, как её пальцы сомкнулись на ремне оранжевого рюкзака. Помнила — и это воспоминание до сих пор заставляло что-то сжиматься в груди — как увидела Пита, бегущего к центру Рога с тем пугающим, нечеловеческим спокойствием, которое говорила о плане, недоступном её пониманию.

Она хотела крикнуть ему. Хотела схватить за руку и тащить прочь, подальше от карьеров, которые уже начинали сходиться к центру как стая голодных волков. Но Финник появился рядом — откуда? она не заметила — и его рука легла на её плечо, твёрдая, направляющая, не терпящая возражений.

— Уходим, Огонёк, — сказал он, и в его голосе была та особая срочность, которая не оставляла места для споров. — Сейчас.

И она побежала. Потому что выбора не было. Потому что Финник уже нёс Мэгс на спине, и старая женщина цеплялась за его шею с отчаянием утопающего. Потому что Джоанна кричала им двигаться, её голос резал воздух как её собственный топор. Потому что карьеры уже заняли позиции у Рога, и остаться означало умереть — быстро, глупо, бессмысленно.

Они добрались до джунглей — она, Финник с Мэгс, Джоанна, Битти и Уайресс — задыхающиеся, промокшие от воды и собственного пота, с колотящимися сердцами и дрожащими руками, но живые, каждый с небольшим значком сойки, приколотым к униформе. Шестеро. Альянс, который на бумаге выглядел невероятным, невозможным, обречённым на распад при первом же столкновении с реальностью. Но альянс, который работал, потому что все они — каждый по-своему, кто-то в большей степени, кто-то в меньшей — понимали то, чего карьеры не понимали и не могли понять: эти Игры были больше, чем просто выживание. Хотя Китнисс, если честно, сама не была до конца уверена, чем именно они были, если не выживанием.

* * *

Уайресс стала их общей проблемой с самой первой минуты. Это звучало жестоко даже в мыслях — особенно сейчас, когда её тело лежало где-то в джунглях, брошенное без погребения, — но это была правда, а Китнисс научилась не лгать себе, по крайней мере не в таких вещах.

Пожилая женщина из Третьего дистрикта дрожала постоянно, словно внутри неё работал какой-то сломанный механизм, который не мог остановиться. Её руки тряслись так сильно, что она едва могла удержать ремень рюкзака на плече. Глаза метались во все стороны — никогда не фокусируясь, никогда не останавливаясь — с тем особым выражением загнанного животного, которое знает, что смерть где-то рядом, но не может определить, откуда она придёт. И изо рта постоянно, непрерывно, с монотонностью капающей воды, выходило одно и то же:

— Тик-так. Тик-так. Тик-так.

Снова и снова. С разными интонациями — иногда испуганно, будто слова были предупреждением о надвигающейся катастрофе; иногда срочно, настойчиво, требовательно; иногда почти напевая, превращая бессмысленный повтор в жуткую колыбельную. Битти держался рядом с ней постоянно, его рука на её плече, его голос мягкий и успокаивающий, как у отца, говорящего с напуганным ребёнком:

— Всё в порядке, Уайресс. Я здесь. Ты в безопасности.

Но она не была в безопасности. Никто из них не был. И её бесконечное «тик-так» начинало действовать на нервы всем — медленно, неумолимо, как пытка водой.

— Может, кто-нибудь заткнёт её наконец? — огрызнулась Джоанна после первого часа блуждания по джунглям. — Это сводит с ума. Я не могу думать, когда она...

— Она напугана, — Битти перебил, и в его голосе была неожиданная твёрдость. — Ты бы тоже была не в лучшей форме, если бы пережила то, что она пережила.

Китнисс не стала спрашивать, что именно пережила Уайресс. У каждого победителя была своя история ужаса, свой набор шрамов — видимых и невидимых, — своя цена, заплаченная за право дышать. Может быть, Уайресс потеряла рассудок где-то на этом пути, по частям, по кусочкам, пока не осталось ничего, кроме этого бесконечного «тик-так». Может быть, это было всё, что у неё осталось от прежней себя.

А может быть — и эта мысль пришла к Китнисс гораздо позже, когда было уже слишком поздно — она пыталась им что-то сказать.

* * *

Первую смерть на совести Китнисс — или почти на совести, граница была размытой, и она не была уверена, по какую сторону находится её вина, — она помнила с болезненной чёткостью.

Трибут из Восьмого дистрикта. Мужчина средних лет с сединой в волосах и глазами человека, который уже сдался, но ещё не успел умереть. Он бросился на них у Рога с тем особым отчаянием, которое бывает у людей, терять которым уже нечего, — слепо, безрассудно, почти самоубийственно.

Её стрела нашла его плечо раньше, чем она успела подумать. Не смертельно — она знала это в момент выстрела, знала по траектории, по углу, — но достаточно, чтобы он потерял равновесие и упал в воду. Она видела, как он пытался плыть, одна рука бесполезно висела вдоль тела, паника плескалась в глазах вместе с отражением неба. Потом карьеры достигли его — она видела их приближение краем глаза — и она отвернулась, не желая видеть то, что последует.

Пушка прогремела секунды спустя.

Её стрела. Её выстрел. Её вина — даже если это вода, сомкнувшаяся над ним, закончила то, что она начала. Эта мысль преследовала её потом, в редкие минуты, когда адреналин отступал и оставалось время думать. Имело ли значение, что она не нанесла смертельный удар? Имело ли значение, что он напал первым, что это была самооборона, что он всё равно бы погиб? Китнисс не знала ответа. Возможно, его не существовало.

* * *

Они углубились в джунгли, и зелёный полумрак сомкнулся вокруг них как вода вокруг ныряльщика. Финник вёл группу, его шаги были удивительно уверенными, несмотря на вес Мэгс на спине, — он двигался так, будто нёс не взрослую женщину, а охапку сухих листьев. Старая победительница не говорила — она потеряла способность к речи много лет назад, и Китнисс не знала, было ли это результатом травмы, болезни или просто времени, — но её глаза оставались острыми, внимательными, впитывающими каждую деталь. Иногда она издавала тихие звуки — не слова, скорее модуляции тона, — и Финник, казалось, понимал их инстинктивно, как понимают язык человека, с которым прожили целую жизнь.

Джоанна двигалась как хищник на охоте — её топор был всегда наготове, глаза непрерывно сканировали джунгли с паранойей человека, который разучился доверять чему бы то ни было. Битти помогал Уайресс, которая спотыкалась буквально на каждом шагу, вздрагивала от каждого звука и продолжала своё бесконечное:

— Тик-так, тик-так, тик-так.

После нескольких часов блуждания — Китнисс потеряла счёт времени, джунгли делали это легко — Битти вдруг остановился так резко, что Джоанна едва не врезалась ему в спину.

— Подождите.

Все замерли. Руки потянулись к оружию — автоматически, инстинктивно.

— Что? — Финник напрягся, его взгляд метнулся по деревьям вокруг.

Битти не ответил сразу. Он смотрел на Уайресс с выражением человека, который только что увидел решение задачи, мучившей его часами. Старая женщина продолжала своё «тик-так», её палец мерно качался в воздухе — вперёд-назад, вперёд-назад — как маятник старинных часов.

— Тик-так, — она сказала, указывая в одном направлении, её голос был испуганным. — Тик-так! — совсем другим тоном, указывая в противоположную сторону, почти требовательно.

— Она пытается нам что-то сказать, — прошептал Битти, и в его голосе было благоговение первооткрывателя. — Всё это время. Тик-так. Часы. Она говорит о времени. О времени, которое...

Он не закончил фразу. Вместо этого поправил очки на носу и огляделся вокруг — на джунгли, на деревья, на расположение стволов и просветы в кронах — с совершенно новым выражением на лице. Потом подобрал палку и начал чертить в грязи, быстро, лихорадочно:

— Это не обычная арена. Структура слишком... организованная. Слишком симметричная. Смотрите на деревья, на их расположение. — Он провёл несколько линий, расходящихся от центральной точки. — Радиальный паттерн. Двенадцать секторов, как на циферблате. С Рогом Изобилия в центре. Как... как часы.

Китнисс посмотрела на рисунок в грязи, потом на Уайресс. Старая женщина кивала — энергично, почти отчаянно — и её «тик-так» стало громче, торжествующим, словно она наконец дождалась момента, когда её услышали.

— Часы? — Джоанна нахмурилась, и в её голосе был скептицизм человека, который предпочитал простые объяснения сложным теориям. — И что это меняет?

— Всё, — ответил Битти, и его голос дрожал от сдерживаемого возбуждения. — Абсолютно всё. Если арена организована как часы, то и опасности, вероятно, тоже. Алгоритмы. Ротация. Предсказуемость. Мы можем знать заранее, где и когда...

Финник опустил Мэгс на землю — осторожно, как хрупкую статуэтку — и позволил себе момент передышки:

— Объясни так, чтобы понял даже идиот вроде меня.

Битти указал вверх, туда, где сквозь густую листву пробивались клочки неба:

— Первая опасность от арены — не от трибутов, от самой арены — была молния, верно? Примерно через час после начала Игр. Там. — Он указал в определённом направлении. — Если представить Рог как центр циферблата, это сектор два. Позиция «два часа».

Он заговорил быстрее, слова набирали скорость как поезд, разгоняющийся под уклон:

— Потом, ещё через час — ядовитый туман. Сектор три. Затем огонь. Сектор четыре. Опасность движется по часовой стрелке. Каждый час — новый сектор.

— Тик-так! — подтвердила Уайресс, и её руки сделали широкое круговое движение в воздухе, описывая невидимый циферблат.

Китнисс почувствовала, как что-то щёлкнуло в голове — не громко, не драматично, а тихо, как ключ, поворачивающийся в замке:

— Если вы правы... мы можем предсказать, где будет безопасно. И где — смертельно опасно.

— Именно, — Финник кивнул, и его красивое лицо стало жёстким, сосредоточенным. — Но это также означает, что гейм-мейкеры могут загонять нас туда, куда захотят. Если мы окажемся в секторе, который вот-вот активируется, у нас не будет выбора — только бежать. В том направлении, которое они выберут для нас.

Джоанна фыркнула и крутанула топор в руке:

— Прекрасно. Мы — лабораторные крысы в лабиринте с таймером. Ещё лучше, чем я думала.

Но знание правил игры — пусть неполное, пусть основанное на нескольких часах наблюдений — всё же давало им преимущество. Маленькое, хрупкое, но реальное. Они начали двигаться осмысленно, избегая секторов, которые по их расчётам должны были активироваться в ближайшее время, находя временные убежища в тех, где опасность уже миновала.

Это работало — какое-то время.

* * *

Уайресс погибла на десятом часу.

Они находились в секторе десять — том самом, который, по расчётам Битти, должен был оставаться безопасным ещё как минимум два часа. Логика была безупречной, математика сходилась, алгоритм подтверждался предыдущими наблюдениями.

Но арена не всегда подчинялась логике. Арена подчинялась гейм-мейкерам, а гейм-мейкеры подчинялись рейтингам.

Уайресс не повезло — потерянная в собственном мире страха, в бесконечном «тик-так», который наконец обрёл смысл, но слишком поздно — споткнулась о корень дерева. Обычный корень, ничем не примечательный, один из тысяч в этих джунглях. Она упала — неуклюже, беспомощно — и её рука приземлилась прямо на скрытый провод.

Электрический разряд прошёл через её тело мгновенно. Она даже не успела произнести своё последнее «тик-так». Тело судорожно дёрнулось — один раз, сильно — и застыло. Дым поднялся от того места, где её ладонь касалась провода, и в воздухе повис запах горелой плоти, который Китнисс не забудет до конца своих дней.

Глаза Уайресс остались открытыми. В них было выражение, которое Китнисс не сразу смогла распознать, а когда распознала, ей стало ещё хуже. Облегчение. В глазах мёртвой женщины было облегчение.

Битти рванулся к ней, но Финник перехватил его, обхватил поперёк груди:

— Не трогай! Провод может быть всё ещё под напряжением!

Они стояли там — пятеро живых вокруг одной мёртвой — беспомощные, застывшие, не в силах ничего сделать. Смотрели на тело женщины, которая провела последние часы своей жизни, пытаясь предупредить их. Когда пушка прогремела над ареной, Битти опустился на колени. Его лицо было маской горя, которое выглядело почти физической болью.

Китнисс положила руку на его плечо. Она не знала, что сказать. Не было слов, которые могли бы помочь, могли бы изменить что-то. Уайресс была мертва. Её «тик-так» наконец замолчало. Они оставили тело там, где оно лежало. Не было времени на похороны, на прощание, на те ритуалы, которые люди придумали, чтобы сделать смерть выносимой. Арена не позволяла роскоши горя. Арена требовала движения для выживания. Следующего шага.

* * *

Потом пришёл момент, который Китнисс будет помнить до конца своих дней — или часов, сколько бы их ни осталось.

Они были загнаны к центру арены огненной стеной, которая вспыхнула в их секторе без предупреждения, без логики, без соответствия правилам, которые они вычислили и которых старательно придерживались. Просто — огонь, везде, жадный и неумолимый, не оставляющий выбора, кроме как бежать к берегу, к открытому пространству.

Финник нёс Мэгс на спине — его движения были медленнее обычного, усталость начинала брать своё даже над его тренированным телом. Они вырвались из джунглей на берег, смещаясь к следующему сектору, и карьеры увидели их мгновенно — три фигуры у Рога Изобилия, уже поднимающие оружие.

Кашмир стояла у самой воды, и её лук был уже натянут, стрела нацелена. Китнисс видела всё так, будто время замедлилось до невыносимого — каждая секунда растянулась в вечность. Видела, как Кашмир выбирает цель — не её, не Джоанну, не Битти. Финника. Его широкую спину, где Мэгс была самой очевидной, самой лёгкой мишенью.

Видела, как пальцы Кашмир разжимаются, отпуская тетиву. Видела, как стрела летит через воздух — медленно, так медленно, что, казалось, можно было бы успеть сделать что-то, что угодно. Китнисс что-то кричала, но звук не успевал, слова не успевали, ничто не успевало.

Стрела вонзилась в спину Мэгс. Прямо между лопаток. Прямо над тем местом, где под тканью рубашки билось сердце Финника. Он почувствовал удар — Китнисс видела, как дрогнули его плечи, как на мгновение сбился шаг. Почувствовал, как тело Мэгс дёрнулось на его спине — последний рефлекс, последнее движение. Пробежав в спасительную тень джунглей, он опустился на колени, медленно, осторожно, словно боялся причинить ей ещё большую боль.

Кровь текла из уголка её рта — тёмная, почти чёрная на фоне песка. Её глаза смотрели на него, и в них не было страха, не было боли — только что-то похожее на мир, на принятие, на прощание. Одна рука — морщинистая, старая, но всё ещё сильная — поднялась и коснулась его щеки. Последний жест. Последняя нежность. Последнее прощание. Потом рука упала. Глаза остекленели, потеряли фокус, стали просто глазами — не окнами в душу, а кусочками плоти, которые больше ничего не видели.

Пушка в очередной раз прогремела над ареной. Финник не двигался. Он сидел на земле, держа мёртвую женщину в руках, и его тело сотрясалось от рыданий — беззвучных, страшных, идущих откуда-то из глубины, где слова не имели силы.

Китнисс почувствовала ярость — белую, горячую, ослепляющую. Она развернулась к карьерам, пустившимся вдогонку, и её руки уже натягивали лук, стрела уже ложилась на тетиву, но Джоанна оказалась быстрее.

Её топор вылетел из руки — вращаясь, сверкая в солнечном свете — и вонзился в плечо Кашмир прежде, чем Китнисс успела прицелиться. Крик карьерки разнёсся над водой, и она отступила назад, хватаясь за рукоять, торчащую из плоти. Другие карьеры — Глосс, Энобария — отступили вместе с ней, к безопасности Рога.

Финник позволил Джоанне и Китнисс поднять себя только после того, как они позвали его трижды. Позволил увести от тела Мэгс, которое осталось лежать на земле — маленькое, хрупкое, похожее на выброшенную волной раковину. Они вернулись в джунгли, и там Финник рухнул у ствола дерева, закрыв лицо руками.

— Это моя вина, — он повторял, и его голос был сломан, как сломанная кость. — Я был слишком медленным. Если бы я двигался быстрее, если бы я...

— Нет, — Китнисс сказала, и её голос был твёрже, чем она себя чувствовала. — Это не твоя вина. Это вина Капитолия.

Он не ответил. Может быть, не услышал. Может быть, услышал, но не мог принять. Они сидели там вчетвером — всё, что осталось от альянса Сойки — каждый потерянный в своих мыслях, в своём горе, в своём гневе. Надломленные, но всё ещё держащиеся вместе. Разбитые, но всё ещё живые. Пока ещё живые.

* * *

Ночь упала на джунгли как занавес в театре — резко, без прелюдии, превращая зелёный полумрак в непроглядную тьму, разбавленную лишь голубоватым свечением биолюминесцентных растений. Они сидели в темноте, делили скудные запасы сухой еды, пили воду маленькими глотками, экономя каждую каплю.

Битти был молчалив большую часть вечера — погружён в свои мысли, в свои расчёты, в своё горе по Уайресс. Но когда небо начало едва заметно светлеть — первые намёки на искусственный рассвет — он вдруг выпрямился, и его глаза за стёклами очков загорелись тем особым светом, который бывает у людей, только что увидевших решение невозможной задачи.

— Молния, — сказал он.

Финник поднял голову — медленно, тяжело, как человек, несущий на плечах непомерный груз:

— Что?

— Молния в секторе два — Битти начал говорить быстрее, слова набирали скорость, как камень, катящийся с горы. — Но молния такой силы — миллионы вольт, способные убить мгновенно — требует огромного количества энергии. Колоссального. Откуда она берётся? Откуда гейм-мейкеры черпают столько мощности?

Джоанна пожала плечами:

— От генераторов? От Капитолия? Какая разница?

— Разница огромная. — Битти настаивал, и в его голосе была страсть учёного, который наконец увидел истину за хаосом данных. — Арена работает от электричества. Барьер, который удерживает нас внутри, который создаёт иллюзию неба, который контролирует климат — всё это требует постоянного, непрерывного питания. Где источник?

Китнисс начала понимать — смутно, на уровне интуиции:

— Ты думаешь, молния как-то связана с силовым полем?

— Больше чем просто связана. — Битти подался вперёд, его голос понизился до заговорщицкого шёпота. — Я думаю, молния питает арену. Каждые двенадцать часов — массивный электрический разряд, целая серия разрядов. Это не просто ловушка для трибутов. Это перезарядка всей системы. Энергия попадает на арену, концентрируется, распределяется по силовому полю.

Финник нахмурился — впервые за часы на его лице появилось что-то, кроме горя:

— Даже если это правда — что это нам даёт?

Битти посмотрел на него, и в его глазах была надежда — хрупкая, отчаянная, но настоящая:

— Каждая система имеет слабость, уязвимое место. Если молния питает арену, значит, есть способ использовать это против неё. Против них.

— Как? — Китнисс наклонилась ближе.

Битти начал чертить в грязи — линии, стрелки, схемы, которые имели смысл только для него:

— Силовое поле работает как замкнутая система. Энергия входит, распределяется, поддерживает барьер. Но если создать обратную связь... перегрузку изнутри... — Он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Нам нужен проводник. Специальный провод, который может выдержать удар молнии. Если протянуть его от точки удара — от дерева, куда бьёт молния — до силового барьера, в момент разряда...

— Что произойдёт? — Джоанна спросила, и в её голосе впервые за долгое время была не агрессия, а искренний интерес.

— Теоретически? — Битти глубоко вздохнул. — Молния пойдёт по проводу. Миллионы вольт ударят в силовое поле изнутри. А барьер не рассчитан на такую нагрузку с внутренней стороны — он защищает от внешних воздействий, не от внутренних. Он может... не выдержать.

Тишина. Тяжёлая, звенящая тишина.

— Ты хочешь сказать, — Финник начал медленно, словно пробуя слова на вкус, — что ты можешь отключить силовое поле? Сломать арену?

— Возможно, — Битти признал. — Теоретически возможно. Но есть проблема. Нам нужен специальный провод. Не обычный — обычный сгорит мгновенно при таком напряжении. Нужен сверхпроводящий кабель, способный выдержать миллионы вольт без разрушения.

— И где мы возьмём такое? — Китнисс спросила, хотя уже знала ответ.

Битти покачал головой:

— Здесь — нигде. Уайресс могла бы создать что-то подобное, если бы у неё были материалы и инструменты. Она была гением в этих вещах. Но теперь... — Он жестом обвёл джунгли вокруг. — У нас нет ничего.

Джоанна ударила кулаком по земле, и в её глазах была ярость бессилия:

— Великолепно. У нас есть план, который мог бы сработать, мог бы всё изменить — но нет способа его осуществить? Это какая-то больная шутка?

— Пока что, — Битти сказал тихо. — Пока что у нас нет провода. Но это не значит, что его нет вообще.

Финник посмотрел на небо, где первые лучи искусственного солнца начинали пробиваться сквозь листву:

— Сколько времени до следующей молнии?

— Около десяти часов.

— Тогда у нас есть десять часов. — Китнисс произнесла это твёрдо, как приговор. — Десять часов, чтобы найти этот чёртов провод. Или придумать другой план.

Они посмотрели друг на друга — четверо выживших. Финник, который потерял Мэгс и, казалось, потерял часть себя вместе с ней. Джоанна, дикая и непредсказуемая, чья ярость была единственным, что держало её на ногах. Битти, чей безумный план был единственной надеждой — и одновременно невозможным для исполнения. Китнисс, которая не знала, где Пит, жив ли он, думает ли о ней.

— Может, в Роге есть что-то подходящее? — предложила Джоанна. — Припасы, оборудование?

— Карьеры контролируют Рог, — напомнил Финник. — Приблизиться туда — самоубийство.

— У нас нет выбора. — Китнисс услышала собственный голос и удивилась его твёрдости. — Если мы хотим осуществить план Битти, нам нужен провод. А если его нет в джунглях...

Она не закончила. Не было необходимости. Им придётся украсть его у карьеров. Или найти другой способ сломать Игры. Часы тикали. Десять часов до молнии. Десять часов, чтобы изменить всё или умереть, пытаясь.

* * *

Больше глав и интересных историй на https://boosty.to/stonegriffin. Графика обновлений на этом ресурсе это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, и выложена полностью : )

Зал спонсоров гудел как потревоженный улей, и атмосфера накалялась с каждой минутой, будто само здание было готово взорваться от концентрированного возмущения. Хэймитч наблюдал за происходящим от барной стойки, потягивая виски и позволяя себе редкое удовольствие — мрачное удовлетворение от вида богачей, которые наконец-то чувствовали себя бессильными.

Впервые за все годы, что он помнил, спонсоры возмущались не из-за недостатка зрелища, не из-за скучных смертей, не из-за того, что их любимцы погибли слишком быстро. Они возмущались потому, что не могли помочь своему фавориту. Потому что их деньги — все эти миллионы — лежали мёртвым грузом, бесполезные, как пачка красивой бумаги.

Ирония была восхитительной, и она почти компенсировала всё остальное. Почти.

Толстый промышленник из Второго дистрикта — тот самый, который первым рискнул двадцатью тысячами, — размахивал планшетом перед лицом несчастного помощника Сенеки Крейна. Его лицо приобрело оттенок спелого помидора, который хорошо сочетался с багровым оттенком бугристого носа, вызванного дорогим алкоголем:

— Это неприемлемо! Абсолютно, категорически неприемлемо! Я вложил триста пятьдесят тысяч — вы слышите меня? Триста пятьдесят! — в Мелларка, и что я получаю взамен? Пустой экран! Он невидим! Как, скажите на милость, мои деньги должны помочь трибуту, которого вы, гении, не можете найти?!

Помощник — молодой человек в безупречном костюме, чьё имя Хэймитч так и не удосужился запомнить — пытался сохранять профессиональное спокойствие, но пот, выступивший на лбу, выдавал нарастающую панику:

— Господин, я понимаю ваше беспокойство, но, уверяю вас, гейм-мейкеры делают всё возможное...

— Этого недостаточно! — Другой голос врезался в разговор с грацией асфальтоукладчика. Женщина с кожей цвета морской волны и волосами, которые буквально светились в полумраке зала, протиснулась вперёд. — У меня двести тысяч на Мелларке! Двести! Мои деньги должны работать! Я хочу видеть результат!

Толпа других спонсоров начала стягиваться к несчастному помощнику, как акулы к раненой добыче. Голоса накладывались друг на друга, создавая какофонию возмущения и требований:

— Мы платим, чтобы влиять на Игры! Это наше право!

— Система спонсорства бессмысленна, если мы не можем отправлять припасы!

— Это нарушение контракта! Я требую компенсации!

— Мне нужна встреча с Крейном! Немедленно! Сейчас же!

Хэймитч наблюдал за этим цирком с тщательно скрываемым удовольствием. Эффи материализовалась рядом — она всегда появлялась бесшумно, несмотря на каблуки высотой с небоскрёб — и её лицо было странной смесью восторга и беспокойства:

— Хэймитч, это безумие. Полное, абсолютное безумие. — Она понизила голос. — У нас больше миллиона, зарезервированного на Пита. Миллиона! Но мы не можем использовать ни единого цента, пока он не соизволит появиться.

— Знаю. — Хэймитч сделал глоток виски, позволяя алкоголю обжечь горло. — Но посмотри на светлую сторону. Когда он появится, у него будет целая армия поддержки, готовая завалить его всем необходимым. Оружие, еда, медикаменты, карта арены — что угодно.

— Если он появится, — Эффи поправила тихо, и в её голосе была горечь, которую она редко позволяла себе показывать.

* * *

В Центре управления Играми атмосфера была не менее накалённой, хотя выражалась она иначе — не криками и требованиями, а тяжёлым молчанием и лихорадочной активностью.

Сенека Крейн мерил шагами полированный пол, от нейростимуляторов его движения были резкими, нервными, как у зверя в клетке. Плутарх Хэвенсби сидел за консолью, его пальцы танцевали по голографическому интерфейсу, вызывая данные, изображения, статистику. На главном экране джунгли арены показывались одновременно с дюжины разных углов — камеры-дроны патрулировали каждый сектор, их сенсоры сканировали всё подряд: движение, тепловые сигнатуры, изменения в растительности, что угодно, что могло выдать присутствие невидимого трибута.

— Ничего, — доложил техник, и в его голосе была усталость человека, который повторяет одно и то же уже много часов. — Дрон семнадцать — никаких аномалий в секторе восемь. Дрон двадцать три — чисто в секторе одиннадцать. Мы покрыли восемьдесят процентов арены за последние шесть часов, меняя сектора в шахматном порядке. Никаких признаков Мелларка.

Сенека остановился, развернулся к Плутарху:

— Он не может просто исчезнуть! — В его голосе была истерика, едва сдерживаемая остатками самоконтроля. — Он где-то там! Должен быть!

Плутарх не отрывал глаз от экрана. Его голос был спокоен, размерен, как у человека, который давно научился не показывать того, что чувствует на самом деле:

— Он определённо где-то там. Вопрос в том, насколько он хорош в искусстве оставаться незамеченным. И судя по тому, что мы видели до сих пор... — Он сделал паузу. — Он очень, очень хорош.

Дверь в Центр распахнулась, и помощник Сенеки влетел внутрь, задыхаясь так, будто бежал всю дорогу от зала спонсоров:

— Господин Крейн! Спонсоры... они требуют аудиенции. Они возмущены. Говорят, что система сломана, что их деньги пропадают впустую, что...

Сенека закрыл лицо руками, его большие пальцы впились в виски:

— Боги, дайте мне сил. Как будто мне не хватает проблем. Теперь ещё спонсоры устраивают мятеж.

Плутарх повернулся в кресле. Его лицо было задумчивым, и Сенека, если бы не был так поглощён собственной паникой, мог бы заметить в этом задумчивости что-то похожее на расчёт:

— Может быть, это возможность, а не проблема.

— Возможность? — Сенека посмотрел на него так, будто тот заговорил на неизвестном языке. — Как толпа разъярённых богачей может быть возможностью?

Плутарх встал, подошёл к главному экрану, жестом увеличил изображение одного из секторов джунглей:

— Спонсоры хотят помочь Мелларку. Мелларк не может получить помощь, потому что мы не знаем его координат. Но... — Он сделал драматическую паузу. — Что, если мы дадим ему способ связаться с нами? Возможность сообщить, что ему нужно?

Сенека нахмурился:

— Как? Он вырезал трекер. У него нет коммуникационного устройства. Он буквально отрезал себя от всех каналов связи.

— Но у него есть глаза. — Плутарх указал на экран, где дрон парил над джунглями. — Он видит наши дроны. Он знает, что мы ищем его. Если мы сделаем объявление — громкое, слышимое по всей арене — и скажем ему, что он может запросить один предмет, и что нам нужен только знак...

Он замолчал, позволяя Сенеке самому дойти до вывода. Тот медленно кивнул, и на его измученном лице начало проступать понимание:

— Он найдёт способ показать нам. И тогда мы узнаем, где он.

— Более того, — Плутарх добавил, и его голос стал мягче, убедительнее, — это даст зрителям то, чего они хотят. Интерактивность. Драму. Мелларк, общающийся с нами через арену, используя подручные средства. Этого ещё никто не делал. Это будет... инновационно. Рейтинги взлетят. И в то же время — это даст нам возможность единоразово использовать всю сумму от спонсоров — ведь мы не сможем постоянно использовать один и тот же метод.

Внутри себя Плутарх думал о другом. Если Мелларк был достаточно умён — а Плутарх был почти уверен в этом — он запросит именно то, что нужно для плана. Провод. Специальный провод, который Битти и остальные, вероятно, уже отчаялись найти.

И Плутарх позаботится, чтобы они его получили.

Сенека размышлял несколько секунд — секунд, которые казались часами, — потом решительно кивнул:

—Подготовь объявление. Активируй громкоговорители по всей арене. И скажи спонсорам, что их голос услышан. А еще — Мелларк получит то, что хочет, но на наших условиях.

* * *

Через десять минут голос Сенеки Крейна разнёсся над джунглями, усиленный невидимыми динамиками, достигая каждого угла арены:

— Внимание, трибуты третьей Квартальной бойни. Это специальное объявление касательно системы спонсорства. В связи с уникальными обстоятельствами этих Игр, мы предлагаем следующее: трибут Пит Мелларк, если вы можете слышать это сообщение, вам разрешено запросить один предмет из припасов спонсоров. Любой предмет. Сообщите нам, что вам нужно, используя любые средства, которые у вас есть. Камеры наблюдают. Дайте нам знать.

В джунглях, в укрытии из переплетённых корней массивного дерева, Пит слушал объявление. Его лицо оставалось непроницаемым, но внутри мысли работали с лихорадочной скоростью.

Один предмет. Любой предмет.

Он уже знал, что нужно. Те же выводы, которые Битти сделал где-то в другой части джунглей, Пит сделал независимо от него. Молния питала арену. Силовое поле было уязвимо для перегрузки изнутри. Требовался проводник — специальный провод, способный выдержать миллионы вольт.

Вопрос был в другом: как сообщить это гейм-мейкерам так, чтобы не выдать своё местоположение?

Он посмотрел вверх, и его острый взгляд уловил движение между деревьями. Дрон — один из дюжин, патрулирующих джунгли в поисках него. Маленький, размером со среднего размера птицу, он завис между ветками, камера медленно поворачивалась, сканируя местность.

Пит улыбнулся. Холодной, расчётливой улыбкой человека, который только что увидел решение. Он подождал, пока дрон повернётся в другую сторону, затем бесшумно выскользнул из укрытия. Рука нашла камень подходящего размера, пальцы проверили вес, оценили баланс. Дрон был метрах в двадцати над землёй, двигался медленно, предсказуемо.

Бросок был точным — результат многих лет работы в пекарне (и ведь пригодилось же), где приходилось швырять мешки муки в нужное место с точностью до сантиметра. Камень пролетел через воздух и ударил в дрон с глухим звуком. Устройство дёрнулось, двигатели заскрежетали, и оно начало падать, вращаясь как подбитая птица. Пит уже двигался, ловя падающий механизм прежде, чем тот ударился о землю.

В Центре управления техник вскрикнул:

— Дрон двадцать один потерял сигнал! Сектор девять!

Сенека развернулся так резко, что чуть не сшиб стоящего рядом помощника:

— Что случилось?!

— Неизвестно, господин. Просто... пропал. Мгновенно.

Плутарх позволил себе едва заметную улыбку. Начинается.

* * *

Пит работал быстро, его руки двигались с уверенностью хирурга. Дрон был отключён, но камера — отдельная система с собственным питанием — всё ещё функционировала. Он извлёк её с осторожностью, используя нож, чтобы отсоединить провода, не повредив само устройство.

Потом нашёл подходящее дерево — старое, с гладкой светлой корой, хорошо видимое с воздуха. Его нож работал методично, вырезая буквы глубоко и чётко:

КАТУШКА ПРОВОДА

Когда надпись была готова, он установил камеру дрона на ветке напротив, используя лианы для крепления, направив объектив прямо на вырезанные слова. Нашёл провод в корпусе дрона, замкнул цепь питания. Индикатор камеры мигнул красным. Трансляция возобновилась. Пит отступил в тени, убедился, что всё работает как надо. Потом растворился в джунглях, не оставив следов.

* * *

В Центре управления экран внезапно ожил.

— Сигнал дрона двадцать один восстановлен! — закричал техник, и в его голосе было изумление. — Но камера... она не движется. Стационарна.

Сенека подошёл к экрану, и его глаза расширились. На изображении — вырезанное в кору дерева чёткими, глубокими буквами — было послание:

КАТУШКА ПРОВОДА

Тишина в Центре была абсолютной. Секунда. Две. Три. Потом кто-то начал аплодировать — один из младших техников, не сумевший сдержать восхищения. Другие присоединились, и вскоре вся комната гудела от возбуждения и изумления.

Плутарх посмотрел на Сенеку, тщательно выстраивая на лице выражение удивления:

— Находчиво. Исключительно находчиво.

Сенека смотрел на экран, и на его лице была странная смесь раздражения, восхищения и чего-то похожего на уважение против своей воли:

— Он сбил наш дрон. Извлёк камеру. Использовал её, чтобы показать нам, что хочет. — Он покачал головой. — Этот мальчик... он не просто умён. Он гений. Чёртов гений.

Плутарх подошёл к консоли и начал просматривать базу данных припасов:

— Катушка провода. Специфический запрос. — Он позволил своему голосу звучать задумчиво. — Интересно, зачем ему провод?

Сенека пожал плечами:

— Может, для ловушек? Для строительства укрытия? Кто знает, что у него в голове. Но мы дали обещание. Мы должны доставить.

— Разумеется.

Пальцы Плутарха работали быстро, выбирая конкретную катушку из складских запасов. Он выбрал ту, которая была разработана для высоковольтных применений — сверхпроводящий кабель, способный выдержать экстремальные электрические нагрузки. Именно то, что требовалось для отключения арены.

Он не показал свой выбор Сенеке. Просто подтвердил заказ.

— Катушка готова к отправке. Куда доставить?

Сенека задумался:

— Рог Изобилия. Если доставим на его текущую позицию, он получит её слишком легко. Пусть поработает и рискнет головой.

Плутарх кивнул, скрывая удовлетворение. Доставка на Рог означала, что другие трибуты тоже увидят парашют. Что альянс Сойки узнает о проводе. Что все силы, желающие сломать арену, будут знать, где найти инструмент для этого.

— Когда отправить?

— Сейчас слишком рано, нужно дождаться пиковых рейтингов, — сказал Сенека, глядя на часы. — Девять часов. Отправь через девять часов.

— Девять часов, — подтвердил Плутарх, вводя параметры.

Через несколько минут голос Сенеки снова прогремел над ареной:

— Внимание, трибуты. Запрос трибута Пита Мелларка получен и одобрен. Катушка провода будет доставлена на Рог Изобилия через девять часов. Повторяю: катушка провода, Рог Изобилия, девять часов.

* * *

В зале спонсоров объявление транслировалось одновременно с видео того, как Пит сбил дрон и создал послание. Зал взорвался.

— Вы это видели?! Он сбил дрон камнем!

— Использовал их собственную технологию против них!

— Катушка провода? Что он задумал?

— Какая разница! Это гениально!

Толстый промышленник хлопал так сильно, что его кольца звенели друг о друга:

— Вот! Вот почему я вложился в него! Эбернети! Где Эбернети?! Удвой мою ставку! Утрой! Этот мальчик — гений!

Хэймитч позволил толпе найти его. Его лицо было нейтральным, но внутри что-то сжималось — то ли надежда, то ли страх, то ли и то, и другое одновременно.

Катушка провода. Что ты задумал, мальчик? — думал он, глядя на экран, где послание Пита всё ещё было видно. — Что бы это ни было... будь осторожен.

* * *

На Роге Изобилия карьеры услышали объявление и обменялись взглядами.

Энобария оскалилась, и её заточенные зубы блеснули в свете костра:

— Провод? Для чего пекарю нужен провод?

Глосс нахмурился:

— Понятия не имею. Но если гейм-мейкеры собираются сбросить его здесь, это означает одно: Мелларк придёт за ним.

Кашмир — её плечо всё ещё было перевязано после встречи с топором Джоанны — медленно кивнула:

— Он придёт. И когда придёт, нам лучше быть готовыми.

Она обвела взглядом остров: припасы, оружие, открытое пространство, которое невозможно пересечь незамеченным.

— Это наша территория. Наше преимущество. Подготовим ловушки, засады. Если он хочет свой провод — пусть попробует его взять.

Энобария усмехнулась:

— Наконец-то. Я устала сидеть и ждать просто так.

Глосс начал проверять оружие — методично, профессионально:

— Девять часов до доставки. Достаточно времени. Установим периметр, ловушки в воде, засаду на подходах.

— А если альянс Сойки тоже решит прийти за проводом? — спросила Кашмир.

— Тем лучше, — ответила Энобария, вращая кинжал между пальцев. — Больше трибутов — больше убийств. Больше шоу для Капитолия.

Они начали готовиться, превращая Рог Изобилия в крепость. В ловушку.

* * *

В другой части джунглей альянс Сойки услышал то же объявление. Китнисс сидела у дерева, когда голос Сенеки разнёсся над ними. Её голова резко поднялась:

— Провод. Пит запросил провод.

Битти вскочил так быстро, что едва не упал:

— Он знает! Каким-то образом он тоже понял про арену! Про молнию! Про силовое поле!

Финник посмотрел на них:

— Или ему просто нужен провод для чего-то другого. Ловушки, например.

— Нет. — Битти энергично покачал головой. — Катушка провода — слишком специфично. Если бы ему нужна была верёвка, он запросил бы верёвку. Провод означает электричество. Означает план. Он хочет сделать то же, что и мы.

Джоанна встала, подхватив топор:

— Тогда у нас проблема. Провод будет на Роге, который под контролем карьеров. Как мы должны его получить?

Китнисс посмотрела на каждого из них — на Финника, сломленного, но не сдавшегося; на Джоанну, готовую убивать; на Битти, чей план был их единственной надеждой.

— Пит пойдёт за проводом, — сказала она тихо. — Он один против троих карьеров.

— Мелларк справится, — возразила Джоанна. — Мы видели, на что он способен.

— Может быть. Но зачем оставлять его одного, когда мы можем помочь? Мы можем объединить усилия.

Финник посмотрел на неё долгим взглядом:

— Ты хочешь идти к карьерам. Прямо к ним в ловушку.

— Да. Пит — мой партнёр. — Она запнулась. — Мой... — Не закончила, но все поняли. — Если он пытается сделать то же, что и мы, значит, мы на одной стороне.

Битти кивнул:

— Если мы получим провод, план сработает.

Джоанна рассмеялась — диким, почти безумным смехом:

— Значит, идём воевать. Четверо против троих, плюс Мелларк где-то там. Мне нравятся эти шансы.

Финник поднялся, взял трезубец:

— Девять часов. У нас есть девять часов, чтобы добраться до Рога и как-то забрать провод у карьеров, которые будут нас ждать.

— Тогда начинаем движение, — сказала Китнисс, проверяя стрелы. Восемь штук. Меньше, чем хотелось бы, но достаточно, если стрелять точно.

Они собрали припасы и проверили оружие.

— За Мэгс, — тихо сказал Финник.

— За Уайресс, — добавил Битти.

— За всех, кого убил Капитолий, — произнесла Джоанна, и её голос был полон ярости.

— За свободу, — закончила Китнисс.

Они двинулись через джунгли — четыре фигуры, направляющиеся к центру арены, где провод ждал, где карьеры готовились, где Пит Мелларк планировал свой собственный ход. Часы тикали. Девять часов до битвы.

* * *

Где-то в темноте джунглей Пит слышал объявление и улыбался. Девять часов. Достаточно времени, чтобы добраться до Рога. Разведать местность и подготовиться. Карьеры думали, что они охотники, терпеливо ждущие добычу в своём логове. Но Пит Мелларк не был добычей. Он был охотником, который просто позволил им чувствовать себя в безопасности.

* * *

Больше глав и интересных историй на https://boosty.to/stonegriffin. Графика обновлений на этом ресурсе это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, и выложена полностью : )

Пит позволил себе роскошь, которая на арене стоила дороже любого оружия, — настоящий сон. Не ту поверхностную дремоту, в котором он существовал последние двое суток, когда часть сознания остаётся на страже, готовая вырвать тело из забытья при малейшем шорохе, при едва уловимом изменении в симфонии джунглей. Нет — глубокий, восстанавливающий сон, которого его измотанное тело требовало с настойчивостью кредитора, пришедшего за просроченным долгом.

Укрытие он нашёл в секторе семь — идеальное место, словно созданное специально для него. Небольшая пещера, образованная переплетением корней дерева настолько древнего, что его ствол был шире иного дома в Двенадцатом дистрикте. Корни сплетались над головой как рёбра какого-то доисторического зверя, создавая пространство, которое было одновременно укрытием и крепостью. Вход скрывался за густым подлеском — нужно было знать, куда смотреть, чтобы заметить его, — а внутри царила сухость и удивительная прохлада, словно джунгли с их удушающей влажностью существовали в каком-то ином измерении.

Перед тем как закрыть глаза, Пит провёл ритуал, ставший частью его существования: проверил оружие. Меч от убитого карьера — тяжёлый, но надёжный, с лезвием, которое он заточил о камень до бритвенной остроты. Нож — верный спутник, уже напившийся крови и готовый пить ещё. Топор Бруто — трофей с последней охоты, массивный и смертоносный, как и его бывший владелец.

Арсенал был солидным. Но Пит знал — знал с той холодной уверенностью, которая не оставляла места сомнениям, — что настоящее оружие было не в его руках. Оно было в его голове, в той части сознания, которая принадлежала Джону Уику и которая никогда не спала полностью. Даже сейчас, когда тело погружалось в темноту отдыха, эта часть оставалась настороже — как волк, дремлющий у входа в логово, готовый вскочить при первом признаке опасности.

Он проспал ровно шесть часов — именно столько, сколько запланировал. Внутренние часы, отточенные годами дисциплины из прошлой жизни, которую он сам не мог объяснить себе никакими разумными доводами, разбудили его точно в назначенный момент. Никакого будильника, никакого внешнего сигнала — просто глаза открылись, и сознание вернулось мгновенно, без переходного тумана между сном и явью.

Джунгли вокруг были погружены в искусственные сумерки. Гейм-мейкеры имитировали вечер, хотя определить настоящее время суток на арене, накрытой куполом силового поля, было невозможно. Свет приобрёл тот особый золотисто-оранжевый оттенок, который в реальном мире предшествует закату, а здесь был лишь декорацией, театральным освещением для спектакля смерти.

Пит достал последний энергетический батончик из рюкзака и съел его медленно, методично, заставляя тело принять топливо, хотя желудок протестовал. Запил водой из фляги — несколько глотков, не больше. Еды больше не осталось, но это не имело значения. Через два часа либо он получит провод и план начнёт воплощаться в жизнь, либо он будет мёртв, и голод станет последней из его проблем. Проблемой, о которой мёртвые не беспокоятся.

Он проверил свою позицию относительно Рога Изобилия, используя звёзды — не настоящие, разумеется, а проекцию на потолке купола арены, которую гейм-мейкеры создали для иллюзии реалистичности. Сектор семь находился примерно в часе неспешного перехода от берега. Но Пит не планировал неспешного перехода. Он планировал подход, которого карьеры не ожидали бы в самых смелых кошмарах. Подход, который использовал их главную слабость — непоколебимую уверенность в том, что они контролируют центр.

* * *

Группа Сойки двигалась через джунгли с осторожностью людей, которые слишком хорошо понимали, что каждый шаг может оказаться последним.

Китнисс шла впереди — её лук был натянут, стрела лежала на тетиве, пальцы готовы натянуть её в любой момент. Глаза непрерывно сканировали пространство впереди и по сторонам, выхватывая детали: изгиб ветки, который мог быть ловушкой; тень между деревьями, которая могла оказаться затаившимся врагом; едва заметное изменение в текстуре земли, которое могло выдавать скрытую опасность.

Финник двигался рядом с ней, его трезубец был закреплён за спиной, но рука постоянно находилась у рукояти — он мог выхватить оружие за долю секунды, быстрее, чем большинство людей успели бы моргнуть. Его красивое лицо было сосредоточенным, напряжённым, лишённым той обычной лёгкости, которая делала его любимцем Капитолия. Сейчас он был не очаровательным победителем с обложки журнала — он был хищником на охоте.

Джоанна прикрывала тыл. Её основной топор (метательный топорик, конечно, было уже не вернуть) мерно покачивался в ритме шагов, а глаза были постоянно направлены назад, проверяя, не крадётся ли кто-то следом. В её движениях была та особая настороженность параноика, который знает, что его паранойя — не болезнь, а единственный способ выжить.

Битти шёл в центре группы — самый уязвимый, не боец ни по природе, ни по тренировке, но носитель плана, который мог освободить их всех. Или убить. Или и то, и другое одновременно.

Они двигались быстро, но не безрассудно, успев отдохнуть каждый по паре-тройке часов — а кто-то и больше, посменно дежуря на карауле. Каждый сектор требовал осторожности — они знали паттерн часов теперь, знали, какие секторы активны в данный момент, какие спокойны, какие вот-вот превратятся в смертельные ловушки. Но гейм-мейкеры были капризными богами этого маленького мира, и то, что работало вчера, могло оказаться смертельным сегодня.

— Сколько времени? — Китнисс спросила тихо, не оборачиваясь.

Битти сверился со своими внутренними расчётами — положение искусственного солнца, время с последнего объявления, интервалы между активациями секторов:

— Примерно час до доставки. Может, чуть меньше.

— Мы должны быть ближе к берегу, — сказал Финник. — Если окажемся слишком глубоко в джунглях, когда упадёт парашют, карьеры заберут провод раньше, чем мы доберёмся.

— Если подойдём слишком близко, они нас увидят, — возразила Джоанна. — И тогда это будет бой на их территории.

Китнисс остановилась и подняла руку. Все замерли мгновенно, превратившись в неподвижные тени среди деревьев.

— Слышите?

Тишина. Густая, вязкая тишина джунглей, нарушаемая только шорохом листьев и далёким криком какой-то птицы — настоящей или записанной, кто мог сказать. Потом — едва различимый, на грани восприятия — звук: вода, плещущаяся о берег. Ритмичный, успокаивающий шёпот волн о песок.

Они были ближе к цели, чем думали.

— Хорошо, — Китнисс прошептала. — Остаёмся здесь. В укрытии. Ждём падения парашюта, потом выдвигаемся. Быстро.

Они устроились в густом подлеске на краю сектора одиннадцать — позиция, с которой открывался вид на полоску воды между деревьями и остров с Рогом Изобилия в центре. Три костра карьеров мерцали вдалеке, их свет танцевал на поверхности воды, создавая иллюзию спокойствия, которая была ложью.

Минуты тянулись как часы. Каждый из них был погружён в собственные мысли — о том, что ждало впереди, о тех, кого они уже потеряли, о цене, которую пришлось заплатить, и о той, которую ещё предстояло.

Китнисс думала о Пите. Где он сейчас? Тоже движется к Рогу, готовя собственный план? Или лежит где-то в джунглях, мёртвый, с застывшими глазами, которые больше никогда не посмотрят на неё с той странной смесью нежности и чего-то ещё — чего-то, что она так и не научилась называть?

Её пальцы коснулись значка на груди — сойки-пересмешницы, которую Цинна приколол ей перед началом Игр. Цинна, которого избили и забрали миротворцы прямо у неё на глазах, пока она поднималась на платформу. Был ли он ещё жив? Или Капитолий уже убил его за дерзость — за то, что он осмелился создать символ, который стал больше, чем просто птичка на булавке? Символ, который люди в дистриктах рисовали на стенах и шептали друг другу как пароль, как что-то, дающее надежду?

Она не знала. Возможно, никогда не узнает.

* * *

Когда до доставки оставалось, по расчётам Битти, около двенадцати минут, арена решила, что пора менять правила игры.

Первым пришёл звук. Низкий гул, который начал нарастать откуда-то из-под земли, из самих недр этого искусственного мира. Не столько звук, сколько вибрация — её можно было почувствовать в костях, в зубах, в том месте за грудиной, где живёт страх. Земля под ногами задрожала, деревья качнулись, листья зашелестели, хотя не было ни малейшего ветра.

Потом джунгли позади них взорвались. В секторе двенадцать — прямо за их позицией, в нескольких десятках метров — земля раскололась, как скорлупа яйца, и из трещин вырвались струи раскалённого пара. Белые столбы перегретой влаги взметнулись к небу, шипя и свистя, обжигая всё на своём пути. Деревья начали дымиться, их кора чернела на глазах, листья скручивались и опадали пеплом.

— Уходим! — закричал Финник.

Они бросились вперёд, к берегу, но арена не собиралась отпускать их так легко. Через минуту бега — задыхающегося, отчаянного — они влетели в сектор один, и здесь ждала новая опасность.

Земля под ногами задрожала иначе — не от жара, а от движения. Корни деревьев, массивные, толщиной с человеческое тело, начали шевелиться. Выползать из почвы. Извиваться как гигантские змеи, слепо ища добычу.

Джоанна рубила топором, и лезвие вгрызалось в древесную плоть, разбрасывая щепки и какую-то тёмную жидкость, похожую на кровь. Корень обвился вокруг её лодыжки, и она с проклятием отсекла его, освобождаясь.

Битти споткнулся — корень обхватил его ногу быстрее, чем он успел среагировать, и он упал с криком, руки вцепились в землю, пытаясь найти опору. Финник развернулся, его трезубец сверкнул в воздухе и вонзился в корень, разрывая растительную плоть. Битти вскочил, хромая, но на вид был относительно невредимым.

— Они активируют все секторы! — закричал Битти, и в его голосе был не только страх, но и ужасное понимание. — Одновременно! Все сразу! Они загоняют нас к центру!

И он был прав. Пит видел это из воды, куда погрузился за полчаса до начала хаоса. Видел, как арена превращается в механизм массового уничтожения, как каждый сектор активируется один за другим: пар в двенадцатом, живые корни в первом, молния бьёт во втором — белые разряды, раскалывающие небо, — туман просачивается в третьем, ядовито-зелёный, крадущийся между деревьями как живое существо.

Арена сжималась как петля на шее приговорённого, выталкивая всех оставшихся трибутов к единственному безопасному месту — центральному острову. К Рогу Изобилия и к карьерам, которые ждали на позициях.

* * *

Группа Сойки бежала по узкой дорожке-спице, которая вела от берега к острову. Вода плескалась по обе стороны — тёмная, холодная, равнодушная к человеческому отчаянию. Позади них джунгли превращались в ад: горели, дымились, взрывались серией опасностей, которые следовали одна за другой с безжалостной точностью часового механизма.

Они почти достигли острова, задыхаясь, промокшие от брызг и собственного пота, с горящими лёгкими и колотящимися сердцами. Рог Изобилия возвышался перед ними — золотой, насмешливый, как памятник чьей-то больной фантазии. Припасы были разбросаны вокруг в живописном беспорядке.

Но карьеров все еще не было видно, что было очень, очень плохим знаком.

— Где они? — прошипела Джоанна, и её глаза метались, пытаясь одновременно смотреть во все стороны.

Ответ пришёл в форме стрелы. Она просвистела из-за груды ящиков — так быстро, что глаз едва успел зафиксировать движение — и вонзилась в плечо Джоанны. Удар развернул её, и она закричала — не от боли даже, а больше от ярости, от бессилия, от того особого гнева, который испытывает хищник, попавший в ловушку. Топор выпал из её руки и с глухим стуком ударился о землю.

— В укрытие! — заорал Финник, толкая Битти за ближайший ящик так сильно, что тот едва не упал.

Китнисс нырнула в противоположную сторону, перекатилась, вскочила на одно колено, уже натягивая лук. Её глаза искали источник выстрела, сканировали хаос из ящиков, рюкзаков и припасов.

Ещё одна стрела. Эта нашла ногу Битти — он вскрикнул, схватился за рану, кровь потекла между пальцев, горячая и пугающе обильная.

Китнисс увидела движение — вспышка золотых волос за изгибом Рога — Кашмир. Она выстрелила, её стрела описала идеальную дугу в воздухе, но Кашмир уже двигалась, уже исчезала за укрытием. Стрела ударилась о металл Рога с бессильным лязгом и упала на землю.

— Они в укрытии! — крикнула Китнисс. — Я не могу в них попасть!

Ещё две стрелы просвистели почти одновременно. Одна прошла так близко к голове Китнисс, что она почувствовала движение воздуха у виска, почувствовала, как несколько волосков отсекло острым наконечником.

Три стрелка. Три позиции. Кашмир с одной стороны Рога, Глосс с другой, Энобария где-то сзади — она, очевидно, нашла еще один лук в припасах и теперь использовала его с мастерством, неожиданным для того, кто предпочитал ближний бой.

Группа Сойки оказалась на практически открытом пространстве, прижатая к краю острова, в то время как карьеры укрылись за грудами припасов и самим Рогом, защищённые, неуязвимые для прямой атаки. Финник попытался выдвинуться — его рука уже занесла трезубец для броска — но стрела заставила его отпрянуть обратно за укрытие. Она вонзилась в землю точно там, где он стоял секунду назад.

— Мы в ловушке! — прорычал он, и в его голосе была ярость загнанного зверя. — Они могут держать нас здесь до скончания времён! Отстреливать по одному, как кроликов!

Джоанна, её плечо истекало кровью, подобрала топор здоровой рукой:

— Тогда атакуем! Все сразу! Они не смогут целиться во всех одновременно!

— Они попытаются, — простонал Битти, прижимая ладонь к ране на ноге. — И, скорее всего, у них получится.

Китнисс оценивала ситуацию, и её мозг работал с лихорадочной скоростью, перебирая варианты. Семь стрел осталось. Три карьера в укрытии. Двое раненых в её группе. Шансы на прямой бой — близкие к нулю. Но где Пит? Объявление было для него. Провод — его запрос. Он должен быть здесь. Должен был прийти. Если только он не лежал где-то в джунглях, мёртвый, с остекленевшими глазами, с недосказанными словами на холодных губах.

Китнисс отогнала эту мысль с яростью, которая удивила её саму. Пит был жив. Пит был где-то рядом. У него был план — он всегда имел план, даже когда казалось, что выхода нет. Ей просто нужно было продержаться достаточно долго.

— Держим позиции! — крикнула она. — Нам нужно дождаться Пита!

Ещё одна стрела просвистела мимо, ударилась о ящик в сантиметре от головы Финника. Где-то высоко над ареной серебристый парашют начинал свой долгий спуск, неся катушку провода, которая могла изменить всё.

* * *

А в это время, невидимый для всех — для карьеров, для группы Сойки, для камер, которые жадно ловили каждый момент битвы, — Пит Мелларк скользил через воду как тень.

Он вошёл в лагуну за полчаса до того, как арена начала сходить с ума. Расчёт был простым: карьеры будут смотреть на джунгли, на дорожки-спицы, на очевидные пути подхода — туда, откуда пришёл бы любой нормальный трибут. Они не ожидали бы атаки из воды, да и не могли ее контролировать так, чтобы заметить его.

Большинство трибутов из внутренних дистриктов не умели плавать. Откуда им было научиться? В шахтёрском Двенадцатом не было ни океана, ни озера, ни даже приличной реки. Но Пит умел. Не потому, что у него были возможности практиковаться — их не было. Но Джон Уик знал. Где-то в той части памяти, которая не была полностью его собственной, хранились знания о том, как двигаться в воде бесшумно, как контролировать дыхание, чтобы максимизировать время под поверхностью, как использовать течения и тени, как превратить водную среду из препятствия в союзника.

Вода была тёплой — почти приятной, если бы обстоятельства позволяли думать о комфорте. Удивительно чистой — он мог видеть песчаное дно, редкие пучки водорослей, косяки серебристых рыб, которые скользили мимо, не обращая внимания на странное существо, вторгшееся в их мир.

Пит плыл медленно, контролируя каждое движение с точностью, граничащей с одержимостью. Ни единого лишнего всплеска. Ни единой ряби на поверхности, которая могла бы выдать его присутствие. Лёгкие горели, требуя воздуха, но он игнорировал их протест, считая секунды. Тридцать. Сорок. Ещё пятнадцать. Ещё десять.

Когда он всплывал — а это приходилось делать, человеческое тело имело свои пределы, — он делал это рядом с дорожками-спицами, используя их массивные опоры как укрытие. Высовывал только нос и рот для быстрого, бесшумного вдоха, потом погружался снова, прежде чем кто-либо на острове мог заметить даже рябь. Он был на полпути к цели, когда почувствовал изменение.

Вибрация прошла через воду — не звук, а физическое ощущение, передавшееся через жидкую среду быстрее и яснее, чем передалось бы через воздух. Арена начала активировать свои ловушки. Где-то там, за его спиной, джунгли превращались в филиал преисподней.

Хорошо. Это означало, что внимание карьеров будет приковано к надводным подходам. К дорожкам. К группе Сойки, которая — если они были хоть вполовину так умны, как он думал — тоже сейчас пробивалась к центру.

Пит ускорился. Его руки и ноги работали в идеальной синхронизации, толкая тело через воду как живую торпеду. Остров приближался, его очертания становились всё чётче через искажение водной толщи. Потом он услышал крики. Приглушённые водой, искажённые, но безошибочно узнаваемые — звуки битвы. Стрелы рассекали воздух. Люди кричали от боли и ярости. Металл звенел о металл. Группа Сойки достигла острова и встретила сопротивление.

Идеально. Пит достиг края острова — той его стороны, которая была противоположна месту, где, судя по звукам, разворачивалось сражение. Всплыл медленно, осторожно — только глаза над водой, как у крокодила, высматривающего добычу. Берег был пуст. Все карьеры сосредоточились на другой стороне острова, всё их внимание было поглощено боем с группой Сойки. Они не смотрели назад. Не ожидали удара с тыла.

Ошибка, которая будет стоить им жизни. Пит выбрался из воды бесшумно, вода стекала с одежды, но он не обращал на это внимания. Его оружие было защищено — меч и нож покоились в водонепроницаемых чехлах, которые он соорудил из найденных материалов. Топор пришлось оставить — слишком тяжёлый для подводного плавания, слишком неудобный для того, что предстояло.

Он двинулся вдоль груд припасов, держась низко, используя каждый ящик, каждый рюкзак, каждую неровность рельефа как укрытие. Голоса карьеров были слышны теперь ясно — Кашмир отдавала команды, её голос резкий и уверенный; Глосс подтверждал позиции; Энобария смеялась, и в этом смехе было удовольствие хищника, наслаждающегося охотой.

Они думали, что контролируют ситуацию — как же они ошибались. Пит продолжал движение — тень среди теней, призрак среди живых, невидимый и неслышный, как охотник, приближающийся к своей добыче. Битва за провод только начиналась, но Пит Мелларк был уже готов закончить её, на своих условиях.

* * *

Энобария умерла первой, и она даже не успела понять, что умирает.

Пит двигался между грудами припасов как вода течёт между камнями — плавно, неумолимо, не оставляя следов. Энобария стояла спиной к нему, её внимание было полностью сосредоточено на голове Финника, периодически показывающейся из-за укрытия: она держала лук натянутым, выцеливая, и параллельно мониторя остальных из группы Сойки на другом конце острова. Её заточенные зубы блестели в усмешке — она наслаждалась охотой, наслаждалась страхом жертв, наслаждалась властью, которую давало оружие в руках.

Она так и не узнала, что сама стала жертвой.

Нож Пита нашёл нужную точку прежде, чем она услышала его шаги. Одно движение — точное, хирургическое, отработанное до автоматизма в какой-то другой жизни, которую он помнил, как сон. Лезвие вошло между рёбер, под углом, который гарантировал мгновенную смерть. Её тело обмякло, лук выпал из разжавшихся пальцев, и Пит опустил её на землю бесшумно, как укладывают спящего ребёнка.

Пушка прогремела над ареной — первый удар колокола по карьерам. Глосс услышал и развернулся в мгновенной догадке, его глаза расширились от шока при виде Пита, стоящего над телом Энобарии. Он был быстр — тренированный карьер, победитель Игр, машина для убийства, созданная Вторым дистриктом. Его меч уже летел к голове Пита, рассекая воздух со свистом, но Пит был быстрее.

Он ушёл под удар — не отступил, а именно ушёл, скользнув вперёд, в мёртвую зону Глосса, туда, где длинный меч превращался в обузу. Его локоть врезался в солнечное сплетение карьера, выбивая воздух из лёгких. Одновременно его нога подсекла опорную ногу Глосса, и тот начал падать — медленно, как в кошмаре, где знаешь, что произойдёт, но не можешь ничего изменить.

Нож Пита завершил падение. Глосс ударился о землю уже мёртвым, его горло было перерезано от уха до уха. Кровь хлынула на песок, впитываясь, исчезая, словно остров был голоден и жаждал ещё.

Вторая пушка.

Кашмир закричала — звук был высоким, нечеловеческим, криком раненого животного, которое видит смерть сородича. Она выскочила из-за укрытия, забыв об осторожности, забыв о тактике, забыв обо всём, кроме ярости и горя. Её лук был натянут, стрела нацелена в Пита.

Она успела выстрелить. Стрела пролетела в сантиметре от его виска — он качнулся в сторону в последний момент, и оперение обожгло кожу, оставив тонкую красную полосу. Кашмир уже тянулась за следующей стрелой, её пальцы дрожали от ненависти, но она не успела.

Пит метнул нож — не целясь, не думая, позволяя мышечной памяти сделать работу. Лезвие вошло в горло Кашмир по рукоять, и она замерла на полувздохе, её глаза были широкими от удивления. Лук выпал из её рук. Она попыталась что-то сказать, но из горла вышло только бульканье и кровь.

Она упала на колени. Потом — завалилась на бок и в скором времени затихла.

Третья пушка.

Пит стоял посреди острова, окружённый тремя телами, и его дыхание было ровным, почти медитативным. Кровь карьеров впитывалась в песок. Где-то над ареной камеры жадно ловили каждый кадр, передавая их в Капитолий, где зрители, вероятно, захлёбывались от восторга или ужаса — он не знал и не хотел знать.

Он подошёл к телу Кашмир и выдернул нож. Вытер лезвие о её одежду — методично, тщательно. Убрал оружие. И только тогда поднял глаза на группу Сойки, которая смотрела на него из-за своих укрытий. Тишина была такой густой, что, казалось, её можно было резать ножом.

* * *

Больше глав и интересных историй на https://boosty.to/stonegriffin. Графика обновлений на этом ресурсе это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, и выложена полностью : )

Серебристый парашют опустился на песок в нескольких метрах от Пита — беззвучно, грациозно, словно подарок с небес. Он подошёл, отстегнул контейнер и открыл. Внутри лежала катушка провода — тяжёлая, с характерным металлическим блеском — именно то, что он заказывал.

Он поднял катушку, проверил вес, качество. Провод был идеальным — сверхпроводящий кабель, способный выдержать экстремальные нагрузки. Кто-то в Центре управления либо был очень щедр, либо играл в свою собственную игру.

Пит подозревал второе.

— Эй!

Голос Джоанны прорезал тишину — хриплый, настороженный, с оттенком чего-то, что могло быть как страхом, так и в равной ему степени восхищением.

— Пекарь! Ты закончил там? Или нам продолжать прятаться, пока ты решаешь, убивать нас или нет?

Пит повернулся к ней. Джоанна стояла, прислонившись к ящику, её здоровая рука сжимала топор, раненое плечо было прижато к телу. Кровь просачивалась сквозь ткань, но она держалась — упрямо, зло, как и следовало ожидать от победительницы, которая выжила, притворяясь слабой.

— Убивать вас было бы контрпродуктивно, — сказал Пит, и его голос был спокойным, почти скучающим. — У меня есть провод. У вас есть план, как его использовать. Математика простая.

— Простая математика, — Финник вышел из-за укрытия, его трезубец был направлен в сторону Пита — не угрожающе, но и не расслабленно. — Ты только что убил троих людей за... сколько? Тридцать секунд? И говоришь о математике.

— Двадцать три секунды, — поправил Пит. — Я считал.

Финник моргнул. Потом, неожиданно, рассмеялся — коротким, нервным смехом человека, который не знает, плакать ему или смеяться.

— Боги. Ты серьёзно.

— Я всегда серьёзен.

Китнисс появилась из-за своего укрытия, и её глаза встретились с глазами Пита. Она смотрела на него так, словно видела впервые — или, может быть, видела наконец того, кем он был на самом деле, без масок и притворства.

— Пит, — она сказала, и в её голосе было что-то хрупкое, что-то, что балансировало на грани между облегчением и страхом.

— Китнисс.

Она подошла к нему — медленно, осторожно, как подходят к дикому зверю, который может оказаться другом или врагом. Остановилась в метре, её рука поднялась, коснулась его лица — там, где стрела Кашмир оставила красную полосу.

— Ты ранен.

— Царапина.

— У тебя кровь на лице.

— Не моя.

Она отдёрнула руку — рефлекторно, быстро. Потом взяла себя в руки и кивнула:

— Он с нами. Я за него ручаюсь.

Джоанна фыркнула:

— Ты ручаешься за парня, который только что устроил бойню так небрежно, как будто резал хлеб в своей пекарне?

— Именно за него я и ручаюсь, — Китнисс ответила твёрдо. — Он мой партнёр. Мой... — она запнулась, — ...друг.

Пит посмотрел на неё, и что-то мелькнуло в его глазах — что-то тёплое, что-то человеческое, что пробилось сквозь холодную эффективность убийцы.

— Друг, — повторил он тихо. — Да. Это... подходящее слово.

* * *

Битти лежал за ящиком, его нога была залита кровью, лицо — бледным от боли и потери крови. Пит опустился рядом с ним, его руки уже доставали содержимое аптечки, которую он нашёл среди припасов карьеров.

— Не двигайся, — сказал он, разрезая ткань штанов вокруг раны.

Битти смотрел на него широко раскрытыми глазами:

— Ты... ты умеешь это делать?

— Базовая полевая медицина. — Пит осмотрел рану — стрела была запущена с такой силой что прошла почти насквозь, что было даже хорошо: не нужно было причинять излишнюю боль при ее извлечении. — Повреждение мышечной ткани, артерия не задета. Повезло.

— Не чувствую себя везучим, — Битти простонал.

— Живой — значит везучий. — Пит достал бинт, антисептик, обезболивающее. — Игры научили меня как минимум этому.

Он работал быстро и уверенно — очистил рану, наложил давящую повязку, вколол обезболивающее. Его руки не дрожали, движения были точными, отработанными. Где-то в глубине памяти, которая не была полностью его, знания о том, как латать человеческие тела, были такими же естественными, как знания о том, как их разрушать.

— Готово, — он сказал. — Но ходить ты не сможешь. По крайней мере, не быстро и не далеко.

Битти попытался пошевелить ногой и скривился от боли:

— Я понял. Значит, я остаюсь здесь.

— Битти... — начала Китнисс.

— Нет, он прав. — Битти покачал головой, и на его лице было странное спокойствие — спокойствие человека, который принял неизбежное. — Я буду обузой. Замедлю вас. А вам нужно двигаться быстро.

Пит кивнул. Он уважал людей, которые могли видеть ситуацию ясно, без самообмана.

— Расскажи мне всё, что знаешь о плане. Детали. Тайминг. Всё.

Битти начал говорить — быстро, чётко, как человек, который знал, что времени мало. Пит перешёл к Джоанне, которая сидела, прислонившись к Рогу Изобилия, и смотрела на него с выражением, которое было странной смесью настороженности и чего-то ещё.

— Твоя очередь, — сказал он.

— Я в порядке.

— У тебя стрела в плече.

— Я сказала — в порядке.

Пит присел перед ней, и их глаза встретились. Джоанна не отвела взгляд — она была не из тех, кто отступает.

— Джоанна, — он сказал спокойно, — ты можешь притворяться сколько угодно, но, если я не обработаю эту рану, через несколько часов начнётся заражение. Через сутки ты будешь в горячке. Через двое — мертва. Это не угроза, это человеческая физиология.

Она смотрела на него долго. Потом усмехнулась — кривой, болезненной усмешкой:

— Ты всегда такой романтик, пекарь? Неудивительно, что Китнисс от тебя без ума.

— Я практичен.

— Это я заметила. — Она вздохнула и кивнула. — Ладно. Делай своё дело. Но если потрогаешь что-то лишнее — у меня всё ещё есть топор и одна рабочая рука.

— Справедливо.

Он работал над её раной так же методично, как над раной Битти. Стрела застряла неглубоко — больше царапина, чем серьёзное ранение, хотя крови было много. Джоанна не издала ни звука, пока он очищал рану и накладывал повязку, только её челюсть была сжата так крепко, что мышцы на скулах вздулись.

— Готово, — сказал он наконец.

— Неплохо. — Она пошевелила плечом, проверяя подвижность. — Может, если выберемся отсюда, откроешь медицинскую практику? «Доктор Мелларк: режу хлеб, режу людей, зашиваю раны».

— Заманчивое предложение.

Финник наблюдал за этой сценой, и на его лице было странное выражение — не враждебность, скорее переоценка взглядов.

— Ты полон сюрпризов, Мелларк, — сказал он.

— Стараюсь не быть предсказуемым.

— Это я тоже заметил. — Финник подбросил трезубец, поймал его, крутанул в руках — нервная привычка, способ занять руки. — Итак, Битти остаётся. У нас есть провод. Вопрос: как мы его используем?

Все посмотрели на Пита.

* * *

Пит развернул примитивную карту, которую Битти нацарапал на куске ткани — круг, разделённый на двенадцать секторов, с Рогом Изобилия в центре.

— Молния бьёт в сектор два, — он сказал, указывая на соответствующий сегмент. — Каждые пять минут, как часы. Есть дерево в центре сектора — самое высокое в джунглях. Молния всегда бьёт в него.

— И нам нужно протянуть провод от этого дерева до силового поля, — Китнисс закончила за него.

— Нет. — Пит покачал головой. — Не протянуть. Выстрелить.

Он посмотрел на неё:

— Провод нужно привязать к стреле. И выстрелить в барьер за секунду до того, как ударит молния. Точно за секунду — не раньше, не позже, иначе гейм-мейкеры обо всем догадаются. Раньше — провод не успеет натянуться. Позже — молния уже ударит впустую.

Китнисс нахмурилась:

— Выстрелить в барьер? Но я не вижу его. Он невидимый.

— Почти невидимый. Если смотреть под правильным углом, можно заметить мерцание. Искажение воздуха. — Пит помолчал. — Ты лучший стрелок, которого я знаю. Если кто-то и может попасть в цель, которую почти не видно, это ты.

— Лестно, — Джоанна вставила. — Но есть проблема. Как добраться до дерева? Соседний сектор — тот, с живыми корнями. Мы еле прошли через него в прошлый раз.

— Мы не пойдём через него, — Пит сказал. — Мы пойдём над ним.

Финник поднял бровь:

— Над?

— По деревьям. Корни реагируют на вибрацию, на давление на землю. Но у них нет глаз. Если мы большую часть пути будем двигаться по ветвям, над землёй, они нас не почувствуют. Где-то придется рисковать, конечно, но такова жизнь.

— А потом? — Китнисс спросила. — Даже если мы доберёмся до дерева с молнией, как мы выстрелим в барьер и не поджаримся сами?

Пит указал на карту:

— Молния бьёт каждые пять минут. У нас есть окно. Мы ждём на дереве, в безопасной зоне — на границе секторов, где корни не достают. Как только молния ударит, у нас ровно пять минут, чтобы спуститься, добежать до позиции для выстрела, и приготовиться к следующему удару.

— Пять минут, — Финник повторил медленно. — Чтобы спуститься с дерева, пробежать до середины сектора с молниями, и занять позицию у барьера.

— Четыре минуты на всё, — Пит поправил. — Последняя минута — на прицеливание и выстрел.

— Это безумие, — Джоанна сказала.

— Это единственный шанс. — Пит посмотрел на небо. — К тому же, если он не сработает — нас всех поджарит, и Битти станет счастливым победителем Квартальной бойни. Сколько времени до конца часа активности молний?

Битти, который слушал их разговор, проверил свои расчёты:

— Около сорока минут. Потом сектор деактивируется на одиннадцать часов.

— Значит, нам нужно успеть к последнему удару. Если пропустим — придётся ждать почти половину суток. А за это время гейм-мейкеры придумают что-нибудь новое — и скорее всего, заставят нас убивать друг друга.

Китнисс кивнула. Она понимала логику, понимала риски.

— Я смогу попасть, — сказала она. — Если увижу цель — попаду.

— Я знаю, — Пит ответил просто.

Их глаза встретились, и на мгновение — только на мгновение — всё остальное перестало существовать. Арена, опасность, план — всё отступило, оставив только их двоих. Потом момент прошёл, и реальность вернулась.

— Выдвигаемся, — Пит скомандовал. — У нас мало времени.

* * *

Битти остался у Рога — бледный, с перевязанной ногой, с выражением человека, который знал, что, возможно, видит их в последний раз.

— Удачи, — он сказал тихо.

— Нам не нужна удача, — Джоанна ответила. — У нас есть психопат-пекарь и девочка, которая почти не промахивается.

— Это должно было прозвучать обнадёживающе? — спросил Финник.

— Это прозвучало честно.

Они двинулись к джунглям — четверо, оставляя пятого позади. Пит вёл, за ним — Китнисс с луком наготове, потом Финник, и Джоанна замыкала, несмотря на раненое плечо.

Край сектора один начинался сразу за линией берега. Земля здесь была другой — мягче, темнее, и, если присмотреться, можно было заметить, как она едва заметно шевелится. Корни ждали под поверхностью, голодные и терпеливые.

Пит нашёл подходящее дерево — массивное, с толстыми ветвями, которые уходили в сторону сектора два. Он забрался первым, тестируя каждую ветку прежде, чем перенести вес.

— Идём след в след, — он сказал негромко. — Наступаем только туда, где наступал я. Если ветка выдержала меня, выдержит и вас.

— А если не выдержит тебя? — Джоанна спросила.

— Тогда вы об этом сразу же и узнаете.

Они двигались по ветвям — медленно, осторожно, как канатоходцы над пропастью. Внизу, под ними, земля шевелилась. Корни чувствовали их присутствие — не точное местоположение, но общее ощущение добычи. Они двигались лениво, сыто, как змеи после охоты, но Пит знал — стоит кому-то оступиться, и эта лень мгновенно сменится смертельной быстротой.

— Не смотри вниз, — сказал он Китнисс, которая следовала за ним.

— Я и не собиралась.

— Ты уже смотришь.

Она фыркнула, но её глаза вернулись к ветвям перед ней. Финник двигался следом, несмотря на высокий рост он был неожиданно грациозным — сказывалась жизнь у моря, годы лазания по мачтам и скалам.

— Знаешь, Мелларк, — он сказал негромко, — я начинаю понимать, почему Китнисс выбрала тебя на первых Играх.

— Она не выбирала. Она пыталась меня спасти.

— Это я и имел в виду. — Пауза. — Хотя сейчас я не уверен, кто кого спасает.

— Может, мы спасаем друг друга.

— Романтично.

— Практично.

Джоанна замыкала цепочку, и её раненое плечо явно причиняло ей боль — Пит видел, как она морщилась при каждом движении — но она не жаловалась. Просто двигалась вперёд, шаг за шагом, ветка за веткой.

— Эй, пекарь, — она окликнула негромко.

— Да?

— Когда выберемся отсюда... если выберемся... я угощаю тебя выпивкой.

— Я не пью.

— Тогда я выпью за нас обоих. Ты просто будешь красиво сидеть рядом и выглядеть смертельно опасным.

Китнисс обернулась через плечо:

— Джоанна.

— Что? Я просто ценю компетентность. — Пауза. — И крепкое тело. Ты видела его руки? Пекарня явно идёт на пользу телосложению.

— Мы посреди вражеской территории, — Китнисс сказала сквозь зубы.

— Именно. Если умру, хочу умереть, флиртуя с симпатичным убийцей. У девушки должны быть приоритеты.

Пит не ответил, но Китнисс заметила, что уголок его губ едва заметно дёрнулся.

* * *

Студия вечернего дайджеста Голодных игр сияла тем особенным светом, который бывает только на финальном этапе Игр — не просто ярким, а каким-то торжествующим, праздничным, словно само освещение понимало важность момента и старалось соответствовать. Голографические экраны парили в воздухе, образуя полукруг вокруг главной сцены, и на каждом из них замерла картинка: джунгли арены, схваченные в момент затишья перед бурей, которая должна была вот-вот разразиться.

Цезарь Фликерман восседал в своём кресле — том самом легендарном кресле, которое за годы его карьеры стало таким же символом Игр, как сам Рог Изобилия, — и его улыбка была безупречной, как всегда, а волосы в этом сезоне отливали глубоким индиго, почти чёрным, с искрами серебра, которые вспыхивали при каждом движении головы. Он выдержал паузу — ту самую паузу, которой он славился, которая заставляла миллионы зрителей затаить дыхание, — и заговорил голосом, в котором было всё: предвкушение, интрига, обещание незабываемого зрелища.

— Добрый вечер, дорогие друзья, добрый вечер, Панем, и какой же это вечер, — он развёл руками, словно обнимая невидимую аудиторию, и его глаза сияли тем особым блеском профессионала, который знает, что сегодняшний эфир войдёт в историю. — То, что мы с вами видели сегодня, то, что мы продолжаем видеть прямо сейчас, в эту самую минуту — это, без преувеличения, одна из самых захватывающих страниц в истории Голодных игр, и я счастлив, невероятно счастлив, что могу разделить этот момент с вами.

Он повернулся к экранам, на которых появилось изображение острова с Рогом Изобилия, снятое с высоты птичьего полёта — камеры-дроны кружили над ареной, ловя каждую деталь, каждое движение.

— Но прежде, чем мы перейдём к главному блюду этого вечера, позвольте мне представить наших экспертов, которые помогут нам разобраться в тонкостях происходящего, — Цезарь указал на троих человек, сидящих в креслах по правую руку от него. — Лукреция Вейн, бывший стратег Центра подготовки Первого дистрикта и автор книги «Анатомия победы»; Тиберий Кросс, военный аналитик и консультант нескольких предыдущих Игр; и, наконец, Аврора Сильвер, наш постоянный эксперт по психологии трибутов, чьи комментарии всегда добавляют глубины нашему пониманию того, что происходит на арене.

Эксперты кивнули — каждый в своей манере: Лукреция холодно и профессионально, Тиберий с военной чёткостью, Аврора с тёплой улыбкой, которая, впрочем, не достигала её внимательных глаз.

— А теперь, — Цезарь снова повернулся к камере, и его голос понизился, стал более интимным, словно он делился секретом с каждым зрителем лично, — позвольте мне напомнить вам, где мы находимся в этой истории, потому что история эта, друзья мои, разворачивается с такой скоростью, что легко потерять нить.

На экранах появилась карта арены — знакомый круг, разделённый на двенадцать секторов, с Рогом в центре.

— Семьдесят пятые Голодные игры, Квартальная бойня, третий день, — Цезарь начал отсчёт, и с каждым словом на карте загорались отметки. — Из двадцати четырёх трибутов осталось восемь. Альянс карьеров — три человека, Кашмир и Глосс из Первого, Энобария из Второго — контролирует Рог Изобилия. Альянс, который наши зрители уже окрестили «группой Сойки», — четыре человека: Китнисс Эвердин из Двенадцатого, Финник Одэйр из Четвёртого, Джоанна Мейсон из Седьмого и Битти из Третьего. И где-то в джунглях, невидимый для наших камер, бродит еще один — наш загадочный Пит Мелларк, который, напомню, вырезал свой трекер и превратился в призрака арены.

Он сделал паузу, позволяя информации осесть.

— И вот здесь начинается самое интересное, — его голос приобрёл тот особый оттенок, который предвещал драму. — Потому что несколько часов назад гейм-мейкеры сделали беспрецедентное объявление: они предложили запросить один предмет из припасов спонсоров.

На экране появилось изображение — дерево с вырезанными в коре словами «КАТУШКА ПРОВОДА», снятое камерой сбитого дрона.

— И он ответил, — Цезарь улыбнулся так, будто лично гордился находчивостью трибута. — Сбил дрон камнем, извлёк камеру, использовал её, чтобы передать своё послание. Катушка провода. Зачем пекарю из Двенадцатого дистрикта понадобился провод — этот вопрос мучает наших экспертов и, я уверен, всех вас, дорогие зрители.

Тиберий Кросс подался вперёд, и Цезарь повернулся к нему с выражением искреннего интереса:

— Тиберий, вы изучали тактику Мелларка с первого дня этих Игр, какие у вас предположения насчёт провода?

— Если честно, Цезарь, я в тупике, — признал аналитик, и в его голосе было что-то похожее на уважение, смешанное с раздражением. — Провод — это не оружие в традиционном понимании, не еда, не медикаменты. Это инструмент, и инструменты предполагают план, но какой план может требовать именно провода? Ловушки? Возможно, но для ловушек есть более простые решения. Сигнализация? Маловероятно в джунглях. Я вынужден признать, что Мелларк думает на несколько ходов вперёд, и я не вижу, куда он целится. Вполне возможно, что он назвал этот предмет просто из озорства, так как на данный момент, мне кажется, он способен разобраться со всеми оставшимися участниками Игр не повредив прическу.

— Загадка, обёрнутая в тайну, — Цезарь кивнул с удовлетворением человека, который любит хорошие загадки. — Но провод доставлен на Рог Изобилия, и это означает, что, если Мелларк хочет его получить — а он, как мне кажется, явно хочет, иначе зачем запрашивать — ему придётся прийти туда, где его ждут карьеры.

Экраны сменились, показывая группу Сойки, пробирающуюся через джунгли — съёмка была получена с камер-дронов около часа назад, судя по метке времени.

— А сейчас, прежде чем мы перейдём к главному событию вечера, — Цезарь поднял палец, и его голос приобрёл тот особый ритм рассказчика, который умеет держать аудиторию в напряжении, — давайте посмотрим, как развивались события, шаг за шагом, минута за минутой.

* * *

— Итак, друзья мои, перенесёмся на час назад, — Цезарь откинулся в кресле, и на экранах появилось изображение джунглей, снятое с нескольких углов одновременно. — Группа Сойки движется к центру арены, и посмотрите на их формацию — Китнисс Эвердин впереди, Финник Одэйр рядом, Джоанна Мейсон прикрывает тыл, а Битти, наш техник из Третьего, идёт в центре.

Камера приблизилась, показывая лица трибутов — напряжённые, сосредоточенные, с тем особым выражением людей, которые знают, что идут навстречу опасности.

— Лукреция, что вы можете сказать об их тактике? — Цезарь повернулся к эксперту.

Лукреция Вейн наклонила голову, изучая изображение с профессиональным интересом:

— Классическое построение для небольшой группы в условиях ограниченной видимости, Цезарь, хотя с некоторыми интересными модификациями. Эвердин впереди — логично, она лучший стрелок в группе и может среагировать на угрозу первой. Одэйр рядом с ней — страховка, его трезубец эффективен на средней дистанции. Мейсон в тылу — она предпочитает ближний бой, и её топор идеален для того, чтобы отбить атаку сзади. А Битти в центре, защищённый со всех сторон, потому что он, очевидно, важен для их плана, каким бы он ни был.

— Но они движутся к Рогу, — Цезарь подчеркнул, — где их ждут три опытных карьера, которые уже подготовили засаду. Четверо против троих, и карьеры на своей территории.

— Шансы не в их пользу, — согласилась Лукреция, — но они, кажется, это понимают, и всё равно идут, что говорит о том, что у них есть причина, достаточно веская, чтобы рисковать.

На экране появилась карта арены с отметкой, показывающей позицию группы Сойки — они были в секторе одиннадцать, близко к берегу, до острова с Рогом оставалось не больше нескольких сотен метров.

— И вот они достигают края джунглей, — Цезарь нарастил голос, добавляя драматизма, — они видят воду, они видят остров, они видят Рог Изобилия, сияющий в свете костров карьеров, и в этот момент, в этот самый момент, дорогие зрители...

Он сделал паузу, и его улыбка стала шире, предвкушающей.

— В этот момент гейм-мейкеры решают, что пора сделать вечер по-настоящему интересным.

* * *

Экраны вспыхнули, показывая арену целиком — все двенадцать секторов одновременно, каждый на отдельном мониторе, и зрители могли видеть, как джунгли начинают меняться.

— Несколько минут до запланированной доставки провода, — Цезарь объявил, и его голос приобрёл тот особый темп аукциониста, который отсчитывает последние секунды торгов. — И Центр управления принимает решение, которое, я уверен, войдёт в учебники по тактике Игр.

На экране сектора двенадцать земля раскололась, и из трещин вырвались струи раскалённого пара, белые столбы, шипящие и свистящие, от которых деревья начали дымиться и чернеть.

— Сектор двенадцать — паровые гейзеры, — Цезарь начал отсчёт, указывая на экраны один за другим. — Сектор один — и посмотрите на это! — живые корни, наши старые знакомые, просыпаются и начинают шевелиться. Сектор два — молния бьёт с удвоенной частотой, небо раскалывается каждую минуту. Сектор три — ядовитый туман выползает из-под земли, зелёный, густой, смертельный.

Тиберий Кросс присвистнул — непрофессионально, но искренне выразив охватившие его эмоции:

— Они активировали все секторы одновременно, Цезарь, я такого не видел за двадцать лет наблюдения за Играми. Обычно опасности чередуются по расписанию, это даёт трибутам возможность планировать, но сейчас...

— Сейчас планировать нечего, — закончил Цезарь с удовлетворением. — Сейчас есть только одно безопасное место на всей арене, и это...

— Центральный остров, — Аврора Сильвер вступила в разговор, и её голос был задумчивым, почти восхищённым. — Гейм-мейкеры не просто активировали опасности, Цезарь, они создали воронку, водоворот, который засасывает всех оставшихся трибутов в одну точку. Это гениально с точки зрения драматургии — все выжившие будут вынуждены сойтись в одном месте, хотят они этого или нет.

— И группа Сойки оказывается прямо в эпицентре этой воронки, — Цезарь указал на экран, где четыре фигуры бежали через джунгли, а позади них земля взрывалась паром и корнями.

Камера приблизилась, показывая их лица — Китнисс с луком наготове, Финник с трезубцем за спиной, Джоанна, которая рубила корни топором, расчищая путь, и Битти, который еле поспевал, его поврежденная нога явно причиняла страдания.

— Посмотрите на Мейсон, — Лукреция Вейн наклонилась вперёд, её глаза блестели профессиональным интересом. — Она прикрывает отступление, рубит корни, которые пытаются схватить Битти!

— Характер победителя, — Цезарь кивнул. — Джоанна Мейсон, Семьдесят первые Игры, выжила, притворяясь слабой, а потом показала свою истинную природу. И сейчас мы видим ее характер во всей красе.

На экране группа выбежала на дорожку-спицу, которая вела к острову, и камера переключилась на вид сверху, показывая их бег по узкой полоске земли между двумя массами тёмной воды.

— Они достигают острова, — голос Цезаря набирал скорость вместе с событиями на экране, — они видят Рог, они видят припасы, они ищут карьеров глазами, и карьеры...

Он сделал драматическую паузу.

— И вот здесь, дорогие зрители, начинается то, ради чего мы все собрались сегодня вечером, — Цезарь встал со своего кресла и подошёл к главному экрану, на котором застыло изображение острова с Рогом Изобилия. — Группа Сойки на острове, они задыхаются, они измотаны бегом через активированные секторы, и они не знают, где враг.

Он щёлкнул пальцами, и изображение ожило — камера показывала Китнисс, которая сканировала территорию взглядом, её лук был натянут, стрела готова.

— Смотрите на её глаза, — Цезарь понизил голос почти до шёпота, создавая интимность момента. — Она знает, что что-то не так, она чувствует ловушку, но не видит её, и это, друзья мои, самый страшный момент для охотника — когда ты понимаешь, что стал добычей.

Стрела вылетела из-за груды ящиков — камера замедлила съёмку, позволяя зрителям увидеть каждый момент полёта, — и вонзилась в плечо Джоанны Мейсон, которая закричала и упала на одно колено.

— Первая кровь! — воскликнул Цезарь, и его голос взлетел на октаву выше. — Кашмир из Первого дистрикта открывает огонь из укрытия, и Джоанна ранена!

Хаос на экране развернулся во всей красе — трибуты метались, ища укрытие, стрелы летели из трёх разных направлений, и Битти упал, схватившись за ногу, в которую попала вторая стрела.

— Три стрелка, три позиции, — Тиберий Кросс комментировал быстро, его военный опыт позволял читать тактику как открытую книгу. — Кашмир слева, Глосс справа, Энобария сзади — классический треугольник, группа Сойки в перекрёстном обстреле, шансы на выживание падают с каждой секундой.

— Китнисс отвечает! — Цезарь указал на экран, где Китнисс выстрелила в ответ, её стрела пролетела мимо укрытия Кашмир. — Она не попадает, но заставляет карьеров пригнуться, даёт своим время!

Камера переключилась на общий план — группа Сойки была прижата к краю острова, раненые, в меньшинстве, и казалось, что исход битвы предрешён.

— И вот здесь, — Цезарь повернулся к аудитории, и его улыбка стала загадочной, — вот здесь, дорогие друзья, мне передают мои коллеги, что мы должны вспомнить о человеке, которого все забыли в этом хаосе.

На экране появилось изображение воды — тёмной, спокойной поверхности лагуны, которая окружала остров.

— Потому что пока карьеры стреляли в группу Сойки, пока группа Сойки пыталась выжить под градом стрел, один человек приближался к острову совсем с другой стороны, — Цезарь сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Невидимый, незамеченный, смертельно опасный.

Камера нырнула под воду — специальный подводный дрон, который следил за происходящим ниже поверхности — и показала тёмный силуэт, который двигался через воду с плавностью хищной рыбы.

— Пит Мелларк, — Цезарь произнёс имя так, будто представлял главного героя эпоса, — подплывает к острову с противоположной стороны, пока все смотрят в другую сторону.

Аврора Сильвер покачала головой с выражением искреннего изумления:

— Это невозможно, Цезарь, трибуты из Двенадцатого дистрикта не должны уметь хорошо плавать, у них нет водоёмов для тренировки, откуда он...

— Откуда он знает, как двигаться в воде как профессиональный пловец? — Цезарь закончил за неё. — Это один из многих вопросов, которые окружают Пита Мелларка, и на которые у нас нет ответов. Пока нет.

* * *

— А теперь, дорогие зрители, приготовьтесь, — Цезарь вернулся в своё кресло, но сел на самый край, подавшись вперёд, как будто не мог усидеть на месте. — Я уверен, то, что мы сейчас увидим, войдёт в историю Игр как один из самых... — он поискал слово, — самых впечатляющих боевых эпизодов за все семьдесят пять лет.

На экране Пит выбрался из воды на пустой стороне острова — бесшумно, вода стекала с его одежды, но он уже двигался, уже скользил между ящиками и грудами припасов как тень.

— Смотрите на его движения, — Тиберий Кросс подался вперёд, и в его голосе было что-то похожее на благоговение. — Это движения профессионала, человека, который годами оттачивал искусство незаметного перемещения.

— Он приближается к Энобарии, — Цезарь комментировал, понизив голос, создавая атмосферу саспенса. — Она стоит спиной к нему, она смотрит на группу Сойки, она целится из лука, который подобрала среди припасов, и она не знает, что смерть уже рядом.

Камера приблизилась — крупный план лица Энобарии, её заточенные зубы блестели в свете костров, она улыбалась улыбкой хищника, который загнал добычу. А за её спиной, в размытом фоне, появился силуэт Пита.

— И вот, — Цезарь прошептал, и миллионы зрителей по всему Панему затаили дыхание.

Нож вошёл в спину Энобарии так быстро, что камера едва успела зафиксировать движение — один удар, точный, смертельный, и победительница из Второго дистрикта начала падать, её глаза расширились от удивления, которое она унесла с собой в могилу.

— Первая смерть! — Цезарь воскликнул, и его голос взлетел от возбуждения. — Энобария мертва, и Глосс слышит пушечный залп, он оборачивается и видит Мелларка над телом своей союзницы!

На экране Глосс развернулся, его меч уже был в движении, рассекая воздух на пути к голове Пита, и это был удар мастера, удар, который убил бы большинство людей.

— Но Мелларк уходит под удар! — Тиберий Кросс почти кричал, его профессиональная сдержанность рассыпалась под натиском происходящего. — Смотрите, он не отступает, он идёт вперёд, в мёртвую зону меча, туда, где длинное оружие бесполезно!

Локоть Пита врезался в солнечное сплетение Глосса, и одновременно его нога подсекла опорную ногу карьера, и Глосс начал падать, а нож уже летел к его горлу.

— Господи, — прошептала Лукреция Вейн, и это было, возможно, первый раз, когда эта женщина показала эмоцию за весь вечер.

Глосс ударился о землю, и кровь хлынула из его перерезанного горла, и пушка прогремела снова, и Цезарь считал секунды вслух:

— Пять секунд! Два карьера за секунды! И остаётся Кашмир!

На экране Кашмир закричала — звук был нечеловеческим, криком раненого животного, — и она выскочила из укрытия, её лук был натянут, стрела летела к Питу.

— Она стреляет от горя, от ярости, — Аврора Сильвер комментировала быстро, — она потеряла брата, потеряла союзницу, она не думает, она реагирует, и это...

— Это её ошибка, — закончил Цезарь.

Пит качнулся в сторону — стрела прошла в сантиметре от его виска, и камера замедлила съёмку, показывая, как оперение задело его кожу, оставив красную полосу, — а его рука уже метнула нож, и лезвие полетело через воздух, вращаясь, сверкая в свете.

Нож вонзился в горло Кашмир по самую рукоять, и она замерла на полувздохе, её глаза были широкими, удивлёнными, не верящими.

Третья пушка.

— Двадцать три секунды с момента появления из воды, — Цезарь произнёс, и его голос был почти благоговейным. — Три карьера, три победителя предыдущих Игр, три смерти за двадцать три секунды. Пит Мелларк из Двенадцатого дистрикта только что уничтожил альянс карьеров в одиночку.

Тишина в студии была абсолютной — эксперты молчали, не находя слов, и даже Цезарь позволил себе момент молчания, позволил зрителям осознать то, что они только что увидели.

— Тиберий, — наконец сказал он, поворачиваясь к аналитику, — за все ваши годы наблюдения за Играми, вы видели что-либо подобное?

Тиберий Кросс покачал головой, и его лицо было бледным:

— Нет, Цезарь, никогда. Я видел карьеров, которые доминировали на арене, я видел неожиданных победителей, которые брали хитростью или удачей, но это... — он указал на экран, где Пит стоял посреди трёх тел, его дыхание было ровным, его лицо — спокойным. — Это что-то совершенно иное. Это не трибут, который выживает, это... это профессиональный убийца, который выполняет работу.

— Аврора, — Цезарь повернулся к психологу, — что происходит в голове человека, который способен на такое?

Аврора Сильвер молчала несколько секунд, изучая изображение Пита на экране — его спокойное лицо, его ровное дыхание, его расслабленную позу среди мёртвых тел.

— Я не знаю, Цезарь, — призналась она наконец, и в её голосе было что-то похожее на страх. — Диссоциация, возможно, отделение себя от своих действий, но это обычно сопровождается признаками стресса, а он... он выглядит так, будто только что закончил обычную работу в пекарне. Это не нормально, Цезарь, это выходит за рамки всего, что я видела в своей практике.

— Загадка, — Цезарь кивнул, и его улыбка вернулась, хотя теперь в ней было что-то задумчивое. — Пит Мелларк остаётся загадкой, которую мы, возможно, никогда не разгадаем, если он не выживет.

На экране серебристый парашют опустился на песок рядом с Питом — катушка провода, которую он запросил, прибыла точно по расписанию.

— Но одно мы знаем точно, дорогие зрители, — Цезарь повернулся к камере, и его голос набрал силу, готовясь к финальному крещендо. — Эти Игры только что изменились навсегда. Альянс карьеров уничтожен, группа Сойки выжила, и Пит Мелларк получил свой загадочный провод.

Он сделал паузу, позволяя словам осесть.

— Что будет дальше? Зачем ему провод? Какой план скрывается за этим непроницаемым лицом? — Цезарь улыбнулся своей фирменной улыбкой. — Оставайтесь с нами, друзья мои, потому что что-то подсказывает мне, что самое интересное ещё впереди.

Музыкальная отбивка заиграла, и экраны начали показывать повтор боя — замедленный, с разных углов, с комментариями экспертов, которые пытались разобрать каждое движение Пита, каждый удар, каждый шаг этого танца смерти.

А где-то в глубине Капитолия, в залах, где принимались настоящие решения, люди смотрели на те же экраны с совсем другими мыслями — не с восхищением зрителей, а с холодным расчётом тех, кто понимал, что мальчик на экране был не просто трибутом. Он был чем-то гораздо более опасным. И провод в его руках был частью плана, который они ещё не могли увидеть — лишь предполагать.

* * *

В Центре управления Играми царила атмосфера, которую можно было бы назвать контролируемой паникой, если бы кто-то осмелился произнести эти слова вслух.

Сенека Крейн стоял у панорамного окна своего кабинета, глядя на главный зал, где техники лихорадочно работали за консолями, пытаясь отследить передвижения трибутов, которые теперь — после уничтожения карьеров — сместили весь баланс Игр. На экранах мелькали кадры: Пит Мелларк, поднимающий катушку провода; группа Сойки, выбирающаяся из укрытий; тела карьеров на песке острова.

Коммуникатор на его столе завибрировал — личная линия, та самая, номер которой знали лишь несколько человек во всём Панеме, и один из них никогда не звонил просто так, чтобы поболтать.

Сенека глубоко вздохнул, расправил плечи и принял вызов, стараясь, чтобы его голос звучал уверенно и спокойно:

— Добрый вечер, господин президент, я рад, что вы нашли время связаться со мной лично.

Он слушал несколько секунд, и его лицо оставалось неподвижным, хотя костяшки пальцев, сжимавших край стола, побелели от напряжения.

— Да, господин президент, я понимаю, что события развиваются... неожиданно, но уверяю вас — всё под контролем. Мелларк получил свой провод, и теперь мы знаем, где он, мы можем отслеживать его передвижения, и когда он предпримет следующий шаг, мы будем готовы.

Снова пауза, и что-то в голосе на том конце линии заставило Сенеку слегка побледнеть.

— Зачем ему провод? — он повторил вопрос, очевидно заданный президентом. — Мы анализируем возможные варианты, господин президент, и наиболее вероятная гипотеза... наши аналитики считают, что они могут попытаться использовать его как инструмент давления. Собраться вместе, обмотать провод вокруг себя, подключить к какому-нибудь источнику энергии на арене и пригрозить коллективным самоубийством, как Эвердин и Мелларк пытались сделать с ягодами на прошлых Играх. Шантаж, господин президент, попытка заставить нас объявить нескольких победителей.

Сенека слушал ответ, и его челюсть напряглась, но он кивнул, хотя собеседник не мог этого видеть.

— Да, господин президент, я понял. Совершенно ясно понял. Мы не должны поддаваться на подобные угрозы, какими бы они ни были. Правила есть правила, и если они решат... — он сглотнул, — если они решат умереть вместе, то так тому и быть. Игры закончатся без победителя, и это будет урок для всех дистриктов, что Капитолий не ведёт переговоров с террористами.

Ещё одна пауза, короче предыдущих.

— Да, господин президент. Я не подведу вас. Доброй ночи.

Он отключил коммуникатор и несколько секунд просто стоял неподвижно, глядя на экраны, где Пит Мелларк разматывал провод, проверяя его длину и качество. Провод для шантажа системы жизнями выживших. Это объяснение имело смысл, это было логично, это вписывалось в линию поведения, которую они уже видели.

Но что-то в глубине сознания Сенеки Крейна шептало, что он упускает что-то важное, что-то очевидное, что-то, что превратит его логичное объяснение в пепел. Он отогнал эту мысль и вернулся к работе. У него были Игры, которые нужно было контролировать, и президент, которому нужно было угодить. Всё остальное могло подождать.

* * *

Больше глав и интересных историй на https://boosty.to/stonegriffin. Графика обновлений на этом ресурсе это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, и выложена полностью : )

Они достигли границы секторов — того места, где территория живых корней заканчивалась и начиналась зона молний — и остановились на массивном дереве, чьи ветви раскинулись над обоими секторами как мост между двумя мирами.

Впереди, в секторе два, возвышалось дерево-громоотвод — огромное, древнее на вид, покрытое шрамами от бесчисленных ударов, словно воин, который пережил сотни сражений и всё ещё стоял. Его вершина уходила в искусственные облака, которые уже начинали сгущаться, темнеть, наливаться электричеством, готовясь извергнуть очередной разряд.

— Сколько до следующего удара? — спросил Пит, и Китнисс, посмотрев на небо и посчитав про себя секунды с последней вспышки, ответила, что осталась примерно минута, может, чуть меньше.

Они ждали в тишине — четыре фигуры на ветвях, застывшие как изваяния, — и воздух вокруг них менялся, наполняясь тем особым напряжением, которое предшествует грозе. Волоски на руках встали дыбом, металлический привкус появился на языке, и казалось, что сама реальность натянулась как струна, готовая лопнуть.

Молния ударила с такой силой, что мир стал белым — ослепительным, абсолютным, лишённым полутонов и теней. Грохот был настолько мощным, что казалось, будто само небо раскололось пополам, и дерево-громоотвод вспыхнуло, приняв удар, после чего энергия ушла в землю, оставив после себя запах озона и горелой древесины.

— Пять минут, — сказал Пит, и его голос был спокойным, деловым, лишённым эмоций. — Выдвигаемся, сейчас.

Они спустились с дерева быстро, почти падая, хватаясь за ветки и лианы, и корни под ними зашевелились от вибрации, но группа уже была в движении, уже пересекала границу сектора, уже бежала по земле, которая не пыталась их схватить. Сектор два встретил их выжженной землёй — деревья здесь стояли мёртвые, обугленные, их стволы почернели от бесконечных ударов, трава не росла, ничего не росло, только пепел и камни покрывали почву, как саван покрывает покойника.

Они достигли дерева-громоотвода за две минуты, и Пит сразу принялся за работу — его руки разматывали катушку, обматывая провод вокруг ствола, закрепляя его так, чтобы контакт был максимальным, чтобы ни один вольт не ушёл впустую.

— Финник, Джоанна — отойдите как можно дальше, — скомандовал он, не отрываясь от работы. — Когда молния ударит, здесь будет небезопасно.

— Небезопасно, — повторила Джоанна с кривой усмешкой, которая так шла её острому лицу. — Это твой изящный способ сказать «смертельно опасно», или ты просто не хочешь пугать нежную девушку?

— Это мой способ сказать «уйдите, пока я вас не прибил сам за трату драгоценного времени».

— Грубо, но мне определённо нравится такой подход.

Финник потянул её за руку, и в его голосе было что-то похожее на нервный смех:

— Пойдём, Мейсон, дадим голубкам побыть наедине перед тем, как они либо спасут нас, либо поджарятся.

— Это не романтическое свидание, — сказала Китнисс сквозь зубы, наблюдая, как Пит заканчивает с обмоткой провода.

— С ним всё превращается в романтическое свидание, — бросила Джоанна через плечо, отступая к безопасному периметру. — Удачи, Огонек, и постарайся не промахнуться, потому что у меня большие планы на вечер.

Когда они отошли на расстояние, которое считали безопасным — или, по крайней мере, менее смертельным — Пит повернулся к Китнисс, держа в руках конец провода и одну из её стрел. Его голос изменился, стал другим — не холодным, не отстранённым, а серьёзным, почти мягким, как будто ситуация наконец пробила брешь в его броне.

— Слушай внимательно, потому что у нас не будет возможности повторить, — сказал он, начиная привязывать провод к стреле быстрыми, уверенными движениями. — У нас один шанс, и, если ты промахнёшься, провод упадёт, молния уйдёт в землю, и мы — а точнее, уже наши мертвые тела застрянут здесь ещё на одиннадцать часов. Если выстрелишь слишком рано — провод не успеет натянуться и замкнуть цепь. Слишком поздно — молния уже ударит впустую, поджаривая нас.

Он указал в сторону, где воздух едва заметно мерцал, как будто реальность там была чуть тоньше, чуть менее убедительной:

— Барьер — там, видишь рябь, искажение, как будто смотришь на мир через старое стекло?

Китнисс прищурилась, вглядываясь в указанном направлении, и сначала не увидела ничего, кроме пустоты и выжженной земли, но потом — да, там, на краю видимости — лёгкое дрожание воздуха, как марево над раскалённым металлом, как рябь на воде от брошенного камня.

— Вижу, — подтвердила она, и Пит кивнул, продолжая работать с проводом.

— Целься в стык, туда, где рябь сильнее всего — это слабое место, точка напряжения, где барьер держится на честном слове и молитвах капитолийских инженеров, — он закончил привязывать провод и протянул ей стрелу, которая теперь была тяжелее и неуклюжее из-за металлической нити, тянущейся от неё к дереву. — Стрела тяжелее обычной, провод будет тянуть вниз, так что сделай поправку на это.

— Я знаю, как стрелять, Пит, — сказала она с лёгким раздражением, которое было скорее нервозностью, чем настоящей обидой.

— Знаю, что знаешь, ты лучший стрелок, которого я когда-либо видел в этой жизни, — он посмотрел ей в глаза, и на мгновение маска убийцы соскользнула, оставив что-то настоящее, что-то уязвимое, что-то очень человеческое. — Просто, давай не помрем, ладно? Подумай о Хэймитче.

Она фыркнула — коротко, нервно, но в этом звуке было что-то похожее на благодарность за попытку разрядить обстановку:

— Трогательно, что ты так волнуешься о реакции Хэймитча.

— Он действительно страшный, когда злится, — Пит пожал плечами с преувеличенной серьёзностью, — я видел, как он смотрел на официанта, который принёс не тот виски, и мне до сих пор снятся кошмары.

Она почти улыбнулась — уголки губ дрогнули, приподнялись на долю секунды, прежде чем серьёзность момента снова взяла верх.

— Две минуты до удара, — сказал Пит, и его голос снова стал деловым, сосредоточенным. — Когда почувствуешь, что момент настал — стреляй, не думай, не анализируй, не пытайся рассчитать траекторию или угадать точное время, просто доверься себе и стреляй.

— Как я пойму, что момент настал?

Он помолчал, словно подбирая слова, которые могли бы объяснить необъяснимое:

— Ты поймёшь. Должна понять.

* * *

Небо менялось с каждой секундой, и облака над деревом сгустились, потемнели, закружились в медленном водовороте, в центре которого копилось что-то огромное — энергия, напряжение, неминуемый удар, который должен был обрушиться на землю с яростью, которую невозможно было представить. Воздух стал тяжёлым, наэлектризованным, и каждый вдох обжигал лёгкие привкусом озона и приближающейся бури.

Китнисс стояла с луком наготове, и стрела с привязанным проводом лежала на тетиве, непривычно тяжёлая, с изменённым балансом, требующая поправки, которую она уже просчитала интуитивно. Провод тянулся от стрелы к дереву серебристой нитью, соединяя её с эпицентром будущего удара, и она чувствовала эту связь почти физически, как будто была частью цепи, которая вот-вот замкнётся.

Пит отступил на несколько шагов, но не ушёл далеко — остался достаточно близко, чтобы она чувствовала его присутствие, его молчаливую поддержку, его веру в неё, которая была странным образом успокаивающей.

Она подняла лук и прицелилась в мерцание — в то место, где воздух дрожал сильнее всего, где невидимый барьер выдавал себя лёгкой рябью, словно сама реальность там была натянута до предела. Расстояние было большим, стрела — тяжёлой, но ветра не было, хоть это ничего и не значило, потому что арена могла создать ветер в любой момент, если гейм-мейкеры захотели бы помешать, если они уже поняли, что происходит.

Её сердце билось странно ровно — слишком ровно для того, что должно было произойти, — и дыхание замедлилось само собой, без усилия, как будто тело знало что-то, чего не знал разум. Мир вокруг неё начал сужаться, терять детали, и джунгли, выжженная земля, даже Пит за спиной — всё отступило на задний план, оставив только одну точку, только рябь в воздухе, только цель.

Небо застонало низким, утробным звуком, и облака закрутились быстрее, в их глубине вспыхнули первые искры — маленькие, но яркие, как предвестники чего-то несоизмеримо большего.

Китнисс натянула тетиву до упора, и сталь лука впилась в ладонь, провод натянулся, потянул стрелу вниз, но она сделала поправку — чуть выше, чуть левее, — автоматически, не думая, позволяя телу вспомнить тысячи выстрелов в лесах Двенадцатого, сотни убитых белок и кроликов, тысячи мгновений, когда она отпускала тетиву и знала — знала абсолютно точно — что попадёт.

Воздух вокруг неё загудел, и волосы на голове поднялись, наэлектризованные невидимой силой, а кожа покрылась мурашками, как будто тело чувствовало приближение удара раньше, чем глаза могли его увидеть.

И тогда — она почувствовала это.

Не услышала, не увидела, а именно почувствовала — где-то глубоко внутри, в том месте, где инстинкт охотника жил отдельно от разума, отдельно от страха, отдельно от всего, что делало её человеком. Это было как вспышка, как озарение, как момент абсолютной ясности, когда всё встаёт на свои места и ты понимаешь, что нужно делать, даже если не можешь объяснить почему.

Она отпустила тетиву в тот самый миг, когда молния сорвалась с небес.

Всё произошло одновременно — или почти одновременно, разница была в долях секунды, слишком малых, чтобы человеческий глаз мог их различить, слишком малых, чтобы иметь значение для чего-либо, кроме успеха или провала. Стрела пронзила воздух, и серебристая нить провода разматывалась за ней, сверкая в свете приближающейся молнии. Столб чистого белого пламени обрушился на дерево — миллионы вольт сконцентрированной ярости небес, энергии, которой хватило бы, чтобы питать целый дистрикт.

Стрела вонзилась в барьер в тот момент, когда молния ударила в дерево, и провод натянулся, замыкая цепь, создавая путь для энергии, которая хлынула по нему к силовому полю с невообразимой скоростью.

Китнисс видела это — видела, как провод вспыхнул светом, превратившись в сияющую линию чистой энергии, как эта энергия понеслась к барьеру, как невидимая стена вдруг стала видимой, покрывшись сетью трещин света, расходящихся от точки попадания.

А потом пришла боль.

Она не поняла, откуда боль появилась — может быть, она стояла слишком близко к проводу, может быть, часть энергии нашла путь через землю, может быть, сам воздух стал проводником, передавая смертоносный заряд всему, что находилось рядом. Боль была везде — в каждой клетке, в каждом нерве, в каждом атоме её существа, — белая, ослепительная, абсолютная, не оставляющая места ни для чего другого. Её тело дёрнулось один раз, сильно, неконтролируемо, и она упала, не чувствуя удара о землю, потому что мир уже гас, уже исчезал, уже превращался в ничто.

* * *

Пит видел, как она упала — видел, как её тело выгнулось дугой, как лук выпал из разжавшихся пальцев, как она рухнула на выжженную землю и осталась лежать неподвижно, с открытыми глазами, которые смотрели в небо и не видели ничего.

Барьер позади неё рушился — трещины света расходились во все стороны, силовое поле визжало, разрываясь на части, издавая звук, похожий на предсмертный крик умирающего зверя. За разрушающейся стеной открывалось настоящее небо, настоящие звёзды, настоящая свобода, которую они так долго искали, но Пит не смотрел на это, потому что весь его мир сузился до одной неподвижной фигуры на земле.

Он бежал к ней, не помня, как начал бежать, и упал на колени рядом с её телом, его руки нашли её шею, ища пульс, и не нашли ничего — никакого биения, никакого трепета жизни под кожей. Её грудь не двигалась, её сердце молчало, и холод начал распространяться от центра его груди, холод, который не имел ничего общего с температурой воздуха.

Где-то позади кричала Джоанна, бежал Финник, но Пит не слышал их, не видел ничего, кроме её лица — бледного, неподвижного, с полуоткрытыми губами, через которые не проходило дыхание.

Он положил руки на её грудь — одна поверх другой, основания ладоней на грудине, локти выпрямлены, — и начал давить ритмично, сильно, с той глубиной, которая была необходима, чтобы заставить остановившееся сердце снова качать кровь. Знания приходили откуда-то из глубины памяти, которую он не помнил, из жизни, которая не была его собственной, но которая оставила эти навыки в его мышцах, в его руках, в его теле.

— Давай, Китнисс, давай, — он говорил, продолжая компрессии, считая про себя, — не смей, не смей умирать, не после всего этого, не после того, через что мы прошли.

Он наклонился, запрокинул её голову, открывая дыхательные пути, прижался губами к её губам — не поцелуй, а спасение, единственное, что он мог ей дать, — и вдохнул воздух в её лёгкие, наблюдая, как её грудь поднимается, потом опускается, потом снова замирает.

Он вернулся к компрессиям, и его руки работали без остановки, а голос срывался на хрип:

— Китнисс, пожалуйста, я не могу без тебя, слышишь, не могу, и это не просто слова, не просто то, что говорят в такие моменты, это правда, это единственная правда, которую я знаю.

Маска убийцы исчезла полностью, и остался только мальчик — мальчик из пекарни, который влюбился в девочку с двумя косичками, когда ему было пять лет и он услышал, как она поёт, который бросил ей хлеб под дождём, зная, что получит побои от матери, который пошёл за ней на арену и был готов умереть тысячу раз, лишь бы она жила.

Финник и Джоанна добежали до них и остановились, не зная, что делать, как помочь, и Финник попытался что-то сказать, но Пит оборвал его резким «заткнись», не прекращая компрессий, не отрывая глаз от её лица.

Тридцать компрессий, два вдоха, тридцать компрессий, два вдоха — он повторял цикл снова и снова, и его руки начинали болеть от усилия, но он не останавливался, не мог остановиться, потому что остановиться означало сдаться, а сдаться означало потерять её навсегда.

И тогда — на пятидесятой компрессии, или шестидесятой, или сотой, он уже не считал, — Китнисс дёрнулась.

Её тело выгнулось, изо рта вырвался хриплый вдох — первый вдох, отчаянный, жадный, похожий на звук, который издаёт утопающий, вынырнувший из глубины в последнюю секунду. Её глаза распахнулись — широкие, испуганные, не понимающие, где она, что случилось, почему Пит склонился над ней с таким выражением лица.

— Пит...? — её голос был слабым, сорванным, едва слышным, но это был её голос, живой голос, и это было единственное, что имело значение.

Он выдохнул — длинным, дрожащим выдохом, который забрал из него всё напряжение, весь страх, всю силу, которая держала его на ногах последние минуты, — и его руки, которые только что делали компрессии с силой, способной сломать рёбра, теперь тряслись так сильно, что он едва мог контролировать их.

— Ты в порядке, — сказал он, и это было не вопросом, а утверждением, заклинанием, мольбой, обращённой к каким-то силам, в которые он не верил, но которым был готов молиться, если это поможет. — Ты в порядке, ты жива, ты дышишь.

— Что случилось? — спросила она, пытаясь осознать, почему лежит на земле, почему всё тело болит, почему Пит смотрит на неё так, будто увидел призрака.

— Твоё сердце остановилось, ток прошёл через тебя, когда молния ударила, и ты... — он не закончил, не смог, просто покачал головой.

Она смотрела на него — на его лицо, бледное и измученное, на его руки, которые всё ещё дрожали, на его глаза, в которых было что-то, чего она никогда раньше не видела так ясно, так открыто, без защитных слоёв и масок.

— Ты спас мне жизнь, — сказала она, и это прозвучало почти как вопрос, почти как удивление.

— Мы квиты, — ответил он, и в его голосе была тень обычной сухости, которая говорила, что он приходит в себя, что худшее позади. — Ты сломала арену, я запустил твоё сердце, теперь мы квиты, так что можешь не благодарить.

Джоанна издала странный звук — что-то среднее между смехом и всхлипом, что-то, что она, вероятно, никогда бы не признала, если бы её спросили:

— Только вы двое можете превратить реанимацию в соревнование, кто кому больше должен.

— Это называется «здоровые отношения», — добавил Финник, и его голос был всё ещё напряжённым, но облегчение уже пробивалось сквозь тревогу, окрашивая слова почти привычной иронией. — В Четвёртом мы так и делаем — спасаем друг друга от смерти, а потом ведём счёт, кто выигрывает.

Китнисс попыталась сесть, и Пит помог ей — осторожно, придерживая за плечи, как будто она была сделана из стекла и могла разбиться от неосторожного движения.

— Барьер? — спросила она, вспомнив, зачем они вообще здесь, зачем рисковали всем.

— Посмотри сама, — ответил он, и в его голосе было что-то похожее на гордость, смешанную с усталостью.

Она повернула голову — и увидела то, ради чего они прошли через ад. Дыра в небе зияла огромная, рваная, с краями, которые всё ещё потрескивали остаточной энергией, и за ней была темнота, настоящая темнота ночного неба, усыпанного звёздами, которые не были проекцией на куполе, не были иллюзией, созданной гейм-мейкерами, а были настоящими — далёкими, холодными, прекрасными.

— Мы сделали это, — прошептала она, и в её голосе было неверие человека, который боялся надеяться и всё же надеялся.

— Ты сделала это, — поправил Пит, — я просто держал провод и потом немного помассировал тебе грудную клетку, ничего особенного.

— Немного помассировал, — повторила Джоанна с усмешкой, которая была почти нежной. — Это самое романтичное описание сердечно-лёгочной реанимации, которое я слышала в своей жизни.

Китнисс посмотрела на Пита — долгим, странным взглядом, в котором было слишком много всего, чтобы разобрать отдельные эмоции, — и, неожиданно для них обоих, потянулась и коснулась его лица там, где засохла царапина от стрелы Кашмир.

— Спасибо, — сказала она тихо, и это простое слово несло в себе вес всего, что она не могла выразить.

— Не за что, — ответил он, накрывая её руку своей, — ты бы сделала то же самое.

— Пит...

— Потом, — он мягко перебил её, — всё потом, а сейчас нам нужно вернуться к Битти, потому что он там один, раненый, и наверняка уже сходит с ума от неизвестности.

* * *

Они поднялись медленно, тяжело, и Китнисс опиралась на Пита, потому что её ноги всё ещё плохо слушались, а в теле была странная слабость, которая приходит после того, как смерть почти забрала тебя, но передумала в последний момент.

— Ты можешь идти? — спросил Пит, внимательно глядя на её лицо, выискивая признаки того, что ей хуже, чем она показывает.

— Да, — ответила она, и он поднял бровь с выражением, которое ясно говорило, что он ей не верит. — Ладно, не совсем да, но я всё равно пойду, потому что альтернатива — лежать здесь и ждать, пока меня найдут гейм-мейкеры.

— Справедливо, — он кивнул и обхватил её за талию, позволяя опереться на себя. — Держись за меня и скажи, если станет хуже.

Они двинулись обратно — через выжженную землю сектора два, к границе с сектором один, где под землёй ждали живые корни, готовые схватить любого, кто осмелится коснуться почвы. Джоанна шла впереди с топором наготове, хотя угрозы вокруг не было, так как корни уже ничто не питало — просто привычка, рефлекс выживания, который въелся в кости и не собирался уходить. Финник замыкал, и его глаза постоянно возвращались к дыре в небе, к звёздам, которые были настоящими, как будто он не мог до конца поверить в то, что видел.

— Как думаете, — сказала Джоанна, не оборачиваясь, — гейм-мейкеры уже обделались от страха, или они всё ещё пытаются понять, что произошло с их драгоценной ареной?

— Думаю, кто-то в Центре управления сейчас очень сожалеет о своих жизненных решениях и срочно обновляет резюме, — ответил Финник с мрачным весельем.

— Клаудиус Темплсмит мёртв, — сказал Пит ровным голосом, как будто сообщал прогноз погоды. — Сноу казнил его после наших первых Игр за то, что он позволил двум победителям выжить вместо одного.

Несколько секунд никто не говорил, переваривая эту информацию, и наконец Джоанна спросила:

— Откуда ты это знаешь?

— Неважно, — ответил он тоном, который ясно говорил, что тема закрыта. Китнисс вдруг споткнулась на ровном месте.

— Я понесу её, — сказал Пит, и прежде, чем кто-либо успел возразить, он наклонился и подхватил Китнисс на руки — легко, как будто она ничего не весила, как будто он не провёл последние полчаса убивая карьеров и реанимируя её.

— Я могу сама, — запротестовала она, хотя её голос был слабым и не слишком убедительным.

— Можешь, — согласился он, — но не будешь, потому что твоё сердце остановилось всего пару минут назад, и я не собираюсь проверять его еще раз.

— Это не...

— Китнисс, — он посмотрел на неё тем взглядом, который не оставлял места для споров, — позволь мне это, просто позволь.

Она замолчала и позволила, откинув голову ему на плечо и чувствуя, как его руки держат её крепко и уверенно.

Джоанна наблюдала за ними с выражением, которое было странной смесью насмешки и чего-то более мягкого, чего-то, что она тщательно скрывала за острыми словами:

— Знаете, если бы я не знала лучше, я бы сказала, что вы двое действительно влюблены друг в друга, а не просто играете на камеры.

Они двигались напрямик — Пит с Китнисс на руках первым, его шаги были удивительно уверенными несмотря на дополнительный вес. Финник следовал за ними, готовый подхватить, если что-то пойдёт не так, и Джоанна замыкала, её топор покачивался на поясе.

Они были на полпути через сектор, когда услышали это — низкий гул, нарастающий, идущий откуда-то сверху, из той дыры в небе, которую они создали. Сквозь листву было видно, как в разрыве купола появились огни — много огней, движущихся, приближающихся, становящихся всё ярче с каждой секундой.

— Ховеркрафты, — сказал Финник, и его голос напрягся, потому что ховеркрафты могли означать спасение или смерть, и не было способа узнать заранее. — Много, я насчитал как минимум шесть.

— Капитолий или повстанцы? — спросила Джоанна, её рука легла на рукоять топора.

— Невозможно сказать отсюда, — ответил Пит, — они все используют одинаковые модели, и даже маркировка не поможет, потому что повстанцы наверняка перекрашивают захваченные машины.

Китнисс смотрела на огни в небе, на корабли, которые приближались быстро и целеустремлённо, их прожекторы уже начинали резать темноту джунглей, искать, находить.

— Нам нужно добраться до Битти, — сказала она, — он там один, раненый, и если это Капитолий...

— Знаю, — Пит ответил и ускорился, его ноги находили опору на ветвях с точностью, которая не должна была быть возможной для человека, несущего другого человека через полосу препятствий из живых деревьев.

Гул ховеркрафтов нарастал, заполняя воздух, заглушая все остальные звуки, и они бежали к краю сектора, к берегу, к Рогу Изобилия, где Битти ждал один, не зная, вернутся ли они.

Они достигли края джунглей, спустились на землю и побежали к острову по песчаному берегу, и Рог Изобилия становился всё ближе — золотой, насмешливый, окружённый телами карьеров, которые Пит оставил там, кажется, что часы назад.

Битти сидел там, где они его оставили, его раненая нога была вытянута перед ним, и он смотрел на небо — на дыру в куполе, на огни ховеркрафтов, на будущее, которое опускалось к ним с небес.

— Вы сделали это, — сказал он, когда они добежали до него, и в его голосе было неверие, восхищение и надежда, смешанные в равных пространствах. — Вы действительно сломали арену, я видел, как барьер рухнул, это было... это было невероятно.

— Филигранный выстрел в исполнении Китнисс, — ответил Пит, осторожно опуская её на землю рядом с техником, — а потом она немного умерла, но мы уже решили эту проблему.

— Немного умерла? — переспросил Битти с выражением человека, который не уверен, шутят с ним или нет.

— Её сердце остановилось, но наш пекарь оказался ещё и врачом-реаниматором, — объяснила Джоанна, падая на песок рядом с ними, — так что всё закончилось хорошо, если не считать того, что к нам летит флот ховеркрафтов и мы понятия не имеем, друзья это или враги.

Ховеркрафты были уже над ареной, их прожекторы рыскали по джунглям, по острову, по пяти фигурам у Рога Изобилия, которые смотрели вверх и ждали, потому что бежать было некуда, а прятаться — бессмысленно.

Один из лучей нашёл их — яркий, ослепительный, приковывающий к месту, как насекомых на булавке, — и первый ховеркрафт начал снижаться, его корпус блестел в свете собственных прожекторов.

Китнисс прищурилась, пытаясь рассмотреть маркировку, эмблемы, что угодно, что могло бы сказать ей, кто летит к ним — спасители или палачи.

Пит стоял рядом с ней, и его рука нашла её руку, переплетая пальцы, и она не отстранилась, потому что в этот момент, после всего, через что они прошли, это казалось единственно правильным — держаться друг за друга и ждать.

Первый ховеркрафт завис над островом, и его люк начал открываться.

* * *

Больше глав и интересных историй на https://boosty.to/stonegriffin. Графика обновлений на этом ресурсе это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, и выложена полностью : )

Шесть ховеркрафтов снижались к арене, и их прожекторы резали темноту джунглей как скальпели, выхватывая из мрака деревья, воду, остров с Рогом Изобилия и пять фигур, которые были у его основания, глядя вверх на приближающиеся машины.

Пит считал корабли, оценивал их построение, их скорость снижения, расстояние между ними, и что-то в этой картине не складывалось в единое целое — слишком много переменных, слишком много несоответствий, которые его натренированный глаз улавливал раньше, чем сознание успевало их проанализировать.

— Шесть кораблей, — сказал Финник, и в его голосе была настороженность человека, который провёл достаточно времени в опасности, чтобы развить чутьё на неприятности. — Многовато для эвакуации нескольких трибутов, не находишь?

— Слишком много, — согласился Пит, и его рука легла на рукоять ножа — единственное оружие, которое он себе оставил после боя с карьерами.

Китнисс стояла рядом с ним, её лук был натянут, хотя она и не знала, в кого целиться, и её глаза метались между кораблями, пытаясь уловить хоть какой-то знак, хоть какую-то подсказку о том, кто летит к ним — друзья или враги.

Первый ховеркрафт завис над островом, и его люк начал открываться, и в проёме появились фигуры в белой броне, с автоматическими винтовками наперевес, и их движения были слаженными, профессиональными, движениями людей, которые точно знали, зачем они здесь.

— Миротворцы, — прошипела Джоанна, и её топор оказался в руке раньше, чем она успела закончить слово.

Но в тот же момент второй ховеркрафт, который снижался с другой стороны острова, тоже открыл люк, и оттуда посыпались люди в тёмной одежде, без формы, без знаков различия, и они открыли огонь не по трибутам — а по миротворцам.

Хаос обрушился на остров как волна цунами — выстрелы, крики, вспышки огня в темноте, и Пит уже двигался, потому что в хаосе выживает тот, кто действует, а не тот, кто думает.

— В укрытие! — он крикнул остальным, толкая Китнисс за груду ящиков, и она не сопротивлялась, потому что понимала, что сейчас не время для споров.

Четыре ховеркрафта с миротворцами выгружали солдат — двадцать, тридцать, сорок человек в белой броне, и они рассыпались по острову, занимая позиции, и их командир что-то кричал в рацию, координируя атаку на два повстанческих корабля, которые отчаянно маневрировали, пытаясь одновременно высадить своих людей и уклониться от огня.

Пит видел всё это краем глаза — видел, как повстанцы падают под огнём миротворцев, видел, как белая броня надвигается на их позицию, видел, как один из миротворцев заметил его и поднял винтовку, и время замедлилось до того тягучего, кристально чистого состояния, которое приходило к нему в моменты смертельной опасности.

Он метнул нож раньше, чем миротворец успел нажать на спуск, и лезвие вошло в щель между шлемом и нагрудником, в незащищённое горло, и солдат упал, его палец судорожно дёрнулся, выпустив короткую очередь в небо.

Пит уже был рядом с телом, уже подбирал винтовку, уже проверял магазин — почти полный, примерно тридцать патронов, — и его руки делали это автоматически, без участия сознания, как будто он занимался этим всю жизнь.

* * *

Первого миротворца он застрелил в упор — три выстрела в грудь, и белая броня оказалась не такой уж непробиваемой, когда стреляли из их собственного оружия с расстояния в два метра.

Второй попытался развернуться, услышав выстрелы за спиной, но Пит был быстрее — приклад винтовки врезался в его шлем, отбрасывая голову назад, и следующий удар — в горло — заставил его захрипеть и упасть на колени, после чего одиночный выстрел в затылок завершил дело.

Третий и четвёртый были вместе, они прикрывали друг друга, двигаясь к позиции трибутов, и Пит использовал тело второго как щит, принимая на него очередь, которую они выпустили в его направлении, а потом перекатился в сторону, и его винтовка заговорила короткими, экономными очередями — два выстрела в колено первому, заставляя его упасть и открыть напарника, потом три выстрела в грудь второму, и снова два — в голову упавшему, как привык, просто на всякий случай.

Он двигался по острову как тень смерти, и миротворцы, которые были обучены сражаться с повстанцами, с толпами, с организованным сопротивлением, не были готовы к тому, что один человек может быть настолько быстрым, настолько точным, настолько безжалостно эффективным.

Пятый миротворец прятался за Рогом Изобилия, и Пит услышал его дыхание — тяжёлое, испуганное — прежде чем увидел, и он не стал обходить укрытие, а просто выстрелил сквозь тонкий металл Рога, три раза, и услышал, как тело упало с другой стороны.

Шестой и седьмой пытались организовать оборону, они кричали в рации, вызывая подкрепление, и Пит подобрал гранату с пояса одного из убитых, выдернул чеку и бросил её в их направлении с точностью, которая пришла откуда-то из глубины мышечной памяти, из той части его сознания, которая не была полностью его собственной.

Взрыв разметал их по песку, и Пит уже двигался дальше, не оборачиваясь, не проверяя — он знал, что они мертвы, знал с той же уверенностью, с которой знал, как дышать.

Восьмой миротворец оказался умнее остальных — он не стал стрелять, а бросился на Пита в рукопашную, очевидно решив, что в ближнем бою у него будет преимущество, и это была последняя ошибка в его жизни. Пит ушёл от удара прикладом, перехватил руку противника, вывернул, сломал локоть с хрустом, который был слышен даже сквозь грохот боя, а потом использовал его как живой щит, когда девятый и десятый открыли огонь с фланга.

Тело приняло пули, а Пит стрелял из-за него — одной рукой, с бедра, — и его выстрелы находили цели с пугающей точностью, и девятый упал с дырой во лбу, а десятый — с тремя в груди.

Повстанцы, которые прижались к своим ховеркрафтам под огнём миротворцев, смотрели на это с выражением, которое было смесью ужаса и восхищения, и некоторые из них начали стрелять в спины миротворцам, которые были слишком заняты одним человеком в центре острова, чтобы следить за флангами.

* * *

Китнисс наблюдала из-за укрытия, и её лук был натянут, но она не могла найти цель — Пит двигался слишком быстро, миротворцы падали еще быстрее, и всё это было похоже не на бой, а на какой-то страшный танец, хореографию которого знал только один участник.

— Он... — Финник начал и не закончил, потому что не было слов, которые могли бы описать то, что они видели.

— Сумасшедший, — Джоанна закончила за него, и в её голосе было что-то похожее на восхищение. — Абсолютно, безнадёжно сумасшедший пекарь-психопат, и я, кажется, влюбилась.

— Джоанна, — Китнисс начала, но её прервал грохот близкого взрыва.

Один из повстанческих ховеркрафтов получил попадание от ракеты, выпущенной с корабля миротворцев, и его борт вспыхнул, и машина начала крениться, терять высоту, и люди внутри кричали, пытаясь выбраться, пытаясь спастись.

Пит видел это, и что-то в нём — что-то человеческое, что-то, что не было холодным расчётом убийцы — заставило его изменить направление, броситься к падающему кораблю, и его винтовка продолжала стрелять, расчищая путь, а миротворцы падали один за другим.

Одиннадцатый — выстрел в колено, потом в голову, когда он упал.

Двенадцатый — три в грудь, экономно, эффективно.

Тринадцатый попытался бежать, и Пит позволил ему — на три секунды, достаточно, чтобы он выбежал на открытое пространство, а потом одиночный выстрел в спину опрокинул его лицом в песок.

Четырнадцатый и пятнадцатый были вместе, прятались за обломками ящика, и Пит использовал ещё одну гранату — последнюю с пояса первого убитого, — и взрыв решил вопрос с игрой в прятки.

Шестнадцатый был офицером, судя по знакам различия, и он кричал в рацию, вызывая эвакуацию, когда пуля Пита нашла его голову.

Оставшиеся миротворцы — восемь, десять, Пит не считал — начали отступать к своим ховеркрафтам, и повстанцы, воспрянув духом, усилили огонь, и бой превратился в бегство, и белая броня исчезала в люках кораблей, которые поднимались в воздух, унося выживших прочь от острова, прочь от арены, прочь от человека, который убил больше половины их отряда за несколько минут.

* * *

Тишина, наступившая после боя, была почти осязаемой — густой, тяжёлой, наполненной запахом пороха, крови и горящего металла от подбитого ховеркрафта, который всё ещё дымился на краю острова, хотя экипажу удалось посадить его относительно мягко.

Пит стоял посреди этого хаоса — окружённый телами в белой броне, с винтовкой в руках, с лицом, забрызганным чужой кровью — и его дыхание было ровным, почти спокойным, как будто он только что закончил работу в пекарне, а не устроил бойню, которая войдёт в историю.

Один из повстанцев — мужчина средних лет, с обветренным лицом и глазами человека, который видел слишком много, — подошёл к нему осторожно, как подходят к дикому зверю, который ещё не решил, друг ты ему или добыча.

— Я Боггс, — сказал он, и его голос был хриплым от дыма и криков. — Командир эвакуационной группы, мы здесь, чтобы забрать вас, всех вас, в Тринадцатый дистрикт.

— Тринадцатый? — Финник появился из-за укрытия, поддерживая Битти, который еле стоял на раненой ноге. — Тринадцатый был уничтожен семьдесят пять лет назад.

— Это то, что вам говорили, — Боггс ответил коротко. — Времени нет, нужно уходить, пока не прибыло подкрепление.

Пит смотрел на него, оценивая — его позу, его взгляд, его манеру держать оружие, — и что-то в этом человеке говорило о том, что ему можно доверять, по крайней мере в вопросе эвакуации.

— Сколько у вас кораблей? — спросил он.

— Два, один повреждён, но летает.

— Тогда грузите всех на целый, — Пит скомандовал, и его голос не допускал возражений. — Китнисс, Финника, Джоанну, Битти — на первый ховеркрафт, сейчас.

Китнисс повернулась к нему, и в её глазах был вопрос:

— А ты?

— Я полечу на втором, прикрою отход, на случай если миротворцы вернутся.

— Пит, нет, — она шагнула к нему, и её голос был твёрдым, но под твёрдостью был страх, который она не могла полностью скрыть. — Мы летим вместе, или не летим вообще.

— Китнисс, — он посмотрел на неё, и что-то в его взгляде заставило её замолчать, — если оба корабля полетят вместе, и один собьют, погибнут все. Если разделимся — шанс выжить выше. Это математика.

— К чёрту твою математику.

— Она права, — Боггс вмешался, и его голос был практичным. — Нам нужно разделить ценных пассажиров, на случай...

— Я лечу с Питом, — Китнисс заявила.

— Нет, — Пит сказал, и его голос был мягким, но непреклонным. — Ты летишь на первом корабле, с остальными, и это не обсуждается.

Джоанна схватила Китнисс за руку, и её хватка была крепкой:

— Пойдём, Огонек, он прав, и ты это знаешь.

— Я не...

— Китнисс, — Пит подошёл к ней, взял её лицо в ладони — осторожно, нежно, так не вязавшееся с кровью на его руках, — и посмотрел ей в глаза. — Я найду тебя. Что бы ни случилось, где бы ты ни была — я найду тебя. Это обещание.

Она смотрела на него — на его лицо, на его глаза, в которых была та же странная смесь холода и тепла, которую она видела с первого дня этих Игр, — и кивнула, потому что понимала, что он не изменит решения, и что спорить означало терять драгоценное время.

— Пообещай мне, — прошептала она.

— Обещаю.

Он отпустил её, и Финник и Джоанна повели её к первому ховеркрафту, и она оборачивалась через каждый шаг, и Пит стоял и смотрел, как она поднимается по трапу, как люк закрывается за ней, как корабль поднимается в воздух и исчезает в темноте разорванного купола.

* * *

Второй ховеркрафт был действительно повреждён — его левый двигатель дымился, обшивка была пробита в нескольких местах, и пилот, молодая женщина с коротко стриженными волосами и шрамом через всю щёку, смотрела на приборы с выражением человека, который не уверен, что машина вообще взлетит.

— Мы можем лететь? — спросил Пит, занимая место в грузовом отсеке.

— Можем, — пилот ответила, и её голос был напряжённым. — Вопрос в том, как далеко.

— До Тринадцатого?

— Может быть, если повезёт, а еще если нас не собьют по дороге.

Ховеркрафт оторвался от земли с натужным гулом, который не внушал оптимизма, и начал набирать высоту, следуя за первым кораблём, который уже был далеко впереди, его огни мерцали в темноте как далёкие звёзды.

Они пролетели над разрушенным куполом арены, и Пит смотрел вниз — на джунгли, которые всё ещё горели в нескольких местах, на остров с телами карьеров и миротворцев, на мир, который они только что сломали, — и не чувствовал ничего, кроме усталости и странного, глухого облегчения.

Они летели десять минут, может быть пятнадцать, когда пилот выругалась — коротко, яростно, на языке, который Пит не узнал.

— Что? — он спросил, подавшись вперёд.

— Перехватчики, — она указала на экран радара, где три красные точки приближались к их позиции с пугающей скоростью. — Капитолий послал истребители.

— Первый корабль?

— Уже далеко, они не догонят. Но мы... — она не закончила, потому что в этот момент первая ракета прошла мимо них, разминувшись с корпусом на несколько метров.

Пилот бросила ховеркрафт в резкий маневр уклонения, и Пит схватился за поручень, чувствуя, как перегрузка вдавливает его в сиденье. Вторая ракета взорвалась где-то позади, и корабль тряхнуло так сильно, что на мгновение показалось, будто они разваливаются в воздухе.

— Двигатель горит! — пилот кричала, её руки метались по панели управления. — Мы теряем высоту!

Пит посмотрел в иллюминатор и увидел внизу город — не джунгли, не леса, а город, с огнями, с улицами, с высотными зданиями, которые тянулись к небу как пальцы гиганта.

— Где мы? — он спросил.

— Капитолий, — пилот ответила, и её голос был горьким. — Восточный район, мы не дотянули даже до границы.

Третья ракета попала в правый двигатель, и ховеркрафт дёрнулся, накренился, и начал падать — не камнем, а по длинной, пологой дуге, как раненая птица, которая ещё пытается лететь, но уже знает, что обречена.

— Нужно прыгать, — Пит сказал, оглядывая грузовой отсек в поисках парашюта или чего-то похожего.

— Парашютов нет, — пилот сказала, и её голос был странно спокойным, спокойствием человека, который принял неизбежное. — Эвакуационный люк слева, но высота слишком большая.

Пит подошёл к люку, открыл его и посмотрел вниз — они были метрах в ста над землёй, может больше, и снижались быстро, но всё ещё слишком высоко для прыжка, который можно было бы пережить.

— Снижаемся, — он сказал, — как низко ты можешь опустить эту штуку?

— Я... — пилот начала, но ховеркрафт тряхнуло снова, и панель управления брызнула искрами. — Автопилот вышел из строя, я теряю контроль!

Пит смотрел вниз, считая секунды, оценивая скорость снижения, расстояние до земли, и что-то в его голове — что-то холодное, расчётливое, что-то, что было Джоном Уиком — производило вычисления, которые его сознательный разум не мог бы сделать.

Шестьдесят метров.

Пятьдесят.

Сорок.

— Прыгай! — пилот закричала. — Я попробую посадить её, но если не получится...

— А ты? — он спросил, хотя уже знал ответ.

— Кто-то должен держать штурвал, — она улыбнулась, и её улыбка была печальной и храброй одновременно. — Иди, солдат. Найди своих. Закончи то, что начал.

Тридцать метров.

Двадцать пять.

Подождав еще немного, и доверившись инстинктам, Пит прыгнул.

VI

Падение было долгим и коротким одновременно — растянутым до бесконечности в его восприятии, где каждая секунда была вечностью, и мгновенным в реальном времени, где всё закончилось быстрее, чем можно было бы моргнуть.

Он сгруппировался в воздухе — инстинктивно, автоматически — и приземлился на крышу какого-то здания, которое оказалось на несколько метров ниже, чем уровень, с которого он прыгнул. Удар был жёстким, болезненным, и он перекатился, гася инерцию, и что-то в его плече хрустнуло — не сломалось, но определённо повредилось, — и боль прострелила руку от плеча до кончиков пальцев.

Он лежал на крыше, глядя в небо, и видел, как ховеркрафт — уже далеко, уже низко — врезался в здание в нескольких кварталах от него.

Взрыв был впечатляющим — огненный шар, который осветил ночное небо Капитолия, который отразился в тысячах окон, который, наверное, был виден с другого конца города. Обломки разлетелись во все стороны, и звук достиг его через пару секунд — грохот, который отозвался в груди как удар барабана.

Пилот. Он даже не узнал её имени.

Пит закрыл глаза на мгновение, позволяя себе одну секунду — только одну — чтобы отдать дань памяти женщине, которая пожертвовала собой, чтобы дать ему шанс.

Потом он открыл глаза и сел, осматривая своё положение.

Он был на крыше жилого здания, судя по архитектуре — среднего класса, не богатые апартаменты элиты, но и не трущобы. Вокруг, насколько хватало глаз, раскинулся Капитолий — огни, башни, улицы, которые он видел только на экранах, которые знал только из трансляций Игр и официальной пропаганды.

Он был один.

В сердце вражеской территории.

Без союзников.

Без связи.

С повреждённым плечом и винтовкой, в которой оставалось — он проверил магазин — восемь патронов.

Где-то вдалеке завыли сирены — много сирен, приближающихся со всех сторон, и Пит понимал, что взрыв ховеркрафта привлёк внимание, что скоро здесь будут миротворцы, что его будут искать, что весь Капитолий превратится в одну большую охоту на него.

Он встал, проверил плечо — подвижность ограничена, боль при движении, но работает, — и подошёл к краю крыши, глядя вниз на улицу, где уже начинали появляться люди, привлечённые взрывом, где уже мелькали огни приближающихся патрульных машин.

Ему нужно было уходить, и уходить быстро.

Ему нужно было найти способ выбраться из Капитолия — города, который он не знал, в котором каждый житель был потенциальным врагом, в котором камеры наблюдения висели на каждом углу.

Ему нужно было выжить достаточно долго, чтобы сдержать обещание, которое он дал Китнисс.

Я найду тебя.

Пит Мелларк спустился с крыши по пожарной лестнице, растворяясь в тенях ночного Капитолия, и город принял его — равнодушный, сверкающий, смертельно опасный.

Охота началась. И на этот раз он был добычей. Но добычей, которая умела кусаться. Настала пора вспомнить тот этап жизни Джона, в котором его объявили Экскоммуникадо.

* * *

Больше глав и интересных историй на https://boosty.to/stonegriffin. Графика обновлений на этом ресурсе это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, и выложена полностью : )

Пожарная лестница была старой — из тех, что строили ещё до того, как Капитолий стал сверкающим храмом показного богатства — и ржавчина на перекладинах оставляла коричневые следы на ладонях Пита, пока он спускался вниз. Он старался двигаться бесшумно, несмотря на боль в повреждённом плече, которая вспыхивала с каждым движением как напоминание о том, что человеческое тело имеет свои пределы.

Достигнув земли он оказался в узкой подворотне между двумя зданиями — тёмной, грязной, пахнущей мусором и чем-то кислым, что он предпочёл не идентифицировать, — и эта темнота и грязь были именно тем, что ему нужно, потому что тёмные и грязные места означали меньше камер, меньше внимания, а следовательно — меньше шансов быть замеченным теми, кто уже наверняка искал его по всему городу.

Его одежда была проблемой, и он понял это, едва посмотрев на себя — мокрая, порванная форма трибута, забрызганная кровью миротворцев, слишком узнаваемая, слишком очевидная для города, где каждый второй житель смотрел Голодные игры и знал его лицо лучше, чем лица собственных родственников. В таком виде он не пройдёт и двух кварталов, прежде чем кто-нибудь его не узнает или вызовет патруль просто потому, что человек в крови и лохмотьях посреди ночного Капитолия — это не то, что местные жители привыкли видеть на своих чистых, сверкающих улицах.

Он прижался к стене, укрывшись в самой глубокой тени, которую смог найти, и принялся ждать с терпением хищника, который знает, что добыча рано или поздно придёт сама.

Прошло десять минут, может быть пятнадцать — он считал секунды автоматически, часть его сознания отслеживала время с точностью метронома, пока другая часть анализировала звуки улицы: голоса прохожих, шаги на мостовой, гул проезжающих машин, отдалённые сирены, которые всё ещё завывали где-то в районе крушения ховеркрафта, напоминая о том, что времени у него было не так много, как хотелось бы.

Потом он услышал то, чего ждал — шаги, одиночные, неровные, с той характерной нетвёрдостью, которая говорила о том, что их обладатель провёл вечер в компании чего-то значительно более крепкого, чем чай.

Мужчина появился в проёме подворотни — среднего роста, плотного телосложения, примерно той же комплекции, что и Пит, в тёмном пальто и брюках, которые были достаточно неброскими, чтобы сойти за рабочую одежду среднего класса, за одежду человека, который не привлекает внимания. Он шёл домой, вероятно, возвращаясь из какого-нибудь бара или клуба, и его мысли были где-то далеко — в завтрашнем похмелье, в проблемах на работе, думая о чём угодно, кроме мира, полного сбежавших трибутов и разбившихся ховеркрафтов.

Пит двигался бесшумно, отделяясь от стены как тень, которая вдруг обрела плоть и намерение.

Удар пришёлся в основание черепа — точно рассчитанный, с той силой, которая была достаточной, чтобы вырубить человека на несколько часов, но не достаточной, чтобы убить или нанести необратимые повреждения. Мужчина обмяк мгновенно, без звука, и Пит подхватил его прежде, чем тело успело удариться о землю и привлечь внимание случайных прохожих, после чего оттащил свою жертву глубже в темноту подворотни, туда, где мусорные баки создавали дополнительное укрытие от любопытных глаз.

Раздевать бессознательного человека оказалось сложнее, чем он ожидал, особенно с повреждённым плечом, которое протестовало против каждого движения вспышками боли, но через несколько минут методичной работы он облачился в тёмное пальто, которое было чуть широковато в плечах, но скрывало его фигуру достаточно хорошо, чтобы издалека сойти за обычного горожанина. Брюки подошли почти идеально, ботинки были на размер больше, чем нужно, но это было тем неудобством, с которым можно было мириться.

Он оставил мужчину в подворотне, прислонив к стене в позе, которая со стороны выглядела бы как поза пьянчужки, заснувшего по дороге домой — не самое редкое зрелище в любом городе, даже в блистательном Капитолии, где люди пили не меньше, чем в самом забытом дистрикте. Мужчина очнётся через час или два с раскалывающейся головой и без одежды, но живой, и это было больше милосердия, чем Пит мог позволить себе в большинстве ситуаций, с которыми ему приходилось сталкиваться в последнее время.

Он спрятал винтовку под пальто — неудобно, громоздко, приклад упирался в рёбра при каждом шаге, но оставить оружие было бы немыслимой глупостью — и вышел на улицу, вливаясь в редкий поток ночных прохожих.

* * *

Капитолий ночью оказался совершенно другим миром, не похожим на то, что Пит видел в дневных трансляциях и официальной хронике.

Он шёл по широкому проспекту, стараясь держаться естественно, имитируя походку человека, который точно знает, куда направляется, и не испытывает ни малейшей нужды торопиться. Вокруг него кипела жизнь, которая казалась почти сюрреалистичной после ада арены — даже в этот поздний час улицы были полны людей в ярких, кричащих одеждах, с волосами всех цветов радуги и лицами, изменёнными хирургами до такой степени, что они больше напоминали маски, чем человеческие черты. Эти люди смеялись, разговаривали, жили своими маленькими, беззаботными жизнями, не подозревая, что рядом с ними, на расстоянии вытянутой руки, идёт человек, который несколько часов назад убил больше двадцати человек и не испытывал по этому поводу ничего, кроме холодного удовлетворения от хорошо выполненной работы.

Он держал голову слегка опущенной — достаточно, чтобы затруднить работу камерам распознавания лиц, которые, как он знал из общих сведений о технологиях Капитолия, висели на каждом углу и фонарном столбе, но не настолько низко, чтобы это выглядело подозрительно или привлекало внимание. Его лицо было относительно чистым — он вытер кровь рукавом, пока переодевался в подворотне, — и в тусклом, рассеянном свете уличных фонарей царапина от стрелы на виске была почти незаметна, сливаясь с тенями.

Он прошёл мимо группы молодых людей, которые обсуждали что-то с той преувеличенной оживлённостью, которая приходит после нескольких коктейлей, и один из них, парень с ярко-зелёными волосами и замысловатой татуировкой, обвивающей шею как экзотическая змея, бросил на Пита взгляд — быстрый, оценивающий, скользящий — и отвернулся, потеряв интерес к невзрачному прохожему в тёмном пальто.

Пит продолжал идти, и его мозг работал параллельно движению, анализируя ситуацию, перебирая варианты, просчитывая вероятности, как шахматист, который видит доску на много ходов вперёд.

Ему нужно было выбраться из Капитолия — это было очевидно, это было первоочередной задачей, от решения которой зависело всё остальное, — но как именно он мог это сделать? Город был изолирован от остального Панема самой географией и десятилетиями параноидальной политики безопасности — окружён горами, защищён военными постами на каждом перевале, контролируем на каждом входе и выходе системами, которые фиксировали каждое лицо, каждый транспорт, каждое движение. Воздушный путь отпадал сразу — у него не было доступа к летательным аппаратам, и после крушения ховеркрафта каждый корабль в небе над Капитолием будет под таким пристальным наблюдением, что муха не пролетит незамеченной. Дороги были не лучше — блокпосты на каждом выезде из города, обязательная проверка документов, сканирование лиц, которое мгновенно выдаст его, как только он приблизится к контрольной точке.

Оставался один вариант, который имел хоть какой-то шанс на успех, и этот вариант был связан с грузовыми поездами.

Поезда ежедневно курсировали между Капитолием и дистриктами, перевозя товары, сырьё, материалы, всё то, что поддерживало паразитическое существование столицы за счёт труда остальной страны. Эти поезда проверялись, конечно — было бы наивно думать иначе, — но не так тщательно, как пассажирские составы, потому что кому придёт в голову прятаться среди ящиков с продовольствием или контейнеров с углём и рудой чтобы выбраться из Капитолия? Грузы сканировались на предмет контрабанды и взрывчатки, но живого человека, который знает, как спрятаться, система могла и пропустить.

Ему нужно было добраться до железнодорожного узла, найти поезд, идущий в один из дистриктов — любой дистрикт, подальше от Капитолия, желательно в сторону Тринадцатого, если он действительно существовал, как утверждал тот повстанец на арене, — и забраться внутрь грузового вагона незамеченным.

Он остановился у витрины какого-то магазина, торгующего, судя по выставленным манекенам, одеждой настолько вычурной, что в ней невозможно было бы сделать и шага без посторонней помощи, — не потому, что его интересовали товары, а потому что отражение в стекле позволяло наблюдать за улицей позади себя, не оборачиваясь и не привлекая внимания. Никого подозрительного он не заметил — только обычные прохожие, только обычная ночь в городе, который пока ещё не знал, что среди его сверкающих улиц бродит волк в овечьей шкуре.

Он двинулся дальше, свернув на боковую улицу, которая, судя по указателям и общему направлению, вела в сторону промышленных районов, туда, где, по его расчётам, должен был находиться железнодорожный узел.

* * *

Он шёл уже около часа, методично петляя по улицам, избегая главных проспектов с их яркими огнями и толпами, держась теней и узких переулков, где камер было меньше, и где его неприметная фигура в тёмном пальто не выделялась на фоне городского пейзажа, когда случилось то, чего он опасался с самого начала.

Он проходил мимо большого голографического экрана, установленного на фасаде какого-то развлекательного центра — из тех экранов, которые транслировали новости, рекламу и правительственные объявления двадцать четыре часа в сутки, не давая жителям Капитолия ни минуты отдыха от потока информации, — когда изображение на экране мигнуло, сменилось, и на нём появилось его лицо.

Это была не фотография с Игр, не кадр из интервью с Цезарем Фликерманом, не архивное изображение из базы данных трибутов — это было чёткое, детальное фото, снятое, судя по качеству и углу, камерой наблюдения совсем недавно, может быть несколько минут назад, на одной из улиц, по которым он прошёл. Его лицо было обведено красной рамкой, словно мишень, и бегущая строка внизу экрана сообщала крупными буквами: «РАЗЫСКИВАЕТСЯ. ВООРУЖЁН И ЧРЕЗВЫЧАЙНО ОПАСЕН. ПРИ ОБНАРУЖЕНИИ НЕ ПРИБЛИЖАТЬСЯ, НЕМЕДЛЕННО СООБЩИТЬ ВЛАСТЯМ».

Он услышал резкий вздох рядом с собой и повернул голову — женщина средних лет, стоявшая в нескольких метрах от него у входа в магазин, смотрела на экран, потом на него, потом снова на экран, и её глаза расширялись с каждой секундой, и её рот открывался, набирая воздух для крика, который привлечёт внимание всех в радиусе сотни метров.

Пит не стал ждать, пока она закричит.

Он сорвался с места в тот же момент, когда она набрала воздух в лёгкие, и её крик — пронзительный, истеричный «ЭТО ОН, ЭТО ТРИБУТ!» — прозвучал уже ему в спину, когда он нырнул в ближайший переулок, на бегу выдёргивая винтовку из-под пальто и срывая предохранитель.

Сирены взвыли почти мгновенно — не отдалённые, приглушённые расстоянием, как раньше, а близкие, громкие, со всех сторон одновременно, словно весь город разом проснулся и осознал его присутствие, словно каждая камера, каждый датчик, каждый житель Капитолия одновременно получил сигнал о его местонахождении. Он слышал топот множества ног, крики команд, визг тормозов патрульных машин, которые съезжались к этому месту со всех окрестных улиц, и понимал с холодной ясностью, что план тихого, незаметного побега только что бесславно погиб, и теперь у него осталась только одна опция — прорываться с боем, убивая каждого, кто встанет на пути.

* * *

Первый миротворец появился из-за угла так быстро, словно материализовался из воздуха — его белая броня сверкала в свете уличных фонарей, и он только начал поднимать винтовку, только начал отдавать команду остановиться, когда пуля Пита нашла его горло, ту узкую щель между краем шлема и верхней кромкой нагрудника, которая была единственным явным уязвимым местом в стандартной броне миротворцев.

Солдат упал, захлёбываясь собственной кровью, и Пит переступил через его тело, не замедляя шага, и выстрелил ещё раз — в голову, контрольный, потому что та часть его сознания, которая была Джоном Уиком, никогда не оставляла недобитых врагов за спиной, никогда не давала им шанса подняться, выстрелить в спину, предупредить товарищей.

Второй и третий миротворцы бежали по переулку навстречу, они были вместе, прикрывая друг друга по всем правилам тактики городского боя, и Пит использовал мусорный бак как укрытие — присел за его ржавым боком, выждал долю секунды, пока они пробегут мимо, не заметив его в тени, потом поднялся и выстрелил им в спины с расстояния в три метра. Два выстрела прозвучали почти одновременно, два тела начали падать, и ещё два выстрела — контрольные, в головы — догнали их прежде, чем они успели коснуться земли.

Он подобрал винтовку одного из убитых — его собственный магазин был почти пуст после боя на арене — и проверил: полный, тридцать патронов, более чем достаточно для ближайших нескольких минут боя.

Переулок вывел его на небольшую площадь, окружённую жилыми зданиями с балконами, украшенными цветами и флагами Капитолия, и здесь его уже ждали — пятеро миротворцев, рассредоточенных за укрытиями, их оружие было направлено на выход из переулка, из которого он должен был появиться.

Они ждали его, и они были готовы, но они не ожидали, что он выйдет из переулка не крадучись, не пытаясь укрыться, а стреляя на ходу, превращая своё появление в атаку.

Пит катился по брусчатке площади, и его тело двигалось независимо от сознательной мысли, повинуясь инстинктам, которые были древнее и глубже, чем его собственная память, и его винтовка пела короткими, экономными очередями по два-три патрона. Первый миротворец получил две пули в грудь прежде, чем успел перенаправить прицел на движущуюся цель, и Пит использовал инерцию переката, чтобы уйти за декоративный фонтан в центре площади — массивное сооружение с какой-то уродливой скульптурой, изображающей, судя по характерным чертам, президента Сноу в молодости, когда его лицо ещё не превратилось в маску холодной жестокости.

Пули защёлкали по камню вокруг него, выбивая фонтанчики каменной крошки, рикошетя от бронзы скульптуры, и Пит, пригнувшись так низко, что почти полз, обошёл фонтан с противоположной стороны, откуда его никто не ждал. Второй миротворец повернулся слишком поздно, его реакция отстала от событий на критическую долю секунды, и три выстрела в бок — туда, где броня была тоньше, где пластины соединялись гибкими вставками — опрокинули его на землю, после чего контрольный в голову поставил точку.

Третий попытался бежать, очевидно решив, что лучше отступить и вызвать подкрепление, чем умереть на этой площади, и Пит позволил ему сделать три шага в сторону ближайшего переулка, прежде чем одиночный выстрел в спину, между лопатками, опрокинул его лицом на брусчатку, и ещё один — в затылок — гарантировал, что он уже никогда не встанет и не расскажет товарищам, что видел.

Четвёртый и пятый открыли огонь одновременно, скоординированно, пытаясь прижать его к фонтану перекрёстным огнём, и Пит нырнул за поваленную декоративную скамейку, чувствуя, как пули свистят над головой, как одна из них обжигает щёку, оставляя ещё одну кровоточащую полосу рядом с царапиной от стрелы. Он перекатился влево, потом вправо, потом снова влево, меняя позицию каждую секунду, не давая стрелкам взять прицел и предугадать его следующее движение, и когда четвёртый высунулся из-за своего укрытия, перезарядив опустевший магазин, пуля Пита нашла его глаз — единственное полностью открытое место на лице под забралом шлема, — и он упал, даже не успев понять, что умер.

Пятый запаниковал при виде того, как его товарищ рухнул с дырой вместо глаза, и его выстрелы стали дикими, неприцельными, беспорядочно разлетающимися во все стороны, и Пит поднялся в полный рост, спокойно, почти лениво прицелился и выстрелил трижды — грудь, грудь, голова — с той методичностью, с которой пекарь режет хлеб на ровные ломти.

Площадь опустела, если не считать пяти тел в белой броне, которые лежали в лужах собственной крови, и одного человека, который шёл через это поле боя, перезаряжая оружие на ходу и высматривая следующий путь отступления.

* * *

Бар, в который Пит ворвался несколько минут спустя, назывался «Голодная Сойка» — ирония названия была настолько очевидной и настолько неуместной, что он мог бы оценить её по достоинству в любой другой ситуации, — и его дверь вылетела внутрь от удара плечом, когда он влетел внутрь, преследуемый ещё одной группой миротворцев, которые буквально наступали ему на пятки.

Посетители бара закричали — мужчины и женщины в ярких нарядах, с коктейлями в руках, с лицами, изменёнными хирургами до такой степени, что они напоминали персонажей из детских кошмаров, — и бросились в разные стороны, опрокидывая столы и стулья, создавая хаос из того, что секунду назад было упорядоченным пространством развлекательного заведения. Пит использовал этот хаос, ныряя между паникующими телами, скользя между опрокинутой мебелью, и миротворцы, которые ворвались в бар следом за ним, обнаружили, что не могут стрелять, не рискуя попасть в гражданских, которые метались по залу как обезумевшие птицы в клетке.

Пит не был связан подобными ограничениями, потому что его целями были не гражданские, а люди в белой броне, и он мог стрелять точно, избирательно, так, как могут стрелять очень немногие.

Первый миротворец получил пулю в лицо — в открытое забрало шлема — в тот момент, когда опустил оружие, пытаясь оттолкнуть визжащую женщину в розовом платье, которая бросилась ему под ноги в приступе паники. Второй — в шею, в щель между шлемом и нагрудником — когда повернулся на звук выстрела, пытаясь понять, откуда пришла смерть для его товарища. Третий попытался использовать бармена — пожилого мужчину с фиолетовыми усами — как живой щит, схватив его за шиворот и прикрываясь его телом, и Пит выстрелил ему в колено, туда, где броня не защищала суставы, а когда миротворец упал, взвыв от боли и выпустив заложника, добил двумя выстрелами — один в грудь, чтобы остановить, один в голову, контрольный.

Он перемахнул через барную стойку одним плавным движением, которое больше напоминало танец, чем боевой манёвр, схватил первую попавшуюся бутылку — что-то крепкое, судя по запаху спирта — и швырнул её в четвёртого миротворца, который как раз появился в дверях, водя перед собой стволом винтовки из стороны в сторону. Бутылка разбилась о забрало его шлема, спирт брызнул во все стороны, заливая броню и пол вокруг, и Пит подхватил зажигалку с одного из столиков — кто-то из посетителей курил что-то нелегальное, судя по характерному запаху — и бросил её следом за бутылкой.

Миротворец вспыхнул как факел, облитый горючей жидкостью, и его крики — высокие, нечеловеческие, полные агонии — смешались с криками посетителей, создавая какофонию ужаса, которая заглушила даже вой сирен снаружи. Пит использовал этот момент всеобщего шока, чтобы нырнуть в дверь за барной стойкой, которая вела на кухню, а оттуда — через ещё одну дверь, через заставленное кастрюлями и продуктами помещение — в узкий проход между задней стеной бара и соседним зданием.

Он бежал по этому проходу, и за его спиной догорал бар с претенциозным названием, и где-то там, в языках пламени и клубах дыма, умирал человек в белой броне, но Пит не оглядывался, потому что оглядываться означало терять драгоценные секунды, а секунды сейчас были разницей между жизнью и смертью.

* * *

Больше глав и интересных историй на https://boosty.to/stonegriffin. Графика обновлений на этом ресурсе это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, и выложена полностью : )

Жилой дом оказался на его пути то ли случайно, то ли по какому-то наитию, которое вело его через лабиринт улиц и переулков — та часть его сознания, которая принадлежала Джону Уику, выбирала маршрут интуитивно, без осознанного анализа, и она искала укрытия, искала преимущества позиции, искала места, где можно было защищаться и атаковать одновременно.

Он вломился через чёрный ход — старый замок, проржавевший от влажности и пренебрежения, не выдержал всего одного удара плечом — и оказался в подъезде, который пах чистящими средствами, чьим-то подгоревшим ужином и той особенной затхлостью, которая свойственна старым домам с плохой вентиляцией. Лестница вела вверх, и он побежал по ней, перепрыгивая через ступени по две, по три за раз, потому что миротворцы были уже в здании — он слышал их топот внизу, их крики, команды, которые они отдавали друг другу, координируя прочёсывание этажей.

Третий этаж, четвёртый, пятый — он считал автоматически, прикидывая, как высоко ему нужно подняться, чтобы выйти на крышу, откуда можно будет перебраться на соседнее здание.

Дверь одной из квартир на пятом этаже была заперта, но ненадолго — один удар ноги, направленный точно рядом с замком, вышиб её из косяка, и он влетел внутрь, в маленькую квартиру с дешёвой мебелью и выцветшими обоями. Внутри пожилая женщина сидела в кресле перед голографическим экраном, на котором шла какая-то мелодрама, и смотрела на него с выражением такого чистого, незамутнённого ужаса, что на мгновение он почувствовал что-то похожее на сожаление.

— Молчи и сиди, где сидишь, — он сказал, проходя мимо неё к окну, которое выходило на пожарную лестницу с другой стороны здания, — и проживёшь до утра.

Окно открылось со скрипом, он вылез наружу на ржавую решётчатую площадку и начал подниматься по лестнице, оставляя женщину в её квартире — она была слишком напугана, чтобы кричать, слишком стара, чтобы представлять угрозу, а он не убивал тех, кто не был угрозой, и не добавлял ненужных смертей к тем, которые были необходимы.

Крыша оказалась плоской, усеянной вентиляционными шахтами, спутниковыми антеннами и какими-то техническими сооружениями неизвестного назначения, и он побежал по ней к противоположному краю, где узкий промежуток — метра три, может чуть больше — отделял это здание от соседнего. Прыжок был рискованным, особенно с повреждённым плечом, которое уже начинало неметь от боли и напряжения, но выбора не было, и он разбежался, оттолкнулся от бортика крыши и полетел через пропасть между зданиями, чувствуя, как ветер бьёт в лицо, как время растягивается до бесконечности в этот краткий миг полёта.

Приземление было жёстким — его плечо взорвалось болью при ударе о бетон, и он не смог сдержать короткий хриплый вскрик, — но он перекатился, погасил инерцию и встал на ноги, потому что останавливаться было нельзя, потому что за спиной уже появлялись миротворцы на крыше предыдущего здания, и их крики и выстрелы преследовали его как стая голодных псов.

Он прыгнул на следующую крышу, потом на следующую, каждый раз испытывая судьбу и собственные физические пределы, потом нашёл очередную пожарную лестницу и спустился по ней в переулок, который вёл к небольшому парку — городскому скверу с подстриженными деревьями, освещёнными дорожками и фонтаном в центре.

* * *

Выход в парк оказался ошибкой, и он понял это в ту же секунду, как оказался на открытом пространстве, лишённом укрытий и путей отступления.

Прожекторы вспыхнули со всех сторон одновременно — яркие, ослепительные столбы света, установленные на патрульных машинах, которые уже окружили парк, блокируя каждый выход, каждую аллею, каждую тропинку между деревьями. Он насчитал двенадцать машин, может больше — они стояли плотным кольцом, и между ними занимали позиции миротворцы, много миротворцев, слишком много, чтобы просто пробиться сквозь их ряды, как он делал до сих пор.

Но отступать было некуда, и сдаваться он не собирался, поэтому оставался только один вариант — атаковать, прорываться, убивать всех, кто встанет на пути, и надеяться, что его хватит на то, чтобы дойти до конца.

Он побежал к фонтану в центре парка — массивному сооружению с бассейном, в котором плавали какие-то декоративные рыбы неестественных цветов, — и нырнул за его каменный бортик в тот момент, когда первые пули начали рыть землю вокруг него, высекать искры из камня, взбивать воду в фонтане фонтанчиками брызг.

Он отстреливался из-за укрытия методично, экономя патроны, целясь только в те цели, которые открывались достаточно ясно, чтобы гарантировать попадание с первого-второго выстрела. Один миротворец упал, получив пулю в незащищённую шею, когда слишком сильно высунулся из-за машины, потом другой — этот получил в глаз, когда пытался обойти фонтан с фланга, — потом третий, и остальные залегли плотнее, прижатые его точным огнём, не рискуя поднять головы.

Справа от него была аллея, которая вела к большому зданию с колоннами и широкой парадной лестницей — какой-то музей или правительственное учреждение, судя по помпезной архитектуре. Если добраться туда, если попасть внутрь, там будут коридоры, залы, множество укрытий и путей отхода, там он сможет маневрировать, использовать своё преимущество в ближнем бою вместо того, чтобы сидеть за фонтаном как утка, которую обложили охотники.

Он рванул из-за фонтана в тот момент, когда миротворцы перезаряжались, и пули полетели следом, одна пробила полу пальто, другая обожгла бедро — не серьёзная рана, просто царапина, добавившая ещё одну полосу крови к его коллекции — и он бежал, петляя, меняя направление каждые две-три секунды, не давая стрелкам взять упреждение и рассчитать его траекторию.

Он достиг лестницы, взлетел по мраморным ступеням, скользким от ночной росы, и дверь здания — массивная, стеклянная, с бронзовыми ручками в виде каких-то мифологических существ — разлетелась под его ударом, впуская его в огромный холл с полированными полами, колоннами из тёмного камня и статуями вдоль стен.

Это был музей, как он и предполагал — музей истории Капитолия, судя по экспонатам: военная форма разных эпох за стеклянными витринами, оружие от примитивных мечей до современных винтовок, портреты президентов на стенах, включая огромное полотно со Сноу в полный рост, который смотрел с холста тем же ледяным взглядом, которым он смотрел на всех своих подданных.

Миротворцы ворвались следом — сначала пятеро, потом ещё пятеро, потом ещё — и Пит встретил их за одной из колонн, его винтовка работала короткими, экономными очередями, которые находили цели с той неумолимой точностью, которая уже стала его визитной карточкой этой ночью. Один миротворец упал сразу, контрольный в голову последовал мгновенно, второй получил три пули в грудь и свалился на витрину с какой-то старинной униформой, третий — этот успел выстрелить в ответ, и пуля прошла так близко от головы Пита, что он почувствовал ветерок от её полёта — получил контрольный в лоб, прежде чем успел сделать второй выстрел.

Он двигался через музей как воплощение смерти, оставляя за собой тела и разбитые витрины, и пули крушили экспонаты вокруг него — одна разнесла стеклянный куб с парадной униформой какого-то древнего генерала, другая пробила портрет молодого Сноу точно между глаз, и Пит мимолётно подумал, что это было первое по-настоящему хорошее дело, которое чертовы миротворцы сделали за весь этот безумный вечер.

* * *

Он покинул музей через служебный выход, который нашёл в глубине здания, за административными помещениями и складами, и оказался в очередном узком переулке, который вёл к очередной улице очередного квартала этого бесконечного города, который никак не хотел заканчиваться, который, казалось, тянулся до самого горизонта во все стороны.

Его магазин был почти пуст — три патрона, может четыре, — и он подобрал винтовку у последнего убитого миротворца, того, который лежал у служебного выхода с контрольным отверстием в виске, проверил магазин и убедился, что он полный.

Он слышал гул летающих машин над головой — не совсем вертолёты, скорее какие-то капитолийские аналоги с более тихими двигателями и более мощными прожекторами, — которые рыскали над улицами, искали его, и каждый раз, когда луч света приближался к его позиции, он нырял в ближайшую тень, прижимался к стене, сливался с темнотой, становился невидимым для тех, кто искал его сверху.

Переулок вывел его к жилому кварталу, который выглядел значительно проще, чем районы, через которые он прошёл раньше — не трущобы, но и не блестящие апартаменты элиты, обычные жилые дома для обычных людей, которые работали на фабриках, в магазинах, в сфере услуг и не могли позволить себе хирургические улучшения и яркие наряды высшего общества.

Он двигался по этому кварталу осторожно, избегая даже тех редких прохожих, которые попадались в этот час, используя дворы и проходы между зданиями, и его мозг продолжал работать над проблемой побега, перебирая варианты, отбрасывая невозможные, оценивая рискованные.

Канализация — мысль пришла как вспышка озарения, как единственно правильный ответ на вопрос, который он задавал себе последний час. Канализационные туннели пронизывали любой большой город, включая Капитолий, они были необходимы для отвода сточных вод, для поддержания иллюзии чистоты на улицах, и они вели везде — в том числе в промышленные районы, в том числе к железнодорожным узлам. Под землёй не было камер наблюдения, не было прожекторов с летающих машин, не было патрулей миротворцев — по крайней мере, не в таком количестве, как на поверхности.

Ему нужно было найти люк, спуститься вниз и продолжить путь там, где его не будут искать.

Он нашёл подходящий люк через пятнадцать минут блуждания по дворам и закоулкам — точнее, он буквально споткнулся о крышку, которая была чуть приподнята над уровнем земли из-за просевшего асфальта, в тёмном углу какого-то заброшенного двора, где не было фонарей и откуда не было видно неба сквозь нависающие балконы и пожарные лестницы.

Он подцепил тяжёлую чугунную крышку пальцами, напрягая мышцы, которые уже начинали протестовать против бесконечных нагрузок этой ночи, сдвинул её в сторону, и запах ударил ему в лицо — тяжёлый, густой, состоящий из гнили, нечистот и разложения, всего того, что Капитолий прятал под своими сверкающими улицами, всей той грязи, которую не показывали в официальных трансляциях.

Ему оставалось только спуститься по металлическим скобам, вмурованным в стену колодца, в темноту, которая пахла смертью, стащив крышку обратно на место над головой, чтобы не оставлять следов, и темнота поглотила его — полная, абсолютная, лишённая даже намёка на свет.

Он включил тактический фонарик, закреплённый на стволе винтовки, — слабый луч едва пробивал окружающий мрак — и увидел туннель, который уходил в обоих направлениях, теряясь в темноте, обещая либо спасение, либо ещё одну ловушку.

Направо, решил он после секунды размышлений, потому что направо было примерно в сторону промышленного района, в сторону железнодорожного узла, в сторону грузовых поездов, которые могли вывезти его из этого проклятого города.

Он двинулся по туннелю, и его шаги хлюпали в какой-то жидкости, природу которой он сознательно предпочитал не анализировать, и где-то над ним — далеко, приглушённо, словно звуки из другого мира — всё ещё выли сирены, всё ещё кричали команды миротворцы, всё ещё искали человека, который уже был под землёй, уже двигался к своей цели по путям, которые они не догадались проверить.

Дальнейший отрезок пути занял около часа, он шел, поворачивая на развилках, ориентируясь по каким-то техническим знакам на стенах — буквы и цифры, которые, вероятно, обозначали районы и направления для обслуживающего персонала — и наконец увидел впереди слабый свет, который пробивался сквозь решётку очередного люка, означая, что где-то наверху была улица, фонари, поверхность.

Он подошёл к люку, прислушался — никаких голосов, никаких шагов, только отдалённый механический гул какой-то промышленной машины — и осторожно приподнял решётку, выглядывая наружу.

По всей видимости, он оказался в другом квартале — судя по виду зданий, значительно ближе к промышленной зоне, чем раньше, здесь строения были ниже, грубее, функциональнее, лишённые украшений и сверкающих вывесок развлекательных районов. Воздух пах металлом, машинным маслом, угольной пылью — запахами производства, — и где-то вдалеке, за складами и фабричными корпусами, слышался характерный гул железнодорожных путей, перестук колёс по рельсам, гудки локомотивов.

Он был значительно ближе к своей цели, чем несколько часов назад.

Пит выбрался из люка, стараясь не привлекать внимания, отряхнул с себя и своей одежды то, что налипло в канализации — грязь, какую-то слизь, ошмётки чего-то, о чём он предпочитал не думать — и огляделся. Улица была пустой — то ли из-за позднего часа, то ли из-за того, что рабочие кварталы не знали той ночной жизни, которая кипела в центре города.

Он нашёл тень — угол какого-то склада, где темнота была достаточно густой, чтобы скрыть его от случайных взглядов — и позволил себе минуту передышки, чтобы оценить своё состояние и спланировать следующий шаг. Царапина на щеке подсохла и почти перестала кровоточить, обожжённое бедро ныло, но не мешало двигаться, повреждённое плечо болело всё сильнее с каждым часом, ограничивая подвижность левой руки, но он всё ещё мог стрелять, всё ещё мог драться, всё ещё мог убивать тех, кто попытается его остановить.

Самое главное — он был все еще жив, несмотря на всё, что эта ночь бросила ему навстречу.

А еще — он был в следующем квартале, на шаг ближе к железнодорожным путям, к грузовому поезду, к побегу из города, который пытался убить его последние несколько часов.

И он собирался добраться до своей цели, чего бы это ни стоило, потому что где-то там, за горами, за дистриктами, в месте, которое называлось Тринадцатым, его ждала Китнисс, и он дал ей обещание, которое не собирался нарушать.

* * *

Железнодорожный узел восточного Капитолия в три часа ночи представлял собой зрелище, которое вряд ли попало бы в официальные туристические брошюры столицы — если бы такие брошюры существовали, и если бы кто-нибудь в здравом уме захотел посетить место, пропахшее машинным маслом, угольной пылью и тем особенным ароматом безнадёжности, который свойственен всем промышленным зонам мира, независимо от того, находятся они в сияющем Капитолии или в самом забытом углу Двенадцатого дистрикта.

Пит наблюдал за узлом с крыши приземистого складского здания, распластавшись на холодном металле так, чтобы его силуэт не выделялся на фоне ночного неба, и методично каталогизировал всё, что видел: три параллельных пути, на которых стояли составы с грузовыми вагонами; будку охраны у главных ворот, где двое миротворцев лениво переговаривались о чём-то, судя по жестам — о женщинах или о выпивке, двух темах, которые объединяют мужчин в форме по всему миру; сканирующую рамку, через которую проходили все вагоны перед отправлением; и расписание на электронном табло, согласно которому ближайший состав отправлялся в Шестой дистрикт через сорок семь минут.

Шестой дистрикт был не самым идеальным вариантом — транспортный узел, много миротворцев, высокая вероятность усиленных проверок после событий на арене — но это был неплохой вариант, который был под рукой прямо сейчас, перед ним, в пределах досягаемости, и Пит давно научился не отказываться от реальных возможностей в пользу гипотетических идеалов.

Его план был прост, как и все хорошие планы: дождаться, пока охранники отвлекутся на очередную смену, пробраться к составу, найти вагон с грузом, который не будут тщательно проверять — текстиль, например, или бытовая химия, что-нибудь скучное и не представляющее стратегической ценности — и забраться внутрь. Сканер на рамке искал взрывчатку, оружие, контрабанду; живой человек, который достаточно умён, чтобы спрятаться между ящиками и не шевелиться, имел неплохие шансы проскочить незамеченным. А дальше — двенадцать часов в грохочущей темноте грузового вагона, потом Шестой дистрикт, потом пересадка на другой поезд, возможно, ещё один, и в конце концов — если верить словам того повстанца на арене, если Тринадцатый дистрикт действительно существовал — он окажется там, где Китнисс, где относительная безопасность, где можно будет наконец перестать бежать.

Это был хороший план, и Пит собирался его выполнить, уже направляясь к пожарной лестнице, которую он присмотрел заранее, когда заметил экран.

* * *

Экран был большим — одним из тех информационных мониторов, которые Капитолий развешивал повсюду, даже в промышленных зонах, где их некому было смотреть, кроме усталых рабочих и ночных охранников, — и обычно на нём крутилась реклама каких-нибудь косметических процедур или анонсы развлекательных программ. Но сейчас экран показывал нечто другое: знакомое лицо президента Сноу, который смотрел прямо в камеру с тем выражением отеческой заботы, которое он надевал для особо важных обращений к народу.

Пит замер на полпути к лестнице, его тело среагировало раньше, чем разум успел принять решение, и он понял, что не может отвернуться, не узнав, что именно говорит человек, из-за которого его жизнь превратилась в бесконечную череду убийств и побегов.

Звук доносился слабо — экран был далеко, и Пит слышал только обрывки фраз, но этого было достаточно, часть слов Пит угадывал по движениям губ.

«...террористическая группировка... называющая себя повстанцами... подрыв устоев нашего общества...»

Камера на экране сменилась, показывая кадры разрушенной арены — дыру в куполе, которую они пробили молнией, обломки силового поля, которые всё ещё искрили остаточной энергией. Потом — фотографии: Китнисс, Финник, Джоанна, Битти, все те, кто улетел на первом ховеркрафте, все те, кто сейчас должен был быть в безопасности где-то далеко отсюда.

«...преступники, объявленные в розыск... каждый гражданин Панема обязан сообщить...»

Снова лицо Сноу, и теперь Пит мог разобрать слова чётче, потому что президент говорил медленно, веско, с той особенной интонацией, которую политики используют, когда хотят, чтобы каждое слово врезалось в память слушателей.

«Так называемый Тринадцатый дистрикт, — Сноу произнёс это с лёгкой усмешкой, словно речь шла о детской выдумке, — который эти террористы считают своим убежищем, будет найден и уничтожен. Это не угроза, граждане Панема, это обещание вашего правительства. Мы защитим вас от тех, кто хочет разрушить наш мир, наш порядок, наше будущее. Каждый преступник будет найден. Каждый предатель понесёт наказание. Это только вопрос времени.»

Камера показала крупным планом глаза Сноу — водянистые, бледные, с тем холодным блеском, который Пит видел у змей в террариуме во время одной из экскурсий в Капитолии, когда он ещё был просто трибутом, когда его жизнь ещё не превратилась в то, чем она стала.

«Особое внимание, — продолжал Сноу, и его голос стал почти мягким, почти ласковым, — мы уделим так называемой Сойке-пересмешнице. Китнисс Эвердин, девочка, которую некоторые из вас считают символом надежды, на самом деле является лишь инструментом в руках террористов, пешкой, которую используют циничные манипуляторы. Мы найдём её, и мы покажем всему Панему, что происходит с теми, кто осмеливается бросить вызов порядку.»

Экран мигнул, и трансляция сменилась рекламой какого-то ресторана, где предлагали «аутентичную кухню Четвёртого дистрикта по доступным ценам», и Пит понял, что стоит на крыше, сжимая перила пожарной лестницы так крепко, что костяшки пальцев побелели, а металл оставляет борозды на ладонях.

* * *

«Ты идиот, Мелларк, — сказал он себе, и эта мысль прозвучала голосом Хэймитча, потому что именно так Хэймитч сказал бы, если бы был здесь. — Ты ведь не собираешься делать то, о чём сейчас думаешь? Ты ведь не настолько глуп?»

Но он именно об этом и думал, стоя на крыше над железнодорожным узлом, глядя на экран, который теперь показывал счастливую семью, поедающую что-то, подозрительно напоминающее рыбу в кляре.

Он думал о том, что поезд внизу готовится к отправлению, что охранники как раз меняются, что внимание всех рассеяно, что это идеальный момент для проникновения, что через сутки он может быть далеко отсюда, в относительной безопасности, рядом с Китнисс.

И он думал о том, что если он сядет в этот поезд и уедет, то, вероятно, уже не скоро вернётся в Капитолий, потому что вернуться будет в десять раз сложнее, чем уехать.

Сейчас он уже был внутри — прошёл через все барьеры, через все кордоны, через всё, что должно было остановить его на подступах к городу. Он заплатил за этот вход кровью, болью, десятками трупов миротворцев, и система безопасности до сих пор искала его на улицах центральных районов, не ожидая, что он забрался в промышленную зону на другом конце города.

Если он уедет сейчас, а потом — когда-нибудь, может быть, если повстанцы решат нанести удар по Капитолию — попробует вернуться, что тогда? Тогда каждый миротворец в городе будет знать его лицо наизусть, тогда на каждом входе будут стоять сканеры, настроенные именно на него, тогда ему придётся пробиваться с боями с самой границы, теряя силы, боеприпасы, время, и, возможно, жизнь где-нибудь на полпути к цели.

А цель была простой — отрубить голову змее.

Пока Сноу жив, пока он сидит в своём дворце, окружённый розами и телохранителями, пока он отдаёт приказы и произносит речи с экранов по всему Панему — никто не будет в безопасности. Ни Китнисс, ни повстанцы, ни жители дистриктов. Рано или поздно ресурсы Капитолия, его технологии, его агенты и шпионы найдут Тринадцатый дистрикт — секреты имеют свойство раскрываться, особенно когда их ищет человек с неограниченной властью и неограниченной паранойей.

И если Пит собирался что-то с этим сделать, то лучшего момента, чем сейчас, у него не будет.

* * *

Поезд издал гудок — первый из трёх, которые предшествовали отправлению, — и Пит понял, что должен принять решение в ближайшие несколько минут.

Та часть его сознания, которая оставалась человеческой — та часть, которая помнила запах хлеба в пекарне отца, тепло печи холодным утром, вкус первого поцелуя на губах — эта часть говорила: садись в поезд, доберись до Китнисс, будь рядом с ней, потому что это то, что ты ей обещал, это то, чего она ждёт.

Но была и другая часть — та, которая появилась неизвестно откуда, та, которая знала, как убивать людей двадцатью разными способами, та, которая смотрела на мир сквозь прицел и видела траектории, углы атаки, уязвимые точки. Эта часть видела ситуацию с холодным прагматизмом профессионала.

Она видела карту Капитолия, развёрнутую в его сознании, со всеми правительственными зданиями, военными базами, коммуникационными центрами. Она видела президентскую резиденцию — белый дворец на холме, который он столько раз видел в трансляциях. Она видела маршруты, которые можно использовать, слабые места в обороне, которые можно эксплуатировать, людей, которых можно допросить, чтобы узнать ещё больше.

И она видела простую логистическую истину: окно возможности открыто именно сейчас, и оно закрывается с каждой минутой. Чем дольше он ждёт, тем сильнее становится оборона Капитолия. Чем дальше он уезжает, тем сложнее будет вернуться.

Это был не вопрос храбрости или трусости, не вопрос любви или ненависти — это был вопрос элементарной логистики, и логика говорила: действуй сейчас или будет слишком поздно.

* * *

Второй гудок разорвал ночную тишину, и Пит развернулся спиной к железнодорожному узлу.

Он не стал смотреть, как внизу рабочие проверяют последние крепления, как машинист готовится дать сигнал к отправлению, как охранники возвращаются на свои посты после пересменки, потому что смотреть на всё это означало бы сомневаться, а сомнение — это роскошь, которую он не мог себе позволить.

Вместо этого он начал спускаться по пожарной лестнице — но не вниз, к путям, а в другую сторону, к переулку, который вёл обратно в город, туда, где за крышами промышленных зданий, за жилыми кварталами, за парками и площадями вздымались шпили правительственного квартала, освещённые прожекторами даже в этот поздний час.

Его разум уже работал над новой задачей, составляя список того, что ему понадобится: информация о системе безопасности правительственного квартала, коды доступа, расписание патрулей, имена людей, которые могут это знать; форма, которая позволит проникнуть во внешний периметр; оружие — больше, чем одна винтовка с неполным магазином; место для укрытия, где можно отдохнуть и залечить раны перед следующим этапом.

Всё это было сложно, опасно и, вероятно, невозможно — но невозможное было тем, чем он занимался последние несколько дней: убивал карьеров за двадцать три секунды, ломал силовые поля молниями, выживал в падающих ховеркрафтах и пробивался через толпы миротворцев, оставляя за собой горы трупов. По сравнению со всем этим убийство президента Панема было просто ещё одной строчкой в списке дел на неделю.

Пит усмехнулся этой мысли — сухо, без веселья, просто признавая абсурдность ситуации — и растворился в тенях ночного Капитолия.

Где-то позади него прогудел третий гудок, и состав начал движение, увозя пустое место между ящиками, которое он мог бы занять, увозя его шанс на побег, на безопасность, на воссоединение с Китнисс — всё то, от чего он только что отказался ради возможности, которая могла оказаться иллюзией.

Но Пит не обернулся, потому что у него была работа, которую нужно было сделать, и окно возможности, которое закрывалось с каждым часом, по мере того как Капитолий приходил в себя после хаоса этой ночи.

Сейчас или никогда — не драматическое преувеличение, а простая констатация тактической реальности.

И он выбрал «сейчас».

* * *

Больше глав и интересных историй на https://boosty.to/stonegriffin. Графика обновлений на этом ресурсе это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, и выложена полностью : )

Система видеонаблюдения Капитолия была обширной, но не всесильной. Её глаза следили за главными артериями, перекрёстками, входами в важные здания. Но между этими артериями существовала сеть капилляров — служебных тоннелей, канализационных коллекторов и вентиляционных шахт, карта которых давно стёрлась из официальных планов. Именно через них, двигаясь в зловонной темноте, словно крыса, Пит перемещался между районами, не оставляя цифрового следа.

Памятуя о том, как быстро его выследили в прошлый раз, Пит заранее позаботился о своей новой внешности, позволившей ему избежать опасности быть узнанным функцией распознавания лиц. К его удаче, после принятого решения остаться, он выбрался из канализационной сети в проулке между жилыми домами, с пожарной лестницы одного из которых он и выследил подходящего человека — молодого мужчину примерно его роста и телосложения.

Аккуратно забравшись в его квартиру после его ухода, Пит воспользовался подвернувшейся возможностью и начал творить. Работа с гримом (а точнее, с целой батареей различных средств для ухода и макияжа, расположившихся на отдельно стоящем трюмо с зеркалом) заняла пару часов, но результат того стоил: в отражении на него смотрело настороженное, уставшее лицо мелкого служащего. Сменив одежду (и выбрав для этого самые невзрачные вещи, располагавшиеся в темном углу дальней полки большого шкафа), он наконец смог немного расслабиться, и выдвинуться к своей следующей цели.

* * *

Департамент внутренней безопасности Капитолия располагался в здании, которое архитектор, очевидно, проектировал с одной целью — внушить каждому входящему ощущение собственной незначительности перед лицом государственной машины.

Пит наблюдал за этим монументом бюрократического величия с крыши жилого дома через улицу, где он провёл последние шесть часов, изучая ритмы жизни здания с тем терпением, которое отличает профессионального охотника от любителя. Главный вход охранялся четырьмя миротворцами в полной боевой экипировке, которые сменялись каждые четыре часа с точностью швейцарских часов — если бы швейцарские часы еще существовали в мире, где Швейцария давно превратилась в радиоактивный пепел вместе с остальным старым миром. Боковые входы были менее охраняемыми, но оснащёнными сканерами распознавания лиц, которые проверяли каждого входящего по базе данных сотрудников. Служебный вход для курьеров и технического персонала открывался только по специальным пропускам с биометрической защитой.

Всё это делало прямое проникновение в здание задачей из категории «теоретически возможно, практически самоубийственно», и Пит не собирался тратить свои ограниченные ресурсы на лобовую атаку, когда существовали более элегантные решения.

Например, можно было просто подождать, пока нужный человек выйдет из здания сам.

За шесть часов наблюдения Пит составил достаточно полную картину того, кто работал в Департаменте и как эти люди проводили свободное время. Высшее руководство — те, кто приезжал на служебных машинах с тонированными стёклами — уходили домой рано, около семи вечера, и их сопровождала охрана. Средний менеджмент задерживался дольше, но тоже предпочитал не оставаться в офисе после десяти. А вот младший административный персонал — клерки, аналитики, помощники начальников — эти работали допоздна, выходили измученными и часто направлялись не домой, а в ближайшие бары, чтобы залить рабочий стресс чем-нибудь крепким.

Именно на них Пит и сделал ставку, потому что высокопоставленный чиновник знал бы больше, но и добраться до него было бы сложнее, а клерк из отдела логистики или младший аналитик — эти люди были доступны, уязвимы и, при правильном подходе, вполне могли знать достаточно, чтобы дать ему отправную точку для следующего шага.

Его внимание привлёк мужчина лет тридцати пяти, который вышел из бокового входа около одиннадцати вечера и направился не к остановке общественного транспорта, как большинство его коллег, а в сторону переулка, который, если верить карте города, которую Пит восстановил в памяти из обрывков трансляций и случайных упоминаний, вёл к небольшому бару с непритязательным названием «Якорь».

Мужчина был среднего роста, плотного телосложения, одет в стандартную форму чиновника среднего звена — серый пиджак, серые брюки, белая рубашка, никаких украшений или знаков различия, которые выдавали бы его ранг. Его походка была усталой, плечи слегка сгорблены, а лицо — Пит рассмотрел его, когда мужчина проходил под фонарём — имело то особенное выражение хронического недовольства, которое появляется у людей, застрявших на работе, которую они ненавидят, но не могут себе позволить бросить.

Идеальная цель, подумал Пит и начал спуск с крыши.

* * *

Бар «Якорь» оказался именно тем, чего Пит ожидал от заведения с таким названием в таком районе — тёмным, прокуренным, с интерьером, который не обновлялся, вероятно, со времён первых Голодных игр, и клиентурой, состоящей преимущественно из мужчин среднего возраста, которые пришли сюда не за атмосферой или компанией, а за возможностью выпить в относительной тишине и забыть на несколько часов о своей жизни.

Пит не стал заходить внутрь — его лицо было слишком известным, слишком опасным, и даже в полутьме бара кто-нибудь мог узнать трибута, который устроил бойню на арене и сбежал из-под носа у всей системы безопасности Капитолия. Вместо этого он занял позицию в переулке напротив чёрного хода, откуда мог наблюдать за входом и выходом, оставаясь невидимым для случайных прохожих.

Он ждал три часа, и за это время его цель успела выпить достаточно, чтобы её походка, когда она наконец вышла из бара через главный вход, приобрела ту характерную неровность, которая говорила о том, что координация движений уже не совсем под контролем сознательной воли.

Мужчина свернул в переулок, который вёл к жилому кварталу — очевидно, он жил достаточно близко, чтобы ходить домой пешком, что было удобно для Пита, потому что означало меньше свидетелей и больше возможностей для того, что он планировал сделать.

Пит двигался параллельно ему, используя тени и проходные дворы, держась на расстоянии, достаточном, чтобы не потерять цель из виду, но достаточно далёком, чтобы не привлечь внимания. Чиновник шёл, не оглядываясь, погружённый в свои мысли или просто слишком пьяный, чтобы обращать внимание на окружающий мир, и Пит терпеливо ждал подходящего момента — тёмного участка улицы, отсутствия прохожих, закрытых окон в ближайших домах.

Момент представился через несколько минут, когда чиновник свернул в узкий проход между двумя жилыми зданиями — короткий срез, который экономил пару минут пути, но был плохо освещён и совершенно безлюден в этот поздний час.

Пит ускорился, его шаги были бесшумными на влажном асфальте, и когда чиновник почувствовал движение за спиной и начал оборачиваться, было уже слишком поздно.

Удар пришёлся не в голову — Пит не хотел рисковать сотрясением мозга, которое могло помешать допросу — а в солнечное сплетение, точно рассчитанный, выбивающий воздух из лёгких и парализующий диафрагму на несколько критических секунд. Чиновник согнулся пополам, хватая ртом воздух, и Пит использовал этот момент, чтобы захватить его шею сгибом локтя и сжать — не удушающий приём, который мог бы убить, а контролирующий захват, который ограничивал движения и давал понять, кто здесь главный.

— Не кричи, — сказал Пит тихо, почти доверительно, прямо в ухо своей жертве. — Не сопротивляйся. Отвечай на мои вопросы, и через час будешь дома, в своей постели, с головной болью и интересной историей, которую ты никому не расскажешь. Не отвечай — и тебя найдут утром в этом переулке, и твоей семье скажут, что ты стал жертвой уличного ограбления. Выбор за тобой.

Чиновник издал сдавленный звук, который можно было интерпретировать как согласие, и Пит слегка ослабил хватку, позволяя ему вдохнуть.

— Умный выбор, — сказал он и потащил свою добычу глубже в темноту переулка, туда, где их не увидят случайные прохожие.

* * *

Допрос проходил в подвале заброшенного здания, которое Пит присмотрел раньше — бывший склад или мастерская, судя по остаткам оборудования, давно закрытая и забытая, с заколоченными окнами и дверью, замок которой не выдержал пяти секунд работы импровизированной отмычкой.

Чиновник сидел на старом деревянном стуле, его руки были связаны за спиной полосками ткани, оторванными от его собственной рубашки, а глаза метались между лицом Пита и тусклым светом фонарика, который освещал это импровизированное место для беседы.

— Ты знаешь, кто я, — сказал Пит, и это был не вопрос, а констатация факта, потому что он видел, как расширились зрачки чиновника, когда тот наконец рассмотрел его лицо в полутьме переулка. — Ты видел трансляции, ты видел объявления о розыске, ты знаешь, что я сделал с миротворцами, которые пытались меня остановить. Это значит, что ты понимаешь: я не блефую, когда говорю, что убью тебя, если ты будешь мне лгать или пытаться тянуть время.

Чиновник кивнул — быстро, судорожно, с тем выражением животного ужаса, которое появляется у людей, когда они осознают, что их жизнь зависит от прихоти того, кто стоит перед ними.

— Хорошо, — Пит присел на корточки, чтобы их глаза были на одном уровне, и его голос стал почти дружелюбным. — Начнём с простого. Как тебя зовут, и чем ты занимаешься в Департаменте?

— М-маркус, — чиновник запнулся на первом слоге, его голос дрожал, но слова выходили достаточно разборчиво. — Маркус Тиллман. Я... я работаю в отделе логистики внешнего периметра. Мы... мы координируем поставки для охранных постов правительственного квартала, продовольствие, обмундирование, расходные материалы...

— Внешний периметр, — повторил Пит, и это было именно то, на что он надеялся, потому что человек, который координировал поставки для охранных постов, должен был знать, где эти посты расположены, как организована их работа, какие у них слабые места. — Расскажи мне о системе безопасности. Сколько постов, где они находятся, как происходит смена караулов.

Маркус облизнул пересохшие губы и заговорил — сначала неуверенно, запинаясь на каждом слове, но постепенно набирая уверенность, по мере того как понимал, что его ответы удовлетворяют похитителя и приближают момент освобождения.

Внешний периметр правительственного квартала состоял из двенадцати постов, расположенных по кругу на расстоянии примерно трёхсот метров друг от друга, каждый пост был укомплектован четырьмя миротворцами, которые сменялись каждые шесть часов — в шесть утра, в полдень, в шесть вечера и в полночь. Между постами курсировали мобильные патрули — по два человека на машине, маршруты менялись каждый день согласно алгоритму, который генерировался центральным компьютером системы безопасности. Сканеры лица были установлены на каждом входе, база данных обновлялась в реальном времени, и любой, кто не был в системе, автоматически вызывал тревогу.

— Коды доступа, — сказал Пит, когда Маркус закончил описывать общую структуру. — У тебя есть пропуск, который позволяет проходить через внешний периметр?

Маркус покачал головой:

— Мой пропуск даёт доступ только к складам и административным зданиям внутри Департамента. Для прохода в правительственный квартал нужен отдельный допуск, который выдаётся только... только тем, кто работает непосредственно с охраной или с высшим руководством.

— Кто из твоих коллег имеет такой допуск?

— Мой начальник, — Маркус ответил после секундной паузы, во время которой, очевидно, взвешивал последствия того, что он собирался сказать. — Геральд Воссен, он руководит всем отделом логистики. Он... он ездит в правительственный квартал раз в неделю, по вторникам, чтобы лично проверить, что поставки дошли и что охрана довольна качеством.

— Расскажи мне о нём, — сказал Пит. — Где он живёт, какие у него привычки, как он добирается на работу и обратно.

Маркус рассказал, и Пит слушал, запоминая каждую деталь — адрес, маршрут, расписание, привычки, слабости. Геральд Воссен был педантом, который приходил на работу ровно в восемь утра и уходил ровно в семь вечера, жил один в квартире в хорошем районе, не имел охраны, потому что был недостаточно важен для личной защиты, но имел пропуск, который открывал двери во внешний периметр правительственного квартала.

Следующая цель определилась сама собой.

* * *

— Ещё один вопрос, — сказал Пит, когда Маркус закончил свой рассказ о начальнике. — Кто командует охраной президентской резиденции? Не внешним периметром, а самой резиденцией — кто отвечает за безопасность Сноу лично?

Маркус побледнел ещё сильнее, если это было возможно:

— Это... это совсем другой уровень, я не... я просто клерк, я не знаю таких вещей...

— Но ты слышал имена, — Пит сказал мягко, почти ласково, и эта мягкость была страшнее любой угрозы. — Ты работаешь в Департаменте внутренней безопасности, ты координируешь поставки для охранных постов, ты наверняка слышал, кто стоит на вершине этой пирамиды. Имя, Маркус. Просто имя.

Маркус сглотнул:

— Генерал Антониус Крейг, — произнёс он так тихо, что Пит едва расслышал. — Он... он командует Преторианской гвардией, личной охраной президента. Но я его никогда не видел, я только слышал имя, когда... когда начальство обсуждало между собой...

— Преторианская гвардия, — повторил Пит, запоминая термин. — Сколько их?

— Я не знаю, правда не знаю, это засекреченная информация, к которой у меня нет доступа, пожалуйста...

Пит смотрел на него несколько секунд, оценивая — лжёт или говорит правду? Маркус был напуган до предела, его тело дрожало мелкой дрожью, а на лбу выступили капли пота, несмотря на прохладу подвала. Это не было похоже на поведение человека, который что-то скрывает — это было поведение человека, который искренне не знает того, о чём его спрашивают, и боится, что его убьют за это незнание.

— Верю, — сказал Пит наконец и встал.

Маркус издал звук, похожий на всхлип облегчения:

— Спасибо, спасибо, я никому не расскажу, клянусь, я просто пойду домой и забуду обо всём, я никогда...

— Я знаю, — сказал Пит тихо, обходя стул сзади. — Ты не расскажешь.

Маркус не успел понять, что означали эти слова, потому что руки Пита уже обхватили его голову — одна на подбородке, другая на затылке — и резкое движение, отработанное до автоматизма, до полного отсутствия мысли, сломало ему шею с коротким сухим хрустом.

Тело обмякло на стуле, и Пит отступил на шаг, глядя на человека, которого только что убил.

Маркус Тиллман не был солдатом, не был угрозой, не был врагом в том смысле, в котором были врагами миротворцы, стрелявшие в него на улицах Капитолия. Он был просто чиновником среднего звена, который оказался не в том месте не в то время, который имел несчастье знать то, что нужно было узнать Питу, и который — и это было главное — не мог остаться в живых, потому что живой Маркус Тиллман означал риск, а риск означал провал, а провал означал, что Сноу останется жив, и всё это будет напрасно.

Пит, в последние дни находящийся в режиме бездушной убийственной машины, не почувствовал ни удовлетворения, ни вины, он не чувствовал почти ничего — только холодную констатацию факта: то, что нужно было сделать, сделано, теперь нужно двигаться дальше.

Он обыскал тело, забрал пропуск Маркуса — бесполезный для прохода в правительственный квартал, но, возможно, полезный для чего-то другого — и несколько купюр из кошелька, которые могли пригодиться. Потом он оттащил тело в дальний угол подвала, за груду старых ящиков, и накрыл куском брезента, который нашёл среди мусора.

Маркуса хватятся завтра, когда он не придёт на работу, но к тому времени Пит будет уже далеко отсюда, занятый следующим этапом своего плана, а тело в заброшенном подвале могут не найти как минимум в ближайшую неделю, если не месяц. Сам же Маркус опрометчиво сообщил Питу, что иногда уходит в запой, на что его начальство закрывает глаза, ограничиваясь незначительными штрафами и выговорами с занесением в личное дело.

Он вышел из подвала, не оглядываясь.

* * *

Несколько часов спустя Пит сидел на крыше очередного заброшенного здания — их в промышленных районах Капитолия было удивительно много, словно сияющая столица Панема стеснялась своих неприглядных окраин и предпочитала забыть об их существовании — и систематизировал информацию, которую получил от Маркуса.

Внешний периметр: двенадцать постов, четыре миротворца на каждом, смена каждые шесть часов, мобильные патрули с переменными маршрутами, сканеры лица на всех входах. Проникнуть без пропуска — практически невозможно, проникнуть с пропуском — возможно, если пропуск настоящий и принадлежит человеку, который имеет право находиться внутри периметра.

Геральд Воссен: начальник отдела логистики, имеет пропуск во внешний периметр, ездит туда по вторникам, живёт один, без охраны, предсказуемый маршрут от дома до работы и обратно. Следующая цель.

Генерал Антониус Крейг: командир Преторианской гвардии, личная охрана президента, неизвестное количество людей в подчинении, неизвестное расположение, неизвестные протоколы безопасности. Конечная цель, к которой нужно подбираться постепенно, шаг за шагом, собирая информацию от каждого источника.

Маркус Тиллман: мёртв, его тело спрятано в подвале заброшенного склада, где его найдут нескоро, если найдут вообще. Ещё одно имя в списке людей, которых Пит убил за последние несколько дней, ещё одна жизнь, оборванная ради цели, которая — он надеялся — оправдывала средства.

Он не позволял себе думать о том, был ли Маркус хорошим человеком, была ли у него семья, были ли у него мечты и планы на будущее. Эти мысли были роскошью, которую он не мог себе позволить, потому что, если он начнёт думать о каждом убитом как о человеке, а не как о препятствии на пути к цели, он сломается раньше, чем доберётся до Сноу.

Пит посмотрел на небо, которое уже начинало светлеть на востоке — рассвет приближался, и с ним приходил новый день, новые возможности, новые жертвы.

Сегодня был понедельник, а значит, до вторника — до дня, когда Геральд Воссен поедет в правительственный квартал с пропуском, который открывал двери, недоступные простым клеркам — оставалось чуть больше суток.

Достаточно времени, чтобы отдохнуть, залечить раны, подготовить следующий этап операции.

Пит закрыл глаза и позволил себе несколько часов сна — не глубокого, не восстанавливающего, а того поверхностного забытья, которое позволяло телу немного отдохнуть, не теряя при этом бдительности.

Завтра — точнее, уже сегодня — у него была встреча с Геральдом Воссеном, и он собирался произвести на начальника отдела логистики незабываемое впечатление.

* * *

Больше глав и интересных историй на https://boosty.to/stonegriffin. Графика обновлений на этом ресурсе это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, и выложена полностью : )

Ховеркрафт внутри отличался от ее ожиданий — он не был сияющей капитолийской машиной с мягкими креслами и стюардами в форме, которые предлагали бы напитки и закуски, а был чем-то совсем другим, более грубым, более честным. Серый металл стен без какой-либо отделки, жёсткие скамьи вдоль бортов, запах машинного масла и медикаментов, тусклый свет аварийных ламп, который придавал всему вокруг мертвенно-зелёный оттенок. Это был военный транспорт, рабочая лошадка, которая не притворялась чем-то большим, чем была, и Китнисс почему-то нашла в этом утешение — после всех лет капитолийской показухи было приятно оказаться в месте, которое не лгало о своей природе.

Она сидела на одной из скамей, прислонившись спиной к холодной стене, и её тело было каталогом боли, который она не могла до конца прочитать. Грудь болела — там, где сердце остановилось и снова запустилось, там, где молния прошла сквозь неё, используя её как проводник для своей разрушительной силы. Руки болели, ноги болели, голова раскалывалась от тупой, пульсирующей боли, которая начиналась где-то за глазами и расходилась волнами к вискам и затылку. Она была жива — это само по себе казалось чудом, учитывая всё, что произошло за последние часы — но «жива» и «в порядке» были очень разными понятиями.

Рядом с ней сидел Финник, который выглядел не лучше — бледный, с тёмными кругами под глазами, с руками, которые мелко дрожали, когда он пытался открыть бутылку с водой. Джоанна была где-то дальше, ближе к кабине пилота, и Китнисс слышала её голос — резкий, раздражённый, требующий ответов на вопросы, которые пилоты либо не знали, либо не хотели давать. Битти сидел неподвижно, как статуя, его глаза были закрыты, и, если бы не слабое движение груди при дыхании, можно было бы подумать, что он мёртв.

А Пит...

Пита не было.

Китнисс помнила это — помнила вспышку молнии, помнила, как её сердце остановилось, помнила темноту, которая поглотила всё, как она спорила с Питом при погружении в ховеркрафт, краткую потерю сознания, а затем — руки, которые тянули её куда-то, голоса, которые кричали что-то о «забираем её» и «уходим, уходим, уходим». Она помнила, как пыталась еще раз спросить о Пите, но её голос не работал, её тело не слушалось, и всё, что она могла — это смотреть, как земля удаляется внизу, как арена превращается в маленькую точку на фоне джунглей, как всё, что было её миром последние дни, исчезает в темноте ночи.

Они оставили его там.

Они забрали её и оставили его там, выбираться на подбитом ховеркрафте, и Китнисс не знала, жив ли он, ранен ли, схвачен ли миротворцами, которые наверняка уже вызвали подкрепление. Она не знала ничего, и это незнание было хуже любой физической боли, потому что боль можно было терпеть, можно было игнорировать, можно было загнать куда-то в дальний угол сознания, но незнание — оно пожирало её изнутри, как голодный зверь, который не насытится никогда.

Ховеркрафт тряхнуло — турбулентность или маневр уклонения, она не знала — и её тело качнулось в сторону, и она почувствовала, как темнота на краях зрения начинает сгущаться, подползая ближе, обещая забвение. Она пыталась бороться с ней, пыталась держаться за сознание, потому что ей нужно было знать, нужно было спросить, нужно было найти способ вернуться за Питом, но её тело больше не слушалось — оно было измотано до предела, истощено клинической смертью и возвращением к жизни, и оно требовало отдыха, которого она не хотела ему давать.

Последнее, что она увидела перед тем, как темнота поглотила её полностью, было лицо Финника — обеспокоенное, напуганное, что-то кричащее, но слова не доходили до неё, растворяясь в гуле двигателей и шуме крови в её ушах.

Потом наступила пустота.

* * *

Она пришла в себя в месте, которое пахло антисептиком, чистым бельём и чем-то ещё — чем-то металлическим, подземным, словно сам воздух был переработан и очищен столько раз, что потерял всякую связь с миром наверху.

Потолок над ней был низким, серым, с рядами люминесцентных ламп, которые давали ровный, безжизненный свет. Стены были такими же серыми, без окон, без украшений, без каких-либо признаков того, где она находится. Она лежала на кровати — узкой, жёсткой, но чистой — и к её руке была присоединена капельница, из которой медленно, капля за каплей, вливалась какая-то прозрачная жидкость.

Китнисс попыталась сесть, и её тело немедленно запротестовало — мышцы кричали от боли, голова закружилась, и она упала обратно на подушку, задыхаясь.

— Не двигайтесь так резко, — голос был женским, спокойным, профессиональным. — Вы перенесли серьёзную травму, вашему телу нужно время на восстановление.

Китнисс повернула голову — медленно, осторожно — и увидела женщину в белом халате, которая стояла у её кровати и смотрела на какой-то планшет в своих руках. Средних лет, с коротко стриженными седыми волосами и лицом, которое не выражало ничего, кроме профессиональной заботы — ни тепла, ни холода, просто нейтральное внимание врача к пациенту.

— Где я? — голос Китнисс был хриплым, слабым, и она едва узнала его как свой собственный.

— Медицинский блок Тринадцатого дистрикта, уровень три, — ответила женщина, не отрываясь от планшета. — Вас доставили сюда двенадцать часов назад в состоянии, которое мы квалифицировали как критическое. Остановка сердца, вызванная электрическим разрядом, множественные ушибы и ссадины, обезвоживание, истощение. Вам повезло, что вы живы.

Тринадцатый дистрикт. Так он существовал — не был легендой, не был выдумкой повстанцев для поддержания боевого духа, а был реальным местом, где она сейчас лежала на больничной койке и смотрела на серый потолок.

— Пит, — сказала она, и это было не вопросом, а требованием. — Где Пит? Он был на арене, мы должны были...

— Я не располагаю информацией о других эвакуированных, — женщина наконец подняла глаза от планшета. — Моя задача — ваше физическое восстановление. Вопросы о других людях вам следует задать вашим... кураторам, когда они придут.

— Кураторам?

— Люди, которые организовали вашу эвакуацию. Они хотят поговорить с вами, как только вы будете достаточно стабильны. Что, судя по вашим показателям, — она снова посмотрела на планшет, — произойдёт не раньше, чем через несколько дней. Вам предстоит реабилитация, мисс Эвердин. Ваше тело пережило то, что убило бы большинство людей, и ему нужно время, чтобы восстановиться. Я рекомендую вам отдыхать, принимать назначенные препараты и не пытаться вставать без посторонней помощи, по крайней мере ближайшие сорок восемь часов.

Она развернулась и пошла к двери, и Китнисс хотела крикнуть ей вслед, хотела потребовать ответов, хотела встать с этой кровати и найти того, кто мог сказать ей, что случилось с Питом, но её тело отказывалось подчиняться, и всё, что она могла — это лежать и смотреть, как дверь закрывается за врачом, оставляя её одну в серой комнате с серыми стенами и серым потолком.

Тринадцатый дистрикт. Повстанцы. Эвакуация.

А Пит — где-то там, на арене или в Капитолии, живой или мёртвый, и она не знала, и это было хуже всего.

* * *

На третий день к ней пришли Хэймитч и Цинна.

Китнисс сидела на кровати — ей наконец разрешили сидеть, хотя вставать всё ещё было запрещено — когда дверь открылась, и в палату вошли двое мужчин, которых она меньше всего ожидала увидеть здесь вместе.

Хэймитч выглядел почти так же, как всегда — обаятельно неопрятный, с мятой одеждой и лицом человека, который не высыпался уже несколько лет, но в его глазах было что-то новое, что-то, чего Китнисс не видела раньше. Может быть, это была трезвость — она не чувствовала привычного запаха алкоголя, который обычно сопровождал его как верный спутник. Или, может быть, это было что-то другое — вина, или облегчение, или странная смесь того и другого.

Цинна же выглядел... изменившимся. Он был бледнее, чем она помнила, худее, с тёмными кругами под глазами и повязкой на левой руке, которая белела из-под рукава его простой серой рубашки. Но его улыбка — та тёплая, искренняя улыбка, которая всегда заставляла Китнисс чувствовать себя в безопасности — эта улыбка осталась прежней.

— Девочка в огне, — сказал он, подходя к её кровати. — Ты действительно умеешь устраивать представления.

— Цинна, — она хотела сказать что-то умное, что-то достойное его иронии, но вместо этого её голос сорвался, и она почувствовала, как слёзы — те самые слёзы, которые она сдерживала три дня — наконец прорвались наружу. — Я думала... они тебя арестовали, я думала, что тебя...

— Почти, — он сел на край её кровати и взял её руку в свою. — Они пришли за мной, но у нас были люди в системе, которые смогли меня вытащить.

— Мы все были частью этого, — добавил Хэймитч, который остался стоять у двери, словно не решаясь подойти ближе. — Весь этот год, с момента, когда объявили Квартальную бойню — мы планировали. Финник, Джоанна, Битти, Цинна, я... и другие, которых ты не знаешь. План был в том, чтобы вытащить тебя с арены, разрушить купол, показать всему Панему, что Капитолий не всесилен.

— И Пит? — Китнисс спросила это раньше, чем успела подумать, и увидела, как лицо Хэймитча изменилось — напряглось, закрылось, словно он готовился к удару.

— Пит... — он помедлил, подбирая слова. — Пит должен был быть на том ховеркрафте вместе с тобой. Он был частью плана, мы собирались забрать вас обоих. Но что-то пошло не так.

— Что? Что пошло не так?

— Мы не знаем, — Цинна сжал её руку, и его голос был мягким, осторожным, как у человека, который сообщает плохие новости ребёнку. — Когда молния ударила в дерево, когда купол разрушился — всё превратилось в хаос. Ховеркрафт забрал вас, но его грузоподъемность ограничена, а Пит... его ховеркрафт сбили, Китнисс.

— Вы его бросили, — Китнисс сказала это ровным голосом, но её рука сжалась на руке Цинны так сильно, что он поморщился. — Вы бросили его там.

— Мы сделали то, что должны были сделать, — голос Хэймитча был жёстким, оборонительным. — Если бы мы поступили иначе, ты, Финник, Джоанна, Битти — все были бы сейчас в камерах Капитолия, а не здесь. Иногда приходится делать выбор, который не нравится никому, тем более, он сам вызвался.

— Это не выбор, — она хотела кричать, но её голос был слишком слабым для крика. — Это предательство.

Тишина повисла в комнате, тяжёлая и неудобная, и Китнисс видела, как Хэймитч отводит взгляд, как его плечи опускаются, как что-то в нём — какая-то защита, какой-то щит, за которым он прятался — на мгновение даёт трещину.

— Есть кое-что ещё, — сказал Цинна после долгой паузы. — Кое-что, что тебе нужно знать о Пите.

* * *

Они рассказали ей всё — или, по крайней мере, всё, что знали сами.

Они рассказали о том, как он вырезал свой трекер ножом, и как система безопасности Капитолия потеряла его след. Они рассказали о записях с камер наблюдения в Капитолии — о человеке, который двигался сквозь толпы миротворцев как призрак, убивая с такой эффективностью, которой не учили ни в одной военной академии.

— Мы не понимаем, откуда это взялось, — сказал Хэймитч, и в его голосе было искреннее недоумение. — Я знал этого мальчишку с его первой Жатвы. Он был пекарем, Китнисс. Обычным парнем, который рисовал картины и влюбился в девочку, которая даже не знала его имени. Ничего в нём не говорило о том, что он способен на... на это.

— Мы проверили все записи, которые смогли найти, — добавил Цинна. — Его детство, его жизнь до первых Игр — всё абсолютно обычное. Никаких тренировок, никаких признаков каких-либо особых способностей. Он был просто мальчиком из Двенадцатого дистрикта, который умел печь хлеб и украшать торты.

— И что изменилось? — спросила Китнисс.

Хэймитч и Цинна переглянулись, и в этом взгляде было что-то похожее на растерянность — выражение, которое Китнисс редко видела на лице своего ментора.

— Мы не знаем, — признался Хэймитч. — Может, что-то случилось на первой арене, чего мы не заметили. Может, это какая-то реакция на стресс, которую никто не мог предвидеть. Может... — он замолчал, словно не решаясь продолжить.

— Может что?

— Может, он всегда был таким, просто это никогда не проявлялось, потому что не было нужды, — закончил Цинна. — Как огонь, который тлеет под углями и вспыхивает только когда получает достаточно воздуха.

Китнисс слушала, и её разум отказывался принимать то, что она слышала. Пит, её Пит — тот, кто помогал ей, когда она умирала от голода, тот, кто признался в любви к ней на всю страну, тот, кто держал её за руку ночами на арене, когда кошмары становились слишком сильными — этот Пит не мог быть тем человеком, о котором они говорили.

Но записи не лгали. Цинна показал ей — на планшете, который принёс с собой — и она смотрела, как знакомое лицо с незнакомым выражением двигается сквозь улицы Капитолия, и каждое движение было смертью, и каждый шаг был шагом к чему-то, чего она не понимала.

— Что бы это ни было, — сказал Хэймитч после долгой паузы, — мы можем только быть благодарны, что это случилось. Если бы не его... способности, он был бы мёртв или в камере Капитолия прямо сейчас. А так — он жив, он на свободе, и он создаёт Сноу больше проблем, чем вся наша организация за годы работы.

— Это не значит, что мы понимаем, что происходит, — добавил Цинна. — Но иногда нужно просто принять подарок судьбы и не задавать слишком много вопросов.

— Это не подарок, — сказала Китнисс тихо. — Это... я не знаю, что это. Но он не был таким. Он ведь очень добрый внутри.

— Может, он всё ещё добрый, — Цинна сжал её руку. — Просто теперь он добрый и смертельно опасный. Это не обязательно взаимоисключающие вещи.

— Есть ещё кое-что, — сказал Хэймитч после паузы. — Твоя семья. И семья Пита.

Китнисс почувствовала, как её сердце сжалось.

— Что с ними?

— Они в безопасности. Мы эвакуировали их сразу после начала операции — твою мать, твою сестру, семью Мелларков. Они здесь, в Тринадцатом, на гражданском уровне.

Облегчение накатило на неё волной, и она откинулась на подушку, закрывая глаза. Прим была в безопасности. Мама была в безопасности. Это было хоть что-то — хоть какая-то точка опоры в мире, который рушился вокруг неё.

— Двенадцатый... — она открыла глаза. — Что с Двенадцатым?

Снова этот взгляд между Хэймитчем и Цинной, и Китнисс поняла, что новости будут плохими, ещё до того, как услышала слова.

— Капитолий разбомбил его, — сказал Хэймитч, и его голос был тихим, почти виноватым. — Через несколько часов после разрушения арены. Они хотели послать сообщение — показать, что происходит с теми, кто поддерживает повстанцев. Большая часть населения успела укрыться в шахтах, но город... города больше нет. Только руины и миротворцы, которые оккупировали то, что осталось.

Двенадцатый дистрикт. Её дом. Пекарня Мелларков, где пахло свежим хлебом. Дом, где она выросла, где научилась охотиться, где встретила Гейла, где впервые увидела Пита. Всё это — превращено в пепел, потому что она выстрелила стрелой в небо и разрушила купол арены.

Она не заплакала. Слёзы, которые пролились раньше, забрали всё, что у неё было, и теперь осталась только пустота — холодная, глубокая пустота, которая заполняла грудь там, где раньше было что-то живое.

— Я хочу видеть Прим, — сказала она. — Сейчас.

* * *

Реабилитация началась на следующий день после того, как врачи наконец разрешили ей вставать.

Тринадцатый дистрикт оказался именно тем, чем он казался с самого начала — подземным городом, вырытым в скале под горой, где всё было серым, функциональным и подчинённым расписанию. Каждый житель получал расписание на день, напечатанное на руке специальными чернилами, которые смывались к вечеру, и это расписание нужно было выполнять с точностью до минуты. Завтрак в семь, физическая подготовка в восемь, обед в двенадцать, медицинские процедуры в два, ужин в шесть — и так далее, день за днём, неделя за неделей.

Для Китнисс расписание было особым — оно включало ежедневные визиты в медицинский блок, где врачи проверяли её сердце и лёгкие, сеансы физиотерапии, где её заставляли выполнять упражнения, которые казались издевательством над её измученным телом, и «психологические консультации», которые она ненавидела больше всего, потому что психолог — тихая женщина с бесцветными глазами — постоянно пыталась заставить её говорить о чувствах, а Китнисс не хотела говорить о чувствах, она хотела действовать.

Но её тело не было готово к действию. Каждое утро она просыпалась с болью в груди, каждый шаг давался с трудом, и даже подняться по лестнице на один пролёт было испытанием, после которого она стояла, задыхаясь, и проклинала свою слабость.

На третий день реабилитации она встретила Джоанну.

Китнисс шла — точнее, ковыляла — по коридору в сторону тренировочного зала, когда дверь одной из палат открылась, и оттуда вышла женщина, которую она узнала не сразу. Джоанна Мэйсон, победительница из Седьмого дистрикта, выглядела... другой. Её волосы, которые на арене были короткими и неровными, теперь были сбриты почти под ноль с одной стороны головы, обнажая длинный шрам и следы хирургических швов. Её лицо было бледным, осунувшимся, с тёмными кругами под глазами, и она двигалась с той же осторожностью, с той же болью, которую Китнисс видела в зеркале каждое утро — только Джоанна ещё и прихрамывала на левую ногу.

— Ну и видок у тебя, Эвердин, — сказала Джоанна вместо приветствия, и её голос был хриплым, слабым, но в нём всё ещё была та язвительность, которая делала её Джоанной. — Ты выглядишь так, будто тебя переехал поезд. Дважды.

— Ты тоже не на конкурс красоты собралась, я смотрю, — ответила Китнисс, и она не знала, откуда взялись эти слова, потому что она никогда не была особенно остроумной, но что-то в Джоанне — в её прямоте, в её отказе притворяться, что всё в порядке — это что-то вызывало ответную реакцию.

Джоанна усмехнулась — криво, болезненно, но это была улыбка.

— Тренировочный зал? — она кивнула в направлении, куда шла Китнисс.

— Физиотерапия. Врачи говорят, что мне нужно восстанавливать выносливость.

— И мне, — Джоанна сделала шаг вперёд, и Китнисс увидела, как она поморщилась от боли, перенося вес на правую ногу. — Миротворцы подстрелили меня при эвакуации. Две пули — одна в бедро, другая чиркнула по голове. Врачи говорят, что, если бы на сантиметр левее — не было бы никакой Джоанны Мэйсон, только труп в красивом платье.

Китнисс вспомнила тот хаос после разрушения купола — крики, выстрелы, ховеркрафты в небе — и поняла, что ей повезло отключиться раньше, чем она увидела, как подстрелили Джоанну.

— Больно было?

— Как думаешь, умница? — Джоанна закатила глаза. — Конечно больно. До сих пор больно. Но я жива, а те миротворцы — нет, так что я считаю это победой.

Они дошли до тренировочного зала вместе — молча, потому что разговор требовал энергии, которой у них не было — и вместе начали выполнять упражнения, которые назначили врачи.

Это стало началом чего-то, что Китнисс не ожидала — не дружбы, потому что дружба предполагает тепло и доверие, а между ними было слишком много острых углов для этого, но чего-то похожего. Товарищества, может быть. Или просто понимания между двумя людьми, которые прошли через ад и пытались найти дорогу обратно.

* * *

Дни превращались в недели, и Китнисс медленно, мучительно медленно начинала возвращаться к жизни.

Её утро начиналось в пять — она просыпалась от кошмаров, которые не помнила, но которые оставляли после себя учащённое сердцебиение и мокрую от пота подушку — и лежала в темноте, глядя в потолок, пока расписание на руке не напоминало ей, что пора вставать. Завтрак был серым и безвкусным, как всё в Тринадцатом, но она заставляла себя есть, потому что врачи сказали, что её телу нужны калории для восстановления.

В восемь она встречалась с Джоанной у входа в тренировочный зал, и они вместе — две сломанные женщины, которые отказывались признавать, насколько они сломаны — начинали свою ежедневную пытку.

— Ты бежишь как беременная корова, — сказала Джоанна однажды утром, наблюдая, как Китнисс пытается преодолеть беговую дорожку. — Я видела людей после ампутации, которые двигались грациознее.

— Зато я не хриплю как умирающая рыба после каждых десяти шагов, — ответила Китнисс, и это было ложью, потому что она хрипела как умирающая рыба после каждых пяти шагов, но Джоанна не нуждалась в знании этого.

— Умирающие рыбы не хрипят, они задыхаются молча. Ты бы знала это, если бы была из приличного дистрикта вроде моего.

— Седьмой? Где вы рубите деревья и думаете, что это делает вас особенными?

— По крайней мере, мы не копаемся в грязи и не умираем от голода, как некоторые.

На следующий день, когда Китнисс особенно медленно двигалась на тренажёре, Джоанна остановилась рядом и окинула её оценивающим взглядом.

— Знаешь, Эвердин, если ты будешь восстанавливаться такими темпами, твой драгоценный Пит вернётся раньше, чем ты сможешь пробежать километр без остановки.

— И что?

— И то, что я буду в гораздо лучшей форме, чем ты, — Джоанна ухмыльнулась своей фирменной ухмылкой. — Может, я его себе заберу. Он же теперь не просто симпатичный пекарь, а настоящая машина смерти. Это... привлекательно.

Китнисс почувствовала, как что-то горячее вспыхнуло в её груди — не совсем злость, но что-то близкое к ней.

— Он не вещь, чтобы его забирать.

— О, я знаю, — Джоанна картинно вздохнула. — Он преданный, верный, готов умереть за свою любовь... и при этом может убить двадцать человек голыми руками. Идеальное сочетание, если подумать. Романтика и смертоносность в одном флаконе.

— Ты издеваешься.

— Немного, — Джоанна подмигнула ей. — Но серьёзно, Эвердин, шевели ногами. Я не собираюсь ждать тебя вечно, и твой Пит тоже не будет.

Они обменивались колкостями как подарками, и в этом обмене было что-то целительное — возможность быть злой, быть раздражённой, быть чем-то кроме жертвы, которая нуждается в жалости. Джоанна не жалела её, и Китнисс не жалела Джоанну, и это было именно тем, что им обеим было нужно.

Через неделю, когда Китнисс наконец смогла пробежать пятнадцать минут без остановки, Джоанна снова завела свою любимую тему.

— Знаешь, я пересмотрела записи с арены, — сказала она, вытирая пот со лба. — Тот момент, когда он убил карьеров. Должна признать, это было... впечатляюще.

— Джоанна...

— Нет, серьёзно. Двадцать три секунды, трое профессиональных убийц. И он даже не запыхался. Это требует... таланта, — она произнесла последнее слово с интонацией, которая заставила Китнисс покраснеть. — Плюс эти руки. Ты видела его руки? Руки пекаря, который месит тесто каждый день. Сильные, уверенные...

— Ты можешь остановиться?

— Могу. Но не хочу, — Джоанна рассмеялась. — Твоё лицо, Эвердин. Бесценно. Ты же понимаешь, что я делаю это специально?

— Понимаю. Это не значит, что мне это нравится.

— Вот поэтому я и продолжаю.

Постепенно — так постепенно, что она не замечала изменений, пока они не становились очевидными — её тело начало отвечать на тренировки. Пятнадцать минут на беговой дорожке превратились в двадцать, потом в двадцать пять, потом в тридцать. Её дыхание стало ровнее, её сердце перестало колотиться как бешеное после каждого усилия, её мышцы — те мышцы, которые атрофировались за недели неподвижности — начали возвращать силу.

— Ты уже почти похожа на человека, — сказала Джоанна через три недели, когда они закончили очередную тренировку и сидели на полу, пытаясь отдышаться. — Не на здорового человека, конечно, но хотя бы на человека, а не на ожившего труп.

— Спасибо за комплимент, — Китнисс откинулась на спину, глядя в потолок. — Ты тоже выглядишь менее мёртвой, чем раньше. Почти как живая, если не присматриваться.

— Достаточно живая, чтобы составить конкуренцию за твоего пекаря-убийцу?

— Джоанна.

— Ладно, ладно, — она подняла руки в притворной капитуляции. — Я остановлюсь. На сегодня.

Они лежали в тишине, и Китнисс думала о Пите — она думала о нём постоянно, каждую минуту каждого дня, и это было как заноза в сердце, которая болела при каждом ударе. Новости о нём приходили урывками, противоречивые и пугающие: он был замечен в Капитолии, он убил ещё кого-то, он исчез, он снова появился. Повстанцы пытались связаться с ним, но он не отвечал на их сигналы, и никто не знал, на чьей он стороне — или есть ли у него вообще сторона.

— Ты думаешь о нём, — сказала Джоанна, и это не было вопросом.

— Всегда.

— Он изменился. Ты это понимаешь?

— Понимаю.

— И всё равно будешь его ждать?

Китнисс закрыла глаза.

— Он ждал бы меня. Он всегда ждал меня, даже когда я этого не заслуживала.

Джоанна промолчала несколько секунд, и когда она заговорила снова, в её голосе не было обычной насмешки — только что-то тихое, почти мягкое.

— Знаешь, я шучу про то, что заберу его. Но на самом деле... на самом деле я немного завидую тебе, Эвердин. Иметь кого-то, кто любит тебя настолько, что готов сжечь весь мир, чтобы вернуться к тебе — это... это немало.

Китнисс открыла глаза и посмотрела на Джоанну — на её бритую голову и шрам от пули, на её жёсткое лицо и глаза, в которых на мгновение мелькнуло что-то похожее на одиночество.

— У тебя тоже кто-то будет, — сказала она, сама не зная, почему говорит это.

— Может быть, — Джоанна пожала плечами, и насмешливая маска вернулась на место. — А пока — у меня есть возможность дразнить тебя, и это тоже неплохо. Давай, поднимайся. У нас ещё силовые упражнения, и я не собираюсь делать их одна только потому, что ты решила предаться романтическим страданиям.

Китнисс открыла глаза и посмотрела на протянутую руку — руку с обожжёнными пальцами и шрамами от электродов, руку человека, который прошёл через ад и вышел с другой стороны.

Она взяла эту руку и позволила поднять себя на ноги.

— Романтические страдания — это не про меня, — сказала она. — Я предпочитаю практические страдания. Они более продуктивны.

— Вот это настрой, — Джоанна усмехнулась своей кривой усмешкой. — Может, из тебя ещё получится что-то путное, Эвердин.

Они пошли к тренажёрам вместе — две женщины, которые учились заново ходить, заново бегать, заново жить в мире, который пытался их уничтожить.

И где-то там, далеко, в городе из стекла и стали, Пит делал то же самое — только его путь вёл не к восстановлению, а к разрушению, и Китнисс не знала, встретятся ли они снова, и если встретятся — узнают ли друг друга.

Но она продолжала тренироваться, продолжала становиться сильнее, продолжала готовиться к тому моменту, когда сможет выйти из этого серого подземелья и найти его.

Потому что она была Сойкой-пересмешницей, и сойки не сидят в клетках вечно.

Рано или поздно они вылетают.

* * *

Больше глав и интересных историй на https://boosty.to/stonegriffin. Графика обновлений на этом ресурсе это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, и выложена полностью : )

Геральд Воссен жил в квартире на четвёртом этаже жилого комплекса, который в Капитолии считался «приличным, но не роскошным» — то есть имел консьержа, работающего только днём, систему видеонаблюдения, которая записывала входящих и выходящих, но не имела распознавания лиц, и лифт, который ломался примерно раз в месяц, судя по объявлению в холле, извещавшему жильцов о плановом ремонте в следующий четверг.

Пит провёл весь вторник, наблюдая за зданием и его обитателями, составляя в голове расписание: когда приходит консьерж, когда уходит, кто из жильцов возвращается поздно, кто рано, какие окна горят допоздна, а какие гаснут сразу после заката. К семи вечера, когда Геральд Воссен должен был вернуться с работы — если верить информации, полученной от покойного Маркуса Тиллмана, — Пит знал об этом здании достаточно, чтобы написать путеводитель для начинающих взломщиков.

Консьерж уходил в шесть, оставляя холл пустым до утра, когда его сменщик заступал на дежурство в восемь. Камеры в холле и на лестничных клетках записывали всё на сервер в подвале, но никто не просматривал записи в реальном времени — это была система для расследования постфактум, а не для предотвращения преступлений. Пожарная лестница на задней стороне здания была заперта изнутри, но замок был старым, механическим, из тех, что поддаются отмычке за тридцать секунд даже без особой практики.

Воссен появился в семь двенадцать — на двенадцать минут позже расписания, что, вероятно, объяснялось его визитом в правительственный квартал и задержкой на одном из контрольных пунктов. Он шёл медленно, устало, с портфелем в одной руке и пластиковым пакетом с логотипом какого-то магазина готовой еды в другой, и выглядел как человек, который мечтает только о том, чтобы поужинать, посмотреть что-нибудь бессмысленное по телевизору и лечь спать.

Пит подождал, пока Воссен войдёт в здание, потом отсчитал три минуты — достаточно, чтобы тот поднялся на лифте и вошёл в квартиру — и двинулся к пожарной лестнице.

Замок действительно поддался за тридцать секунд, и Пит начал подъём, стараясь ступать как можно тише на металлических ступенях, которые предательски гудели под каждым шагом. Четвёртый этаж, коридор, дверь с номером 4-В — он остановился, прислушиваясь к звукам из квартиры: шум воды, звяканье посуды, приглушённый голос телевизионного диктора. Воссен был дома, был один, был занят ужином и не ожидал визитёров.

Идеальные условия для того, что Пит собирался сделать согласно дальнейшему плану.

* * *

Замок на двери квартиры был более серьёзным препятствием, чем тот, с которым он столкнулся на пожарной лестнице — этот был электронным, с цифровой панелью и, вероятно, с сигнализацией, которая сработает, если ввести неправильный код три раза подряд. Пит не собирался угадывать код и не собирался взламывать электронику, потому что был более простой способ попасть внутрь.

Он постучал в дверь — уверенно, но не агрессивно, как стучит курьер или сосед, который хочет одолжить соль.

Шаги внутри квартиры, потом голос Воссена, приглушённый дверью:

— Кто там?

— Доставка из Департамента, — сказал Пит, меняя голос на чуть более высокий, с той особой интонацией скуки, которая свойственна курьерам, работающим в конце смены. — Срочные документы для Геральда Воссена, требуется личная подпись.

Пауза — Воссен, очевидно, размышлял о том, ждёт ли он каких-либо документов, — потом щелчок замка, и дверь приоткрылась на ширину цепочки, позволяя хозяину увидеть того, кто стоял снаружи.

Этого было достаточно.

Пит ударил в дверь плечом — не со всей силы, но достаточно резко, чтобы цепочка вырвалась из креплений с треском ломающегося дерева. Воссен отшатнулся, его рот открылся для крика, но Пит уже был внутри, уже закрывал дверь за собой, уже прижимал ладонь к губам чиновника, заглушая любой звук, который тот мог издать.

— Тихо, — сказал он, глядя Воссену прямо в глаза, и в его голосе была та особая интонация, которая не оставляла места для сомнений или переговоров. — Ты будешь молчать, ты будешь делать то, что я скажу, и тогда, возможно, ты доживёшь до утра. Кивни, если понял.

Воссен кивнул — судорожно, с расширенными от ужаса глазами, — и Пит убрал руку от его рта, одновременно толкая его глубже в квартиру, подальше от двери и окон.

Квартира была именно такой, какой он ожидал от одинокого чиновника среднего звена: функциональная, безликая, с минимумом личных вещей и максимумом стандартной мебели из каталога. Гостиная, совмещённая с кухней, спальня за закрытой дверью, ванная, небольшой кабинет с письменным столом и компьютером. На столе в гостиной стояла тарелка с каким-то подогретым блюдом из магазина готовой еды и бокал вина, наполненный наполовину.

— Садись, — Пит указал на стул у обеденного стола. — Руки на стол, держи их так, чтобы я мог их видеть.

Воссен подчинился, его движения были скованными, механическими, как у человека, который ещё не до конца осознал, что с ним происходит. Он был старше, чем Пит представлял — лет пятьдесят пять, может шестьдесят, с седеющими висками и морщинами вокруг глаз, которые говорили о годах работы под давлением и недостатке сна. На его пальце было обручальное кольцо, хотя Маркус говорил, что он живёт один — может быть, вдовец, или разведён, и просто не снял кольцо после расставания.

Это не имело значения, напомнил себе Пит. Ничто из этого сейчас не имело никакого значения.

* * *

— Ты знаешь, кто я, — сказал Пит, и это снова был не вопрос.

Воссен смотрел на него с тем выражением, которое Пит уже научился распознавать за последние дни — смесь ужаса и узнавания, которая появлялась на лицах людей, когда они понимали, что перед ними стоит человек с экранов, человек, которого разыскивает вся система безопасности Капитолия, человек, который убил больше людей за неделю, чем большинство жителей столицы видело мёртвыми за всю свою жизнь — и это учитывая ежегодные Игры.

— Пит Мелларк, — прошептал Воссен, и его голос дрожал. — Трибут из Двенадцатого... все говорят, ты убил...

— Много людей, — закончил Пит. — И убью ещё больше, если понадобится. Но тебя я убивать не хочу, Геральд. Ты мне нужен живым, по крайней мере пока, потому что у тебя есть то, что мне нужно.

Он достал из кармана пропуск, который забрал у Маркуса, и положил на стол перед Воссеном:

— Это пропуск твоего подчинённого, Маркуса Тиллмана. Он даёт доступ только к административным зданиям Департамента, но не к правительственному кварталу. Твой пропуск, насколько я знаю, открывает больше дверей.

Воссен побледнел ещё сильнее:

— Маркус... что ты с ним сделал?

— То же, что сделаю с тобой, если ты будешь задавать вопросы вместо того, чтобы отвечать на мои, — Пит сказал это ровным голосом, без угрозы, просто констатируя факт. — Твой пропуск. Где он?

Воссен сглотнул и указал дрожащей рукой в сторону прихожей:

— В портфеле... во внутреннем кармане...

Пит не стал отходить к прихожей — это означало бы повернуться спиной к Воссену, а он не доверял людям настолько, чтобы давать им такую возможность.

— Встань, — скомандовал он. — Медленно. Принеси портфель сюда. Без резких движений.

Воссен встал и пошёл к прихожей той осторожной, преувеличенно медленной походкой, которая появляется у людей, когда они знают, что любое неверное движение может стоить им жизни. Он взял портфель, вернулся к столу, открыл его и достал пропуск — пластиковую карточку с голографической печатью и фотографией самого Воссена в углу.

Пит взял карточку, изучил её: имя, должность, уровень допуска — «Периметр-2», что бы это ни означало.

— Объясни, куда этот пропуск даёт доступ, — сказал он.

— Внешний периметр правительственного квартала, — Воссен говорил быстро, торопливо, как человек, который надеется, что полезность сохранит ему жизнь. — Контрольные пункты на въезде и выезде, складские помещения, административный корпус охраны. Но не внутренний периметр, не резиденцию, для этого нужен допуск «Периметр-1» или выше, а его имеют только офицеры охраны и... и генерал Крейг лично выдаёт разрешения...

— Генерал Антониус Крейг, — повторил Пит. — Расскажи мне о нём. Всё, что знаешь.

* * *

Воссен знал больше, чем Маркус, — ненамного, но достаточно, чтобы картина начала складываться в нечто более чёткое.

Генерал Антониус Крейг командовал Преторианской гвардией уже пятнадцать лет, с тех пор как его предшественник умер при «невыясненных обстоятельствах», которые, по слухам, были не такими уж невыясненными, если знать, кому задавать вопросы. Крейг был фанатично предан президенту Сноу — или, по крайней мере, успешно создавал такое впечатление — и управлял безопасностью резиденции с параноидальной тщательностью, которая граничила с одержимостью.

Преторианская гвардия насчитывала около двухсот человек — элита из элит, отобранная из лучших выпускников военных академий Капитолия, прошедшая дополнительную подготовку, о содержании которой ходили слухи, один страшнее другого. Они охраняли внутренний периметр резиденции, личные покои президента, и — что было особенно интересно — подчинялись только Крейгу, а через него — только Сноу, минуя всю остальную командную структуру Капитолия.

— Где находится штаб гвардии? — спросил Пит.

— Западное крыло резиденции, — Воссен ответил без колебаний, очевидно решив, что единственный способ выжить — это быть максимально полезным. — Там казармы, командный центр, всё. Крейг проводит ежедневные совещания каждое утро в восемь, в конференц-зале на третьем этаже западного крыла.

— Как попасть в западное крыло?

— Через внутренний периметр, только через него. Есть три контрольных пункта — северный, южный и восточный. На каждом — сканер лица, сканер сетчатки, проверка биометрии. Даже с пропуском «Периметр-1» нужно пройти все три проверки, и если хоть одна не совпадёт...

— Тревога, — закончил Пит.

— Мгновенная. Весь комплекс блокируется за тридцать секунд, и выбраться оттуда... — Воссен покачал головой. — Никто никогда не пытался. По крайней мере, никто, кто мог бы потом рассказать об этом.

Пит задумался, обрабатывая информацию. Пропуск Воссена давал доступ к внешнему периметру, но не к внутреннему. Чтобы добраться до Крейга — а через него до информации о том, как добраться до Сноу — ему нужен был пропуск более высокого уровня и способ обойти биометрические сканеры, которые были настроены на конкретных людей.

— Кто из тех, кого ты знаешь лично, имеет доступ к внутреннему периметру? — спросил он.

Воссен задумался, и Пит видел, как за его глазами работает мозг, перебирая имена, лица, связи:

— Полковник Дариус Хейл, — сказал он наконец. — Он командует охраной внешнего периметра, подчиняется напрямую Крейгу. Я работаю с ним по вопросам логистики, он подписывает накладные на поставки для внутреннего периметра... У него точно есть допуск «Периметр-1».

— Расскажи мне о нём. Где он живёт, какие привычки, как его найти.

Воссен рассказал, и Пит слушал, запоминая каждую деталь — адрес казармы, где Хейл проводил большую часть времени, расписание его смен, его привычки, его слабости. Полковник был женат, имел двоих детей, которые жили с матерью в пригороде Капитолия, пока сам он ночевал в казарме по четыре-пять дней в неделю. Он был строгим, но справедливым командиром, уважаемым подчинёнными и начальством, и — это Воссен добавил с явной неохотой — он был опасен, по-настоящему опасен, не как кабинетный чиновник, а как человек, который провёл двадцать лет в силовых структурах и лично участвовал в подавлении нескольких восстаний в дистриктах.

Помимо прочего, Воссен был так любезен, что сам позаботился о том, чтобы его не хватились ближайшие пару дней — Питу было достаточно лишь надавить сильнее, дав ему пару хлестких оплеух.

* * *

За несколько часов до возвращения Воссена домой, в его кабинете в административном здании Департамента раздался тихий, но настойчивый стук.

— Войдите, — отозвался Воссен, не отрываясь от экрана.

Дверь приоткрылась, и в проёме показался молодой человек с папкой в руках — его помощник, Элиас. Его лицо выражало ту привычную смесь робости и готовности помочь, которую Воссен видел каждый день.

— Господин Воссен, извините за беспокойство. Это документы по поставкам на завтрашнюю инспекцию. Вам нужно их подписать, чтобы я мог отправить уведомление на склад.

Воссен смахнул рукой с витающую в воздухе пылинку и подавил лёгкий, хрипловатый кашель. Он действительно чувствовал ломоту в костях и лёгкую тяжесть в голове, но списывал это на усталость и вечную пыль в системе вентиляции старого здания.

— Положите на стол, Элиас, я посмотрю позже, — сказал он, и его голос прозвучал чуть глуше обычного.

Помощник осторожно положил папку на край стола, но не уходил.

— Всё в порядке, сэр? Вы выглядите... уставшим.

— Всё в порядке, просто небольшая простуда, — отмахнулся Воссен, снова кашлянув, на этот раз уже для убедительности. Мысль о том, чтобы провести завтра целый день на холодных складах внешнего периметра, казалась ему сейчас особенно непривлекательной. Ему нужно было отдохнуть, всего пару дней. Ситуация с поставками была рутинной, и его отсутствие ничего не нарушит. — Слушайте, Элиас, я, пожалуй, завтра не приду. Отлежусь дома. Ничего серьёзного, даже к врачу не нужно. Просто голова раскалывается.

Элиас кивнул с немой готовностью.

— Конечно, сэр. Выздоравливайте. Перенести инспекцию?

— Нет, не стоит, — Воссен поспешно ответил. Лучше не привлекать лишнего внимания к своим планам, даже таким невинным. Пусть всё идёт по графику. — Проведите её самостоятельно. Вы всё знаете не хуже меня. Просто сверьтесь с накладными и поставьте галочку. А меня... лучше не беспокоить пару дней. Если что-то экстренное — конечно, но вряд ли такое случится.

— Понял, сэр. Не буду беспокоить, — Элиас почтительно склонил голову. — Выздоравливайте.

Когда дверь за помощником закрылась, Воссен облегчённо вздохнул. Совесть была чиста — он предупредил, дела не пострадают. Он отправил короткое формальное уведомление в отдел кадров о временной нетрудоспособности, собрал портфель, решив захватить работу на дом, которую, как он знал, даже не откроет. По дороге он зашёл в знакомый магазинчик готовой еды, взял свой обычный невзрачный ужин и отправился домой, думая только о том, как ему нужны эти тихие, ничем не омрачённые два дня покоя. Через несколько минут в дверь его квартиры постучались.

* * *

— Это всё, — сказал Воссен, когда закончил отвечать на все вопросы. — Всё, что я знаю. Пожалуйста... у меня дочь, она живёт в Четвёртом секторе, я не виделся с ней два года, но...

— Дочь, — повторил Пит, и в его голосе не было ничего — ни сочувствия, ни жестокости, просто пустота.

Он встал, обошёл стол и остановился за спиной Воссена, который сидел неподвижно, его плечи напряглись, его дыхание стало частым и поверхностным.

— Ты был полезен, Геральд, — сказал Пит. — Я ценю это.

— Пожалуйста, — голос Воссена сорвался на шёпот. — Я никому не скажу, я клянусь, я просто хочу...

— Я знаю, — сказал Пит, и его руки легли на голову чиновника.

Воссен успел издать один короткий звук — не крик, скорее вздох, — прежде чем резкое движение оборвало его жизнь.

Пит отступил от тела, которое медленно сползало со стула, и посмотрел на пропуск в своей руке — пластиковую карточку с голографической печатью и фотографией человека, который больше не существовал.

Фотография с другим лицом была проблемой, но творческий подход мог ее решить.

* * *

Следующие два часа Пит провёл в квартире Воссена, методично обыскивая её в поисках всего, что могло пригодиться.

В шкафу он нашёл несколько комплектов одежды, которая была ему почти впору — Воссен был чуть шире в плечах и чуть короче ростом, но разница была не критичной. В ванной — аптечка с бинтами, антисептиком и обезболивающими, которые он использовал, чтобы обработать раны, полученные за последние несколько дней. В кабинете — компьютер, доступ к которому был защищён паролем, но Пит не стал тратить время на взлом, потому что всё, что ему нужно было знать, он уже узнал от самого Воссена.

В холодильнике была еда — простая, скучная, но питательная — и Пит позволил себе первый нормальный приём пищи за несколько дней, сидя на кухне мёртвого человека и планируя свой следующий шаг.

Пропуск Воссена давал доступ к внешнему периметру, но фотография на нём была очевидной проблемой: Воссен был лет на двадцать старше Пита, с совершенно другими чертами лица. Охранники на контрольных пунктах могли не вглядываться слишком внимательно в фотографию, если пропуск срабатывал и человек выглядел так, будто знает, что делает, но это был риск, который Пит предпочёл бы минимизировать.

Был и другой вариант — использовать пропуск не для прохода через контрольный пункт, а для чего-то другого. Воссен упоминал, что по вторникам приезжает в правительственный квартал для проверки поставок, что означало, что охрана привыкла видеть его или кого-то из его отдела в определённое время в определённом месте.

Маркус Тиллман работал в том же отделе, что и Воссен. Маркус был мёртв, и его пропуск был у Пита, и если кто-то из охраны знал Маркуса в лицо — это было бы проблемой, но если нет...

Пит достал пропуск Маркуса и сравнил его с пропуском Воссена. Фотография Маркуса была ближе к его собственной внешности — примерно тот же возраст, похожее телосложение, достаточно размытое качество снимка, чтобы при беглом взгляде сойти за оригинал.

Проблема была в уровне доступа: пропуск Маркуса открывал только административные здания, но не периметр. Однако система безопасности, как и любая система, имела свои слабые места, и одним из таких слабых мест была человеческая природа — склонность к рутине, к автоматизму, к тому, чтобы не задавать вопросов, когда всё выглядит нормально.

Если он придёт к контрольному пункту в форме сотрудника Департамента, с папкой документов в руках, с видом человека, который делает свою скучную работу и хочет побыстрее с ней покончить — охранники могут проверить пропуск, увидеть, что он действителен, и не обратить внимания на уровень допуска, особенно если он скажет, что пришёл по поручению Воссена, который сегодня болен.

Это был рискованный план, полный допущений и возможных точек провала, но это был план, и прямо сейчас это было лучшее, что у него было.

Пит закончил есть, убрал за собой — не из вежливости, а из привычки не оставлять следов — и перетащил тело Воссена в спальню, где уложил его на кровать и накрыл одеялом. Издалека могло показаться, что человек просто спит, и это могло выиграть несколько дополнительных часов, прежде чем кто-нибудь заподозрит неладное.

Он переоделся в одежду Воссена — серый пиджак, белую рубашку, серые брюки — и посмотрел на себя в зеркало в ванной. Одежда сидела неидеально, но достаточно хорошо, чтобы не привлекать внимания. Его лицо было другой проблемой — слишком узнаваемым, слишком часто мелькавшим на экранах по всему Капитолию — но он надеялся, что форменная одежда и уверенная манера поведения отвлекут внимание от черт лица.

Люди видят то, что ожидают увидеть, напомнил он себе. Они ожидают увидеть скучного чиновника из Департамента логистики, и именно это они увидят.

Пит собрал всё, что могло пригодиться — оба пропуска, деньги из кошелька Воссена, нож, который он нашёл на кухне, документы из портфеля, которые могли сойти за накладные на поставки — и вышел из квартиры, аккуратно закрыв за собой дверь.

Снаружи была ночь, и до рассвета оставалось ещё несколько часов — достаточно, чтобы добраться до внешнего периметра и найти место для наблюдения, чтобы изучить процедуру проверки на контрольных пунктах, прежде чем пытаться пройти через них.

Где-то в глубине правительственного квартала, за двумя периметрами охраны, за сканерами и патрулями, ждал полковник Дариус Хейл — человек с пропуском, который открывал двери к генералу Крейгу.

Пит двинулся в ночь, оставляя за спиной квартиру с мёртвым телом и приближаясь к следующему этапу своей миссии.

* * *

Больше глав и интересных историй на https://boosty.to/stonegriffin. Графика обновлений на этом ресурсе это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, и выложена полностью : )

Прежде чем покинуть квартиру Воссена, Пит сделал ещё кое-что — он заставил мёртвого человека дополнительно позаботиться о своём алиби.

Компьютер в кабинете был защищён паролем, но телефон Воссена — тот самый, который лежал на столе рядом с недоеденным ужином — разблокировался отпечатком пальца, а палец, к счастью, не обязан был принадлежать живому человеку. Пит поднёс большой палец Воссена к сканеру, экран послушно загорелся, и он получил доступ ко всей переписке, контактам и календарю начальника отдела логистики.

В списке контактов нашёлся некто «Директор Сильва» с пометкой «непосредственный руководитель», и Пит, изучив историю их переписки, понял, что общались они преимущественно короткими формальными сообщениями — уведомления о встречах, подтверждения получения документов, изредка вопросы по текущим задачам. Идеальный формат для того, что он задумал.

Он набрал сообщение, стараясь имитировать стиль Воссена — сухой, официальный, с минимумом лишних слов:

«Директор, вынужден сообщить, что заболел — судя по симптомам, респираторная вирусная инфекция. Все срочные вопросы по поставкам может решить мой помощник Элиас, его я также предупредил. Прошу прощения за неудобства. Г. Воссен.»

Он перечитал сообщение, проверяя, нет ли в нём чего-то, что могло бы вызвать подозрения, и нажал «отправить». Через пару минут пришёл ответ от Сильвы: «Выздоравливайте. Держите в курсе.» Ни вопросов, ни сомнений — просто рутинная реакция на рутинное сообщение от подчинённого, который заболел в неудачное время.

Три-четыре дня. Этого должно было хватить.

Пит вспомнил о Маркусе Тиллмане и понял, что совершил ошибку — он убил его, не подумав о прикрытии, и теперь отсутствие клерка на рабочем месте могло вызвать вопросы уже завтра утром. Но потом он вспомнил кое-что из их разговора: Маркус упоминал, что часто работает допоздна, что его личная жизнь практически не существует, что он проводит вечера в баре в одиночестве. Такие люди могли исчезнуть на день-два, и коллеги списали бы это на запой или личные проблемы — не то, чтобы кто-то сильно интересовался жизнью незаметного клерка из отдела логистики.

Конечно, рано или поздно его хватятся, но «рано или поздно» — это не «завтра утром», и Пит рассчитывал закончить свою миссию раньше, чем тело найдут.

Он положил телефон Воссена обратно на стол — выключенным, чтобы никто не мог отследить его местоположение или попытаться связаться — и вышел из квартиры.

* * *

Внешний периметр правительственного квартала начинался в трёх километрах к западу от жилого комплекса, где жил Воссен, и Пит добрался туда пешком, избегая главных улиц и используя переулки и дворы, которые стали его вторым домом за эти дни в Капитолии.

Он нашёл наблюдательную позицию на крыше старого офисного здания, которое стояло достаточно близко к контрольному пункту, чтобы видеть, как происходит проверка, но достаточно далеко, чтобы не привлекать внимания патрулей. Там он провёл остаток ночи и всё утро, изучая процедуру, которую ему предстояло пройти.

Контрольный пункт представлял собой небольшое строение, похожее на будку охраны на въезде в закрытый посёлок, только значительно более укреплённое: бетонные стены, бронированное стекло, турникеты с металлодетекторами, и — что было особенно важно — два охранника внутри и два снаружи, которые сменялись каждые шесть часов, как и говорил Маркус.

Процедура проверки была стандартной: подходящий предъявлял пропуск охраннику снаружи, тот сканировал его ручным устройством, проверял фотографию, задавал несколько вопросов — цель визита, к кому, на какое время — и, если всё совпадало, пропускал внутрь будки, где второй охранник проводил более тщательную проверку: металлодетектор, досмотр сумок, иногда — сканирование сетчатки глаза.

Последний пункт был проблемой. Пит не знал, в каких случаях охранники требовали сканирование сетчатки, а в каких обходились без него, но он заметил закономерность: тех, кто приходил регулярно — судя по тому, как охранники кивали им и обменивались короткими приветствиями — пропускали быстрее и с меньшим количеством проверок. Незнакомцев или тех, кто приходил редко, проверяли тщательнее.

Это означало, что ему нужна была история, причина, почему незнакомый человек с пропуском низкого уровня пришёл на контрольный пункт в неурочное время.

Он думал об этом несколько часов, перебирая варианты, отбрасывая неубедительные, пока не остановился на единственном, который имел шансы сработать: он будет курьером.

Не обычным курьером с улицы, а внутренним курьером Департамента, который доставляет срочные документы из отдела логистики — те самые накладные и акты сверки, которые Воссен возил сюда каждый вторник. Курьеры были людьми незаметными, незапоминающимися, их работа заключалась в том, чтобы передать бумаги и уйти, и охранники относились к ним соответственно — проверяли документы, но не вглядывались в лица, пропускали, но не запоминали.

Среди бумаг в портфеле Воссена были настоящие накладные на поставки — датированные прошлым месяцем, но это было легко исправить с помощью ручки и небольшой корректировки. Пит потратил час, аккуратно меняя даты и номера документов, создавая видимость срочной поставки, которую нужно было согласовать с охраной внешнего периметра.

К полудню у него был план, были документы, была одежда, которая позволяла сойти за чиновника среднего звена, и был пропуск Маркуса Тиллмана, который — он надеялся — был достаточно похож на него в гриме, чтобы позволить ему пройти беглую проверку.

Оставалось только проверить этот план на практике.

* * *

Пит подошёл к контрольному пункту в два часа дня, выбрав время, когда поток посетителей был достаточно плотным, чтобы охранники были заняты, но не настолько, чтобы создалась очередь, которая привлекла бы дополнительное внимание.

Он шёл уверенной, но не торопливой походкой человека, который делает свою работу и не ожидает никаких проблем, и в его руках была папка с документами, которую он держал так, чтобы она была видна издалека — универсальный символ «я здесь по делу, а не для развлечения».

Охранник снаружи — молодой парень с скучающим выражением лица, которое появляется у людей, проведших несколько часов на ногах, не будучи свидетелем каких-либо значимых событий — посмотрел на него без особого интереса.

— Пропуск, — сказал он, протягивая руку.

Пит достал карточку Маркуса и подал её, одновременно начиная говорить — это был старый трюк, который работал практически везде: люди, занятые разговором, меньше внимания уделяют визуальной информации.

— Срочная доставка из отдела логистики, — сказал он тоном человека, которого оторвали от более важных дел. — Накладные на поставку медикаментов для казарм охраны, нужна подпись ответственного лица. Воссен заболел, прислал меня вместо себя, сказал, что это не терпит отлагательств.

Охранник сканировал пропуск, глядя на экран своего устройства, и Пит видел, как его глаза скользнули по фотографии — быстро, без задержки, просто проверяя, что человек на снимке примерно соответствует человеку перед ним.

— Маркус Тиллман, — прочитал охранник. — Отдел логистики внешнего периметра. Допуск «Административный».

— Всё верно, — Пит кивнул. — Мне нужно в здание охраны, передать документы капитану дежурной смены. Это должно занять пять-десять минут максимум.

Охранник нахмурился:

— Ваш допуск не даёт права прохода на территорию периметра. Только в административные здания Департамента.

Это был самый деликатный момент плана, и Пит был готов к нему.

— Я знаю, — сказал он, позволяя раздражению просочиться в голос, но не слишком много, ровно столько, сколько показал бы обычный клерк, столкнувшийся с бюрократическим препятствием. — Но Воссен сказал, что капитан Риггс ждёт эти документы сегодня, и, если их не доставить, поставка медикаментов задержится, а если поставка задержится, кто будет объяснять генералу Крейгу, почему его люди остались без необходимых препаратов? Вы? Я? Воссен, который лежит с температурой тридцать девять?

Он произнёс имя генерала Крейга намеренно, наблюдая за реакцией охранника, и увидел именно то, что ожидал — лёгкую тень беспокойства, мелькнувшую в глазах молодого человека при упоминании командира Преторианской гвардии.

— Подождите здесь, — сказал охранник и отошёл к будке, чтобы переговорить с коллегой внутри.

Пит ждал, сохраняя выражение усталого терпения на лице, пока его разум просчитывал варианты: если откажут — отступить, не привлекая внимания, найти другой способ; если согласятся — пройти внутрь, найти полковника Хейла, получить информацию, получить пропуск более высокого уровня.

Охранник вернулся через минуту:

— Капитан Риггс подтвердил, что ждёт документы от Воссена. Я выпишу вам временный пропуск на один час, не больше, на случай если придется объяснять детали. Здание охраны — второе слева после входа, не сворачивайте с главной дорожки, не заходите в другие строения. Все ясно?

— Абсолютно, — Пит взял временный пропуск — пластиковую карточку жёлтого цвета с надписью «ПОСЕТИТЕЛЬ» и сегодняшней датой — и прошёл через турникет, чувствуя, как металлодетектор пискнул при проходе.

Охранник внутри будки посмотрел на него:

— Что-то металлическое?

— Ручка, — Пит показал металлическую ручку, которую вытащил из кармана. — И пряжка ремня.

Охранник кивнул, потеряв интерес, и Пит прошёл дальше, на территорию внешнего периметра правительственного квартала, куда несколько дней назад он даже не мечтал попасть.

* * *

Внешний периметр был совсем не тем, что Пит ожидал увидеть.

Он представлял себе военный лагерь — казармы, плацы, караульные вышки, колючую проволоку — но вместо этого обнаружил нечто больше похожее на маленький городок внутри города: аккуратные двухэтажные здания, зелёные лужайки между ними, даже небольшой парк с фонтаном в центре. Если бы не миротворцы в форме, которые встречались на каждом шагу, и не камеры наблюдения на каждом углу, можно было бы подумать, что это корпоративный кампус какой-нибудь крупной компании.

Здание охраны — то самое, «второе слева после входа» — было немного больше остальных, с флагом Панема над входом и двумя охранниками у дверей, которые проверили его временный пропуск и пропустили внутрь без лишних вопросов.

Внутри было прохладно, тихо и пахло казённой мебелью и дезинфекцией. Пит нашёл капитана Риггса в кабинете на втором этаже — грузного мужчину лет сорока пяти, который сидел за столом, заваленным бумагами, и выглядел так, будто не спал минимум сутки.

— Наконец-то, — сказал Риггс, когда Пит вошёл. — Я жду эти накладные с утра, но помощник Воссена — Элиас, кажется — сказал, что у них какая-то инспекция. Где сам Воссен?

— Заболел, — Пит положил папку на стол. — Вирус какой-то. Прислал меня с документами.

— Вечно у него что-то, — Риггс открыл папку и начал листать документы. — Как вас зовут?

— Тиллман. Маркус Тиллман.

— Не помню вас. Давно в отделе?

— Полтора года, — Пит назвал цифру наугад, надеясь, что она звучит правдоподобно. — В основном работаю с внутренней документацией, на периметр выезжаю редко.

Риггс хмыкнул, не отрываясь от бумаг:

— Это всё?

— Всё. Нужна ваша подпись на третьей странице, там, где акт сверки.

Капитан подписал, не читая — рутина, бюрократия, бумажки, которые нужно было подмахнуть, чтобы система продолжала работать — и вернул папку Питу.

— Что-нибудь ещё?

Пит помедлил, словно вспоминая что-то:

— Воссен просил передать полковнику Хейлу обновлённый график поставок на следующий квартал. Сказал, что это срочно, что-то связано с изменениями в протоколах безопасности.

Риггс поморщился:

— Хейл сейчас на совещании в западном крыле, вернётся не раньше шести. Можете оставить документы мне, я передам.

— Воссен сказал — лично в руки, — Пит покачал головой с видом человека, который просто выполняет указания начальства. — Вы же знаете, какой он с этим.

— Знаю, — Риггс вздохнул. — Педант чёртов. Ладно, подождите в холле на первом этаже, я сообщу вам, когда полковник вернётся. Только не шляйтесь по территории, а то у нас тут параноики на каждом шагу.

— Понял, но мне нужно будет продлить пропуск, можете сообщить вашим подчиненным, пожалуйста? — получив подтверждение, Пит кивнул в ответ и вышел из кабинета, унося с собой подписанные документы и — что было гораздо важнее — информацию о том, что полковник Хейл вернётся к шести вечера.

* * *

Ждать в холле было скучно, но полезно.

За два часа, которые Пит провёл на неудобном пластиковом стуле, притворяясь, что читает какой-то журнал о достижениях сельского хозяйства Капитолия, он узнал больше о внутренней жизни внешнего периметра, чем мог бы получить из любого допроса.

Он наблюдал за людьми, которые входили и выходили: офицеры в форме, техники в комбинезонах, курьеры вроде него самого, изредка — кто-то в штатском, с выправкой, которая выдавала военное прошлое даже под гражданской одеждой. Он слушал обрывки разговоров: жалобы на начальство, сплетни о коллегах, обсуждение последних новостей — оказалось, что в Капитолии всё ещё говорили о разрушении арены и побеге трибутов, хотя официальная версия событий уже успела претерпеть несколько изменений.

— Слышал, этот Мелларк был агентом повстанцев с самого начала? — говорил один охранник другому, проходя мимо. — Говорят, его внедрили специально, чтобы он выиграл Игры и потом устроил диверсию.

— Чушь, — отвечал второй. — Он просто псих. Видел запись, как он карьеров порезал? За двадцать секунд троих. Никакой повстанец так не умеет, это... это что-то другое.

Пит слушал и мысленно улыбался. Они боялись его, и это было хорошо. Страх — это оружие, которое работает, даже когда тебя нет рядом.

В шесть часов вечера — почти минута в минуту, как и говорил Риггс — в холле появился полковник Дариус Хейл.

Пит узнал его сразу, хотя никогда не видел раньше: что-то в осанке, в манере двигаться, в том, как другие офицеры расступались перед ним, выдавало человека, привыкшего командовать. Хейл был высоким, подтянутым, с седеющими волосами, стриженными по-военному коротко, и лицом, которое, вероятно, было привлекательным лет двадцать назад, но теперь несло на себе следы слишком многих лет на службе — морщины вокруг глаз, жёсткие складки у рта, взгляд человека, который видел достаточно, чтобы больше ничему не удивляться.

Пит встал, когда Хейл проходил мимо:

— Полковник Хейл?

Хейл остановился, смерил его взглядом:

— Да?

— Маркус Тиллман, отдел логистики. Геральд Воссен просил передать вам лично обновлённый график поставок на следующий квартал. Он заболел и не смог приехать сам.

Хейл нахмурился:

— Воссен обычно присылает такие вещи по внутренней почте. Зачем курьер?

— Он сказал, что это срочно и конфиденциально, — Пит понизил голос, создавая иллюзию секретности. — Что-то связанное с изменениями в протоколах безопасности после... после событий на арене. Сказал, что вы поймёте.

Это была чистая импровизация, построенная на предположении, что после побега трибутов и атаки на арену любые изменения в протоколах безопасности будут восприняты как важные и срочные. И, судя по тому, как лицо Хейла стало серьёзнее, предположение было верным.

— Идёмте в мой кабинет, — сказал полковник. — Здесь не место для таких разговоров.

Пит последовал за ним, чувствуя, как сердце бьётся чуть быстрее обычного — не от страха, а от предвкушения. Он был внутри периметра, он шёл рядом с человеком, который имел доступ к внутренним уровням безопасности, он был на шаг ближе к своей цели.

И полковник Хейл даже не подозревал, что идёт навстречу своей смерти.

* * *

Кабинет Хейла располагался на третьем этаже здания охраны — угловая комната с двумя окнами, из которых открывался вид на территорию периметра и — вдалеке, за вторым рядом заграждений — на белые стены президентской резиденции.

Хейл закрыл дверь за ними и указал на стул перед своим столом:

— Садитесь. Давайте посмотрим, что там у Воссена.

Пит сел, положив папку с документами на колени, и подождал, пока полковник обойдёт стол и займёт своё место — теперь между ними было полтора метра полированного дерева, но это не имело значения при его навыках.

— Прежде чем мы начнём, — сказал он, — я хотел бы кое-что уточнить. Вы ведь напрямую подчиняетесь генералу Крейгу, верно?

Хейл, который уже протянул руку за папкой, замер:

— Откуда вы...? — он не закончил вопрос, потому что в его глазах появилось понимание — медленное, ужасающее понимание того, что человек перед ним не тот, за кого себя выдаёт.

Его рука дёрнулась к кобуре на поясе, но Пит был быстрее.

Он перемахнул через стол одним плавным движением, которое было бы уместнее в балете, чем в боевой ситуации, и его локоть врезался в челюсть Хейла прежде, чем тот успел коснуться оружия. Полковник опрокинулся вместе со стулом, и Пит приземлился на него, прижимая к полу, одной рукой фиксируя его горло, другой — выдёргивая пистолет из кобуры.

— Тихо, — сказал он, и его голос был спокойным, почти дружелюбным. — Один звук — и я убью тебя раньше, чем кто-нибудь успеет войти в эту дверь. Кивни, если понял.

Хейл кивнул — с трудом, потому что хватка на его горле была достаточно сильной, чтобы ограничивать движения, но недостаточной, чтобы перекрыть дыхание полностью.

— Умный человек, — Пит ослабил хватку ровно настолько, чтобы Хейл мог говорить. — А теперь — мы побеседуем, и от того, насколько полезными будут твои ответы, зависит, как именно закончится эта беседа.

* * *

Допрос занял около часа, и за этот час Пит узнал больше, чем за все предыдущие дни вместе взятые.

Хейл оказался не просто полезным источником информации — он был кладезем деталей, о существовании которых Пит даже не подозревал. Может быть, дело было в том, что полковник провёл достаточно лет на службе, чтобы понимать, когда сопротивление бесполезно, или в том, что он надеялся сохранить жизнь, будучи максимально полезным, — так или иначе, он говорил, и говорил много.

Внутренний периметр, как выяснилось, был не просто ещё одной линией обороны — это была отдельная крепость внутри крепости, со своими системами энергоснабжения, водоснабжения и связи, способная функционировать автономно в случае осады или атаки. Три контрольных пункта — северный, южный и восточный — были оснащены не только сканерами лица и сетчатки, но и анализаторами походки, которые сравнивали манеру движения входящего с записями в базе данных.

— Даже если вы каким-то образом пройдёте сканирование лица и сетчатки, — говорил Хейл, и его голос был хриплым от давления на горло, — анализатор походки вас выдаст. Каждый человек ходит уникально, это невозможно подделать.

— Допустим, — сказал Пит. — Но ты проходишь через эти контрольные пункты каждый день. Как?

— Мой биометрический профиль в системе. Лицо, сетчатка, походка — всё записано, всё сверяется автоматически.

— И, если я войду с твоим пропуском, но со своим лицом?

— Мгновенная тревога. Весь комплекс блокируется за тридцать секунд, выйти невозможно.

Пит задумался, обрабатывая информацию. Система была более сложной, чем он предполагал, и простой кражи пропуска было недостаточно — ему нужен был способ обойти биометрию, а таких способов, насколько он понимал, не существовало.

— Есть ли другой путь внутрь? — спросил он. — Технические туннели, вентиляция, служебные проходы?

Хейл помедлил — слишком долго, чтобы это была простая попытка вспомнить, — и Пит усилил давление на горло.

— Не заставляй меня спрашивать дважды.

— Есть, — выдохнул Хейл. — Старые туннели, ещё со времён постройки резиденции. Их использовали для прокладки коммуникаций, потом забросили, когда построили новую инфраструктуру. Официально они заблокированы, но... но я слышал, что некоторые из них всё ещё проходимы.

— Где вход?

— В подвале западного крыла внешнего периметра. Но там решётка с электронным замком, и код меняется каждую неделю.

— Какой код сейчас?

Хейл назвал последовательность цифр, и Пит заставил его повторить её трижды, чтобы убедиться, что запомнил правильно.

— Куда ведут туннели?

— В подвал западного крыла резиденции. Там... там проходят совещания Крейга каждое утро. Конференц-зал на третьем этаже, но из подвала можно подняться по служебной лестнице.

Пит смотрел на полковника, оценивая — лжёт или говорит правду? Хейл был профессионалом, человеком, который провёл двадцать лет в силовых структурах, и он вполне мог давать ложную информацию, чтобы заманить его в ловушку.

Но что-то в его глазах — отчаяние, может быть, или просто усталость от жизни, в которой каждый день нужно было выбирать между плохими вариантами — говорило о том, что он не лжёт. Он просто хотел выжить, как и все.

— Последний вопрос, — сказал Пит. — Где Сноу?

Хейл моргнул:

— Что?

— Президент Сноу. Где он физически находится прямо сейчас?

— Я.… я не знаю. Крейг знает, только Крейг. Даже я не имею доступа к информации о местонахождении президента.

Это было правдоподобно — даже в системе, построенной на паранойе, существовали уровни секретности, и местонахождение главы государства было, очевидно, самым высоким из них.

— Хорошо, — сказал Пит. — Ты был полезен.

Он видел, как в глазах Хейла мелькнула надежда — крошечная, отчаянная искра, которая появляется у людей, когда они думают, что самое страшное позади.

— У тебя есть семья, — продолжил Пит, и это был не вопрос. — Жена, двое детей. Они живут в пригороде.

Хейл побледнел:

— Пожалуйста... они ни при чём, они не знают ничего о моей работе, они...

— Я знаю, — Пит сказал мягко. — Я не трогаю семьи. Но мне нужно, чтобы тебя не хватились ближайшие несколько дней. Ты сейчас позвонишь своему заместителю и скажешь, что уезжаешь к семье на несколько дней — семейные обстоятельства, срочные, не терпящие отлагательств. Потом ты позвонишь жене и скажешь ей то же самое, но с поправкой — что вечеру завтрашнего дня ты будешь дома.

— Но...

— Это не просьба, — Пит достал телефон Хейла из его кармана и положил рядом. — Звони. Сейчас. Иначе я могу поменять свои приоритеты, и забыть о принципах.

Хейл смотрел на него несколько секунд, и Пит видел, как в его глазах борются разные эмоции — страх, надежда, понимание того, что происходит на самом деле.

— Если я позвоню... ты меня отпустишь?

Пит не ответил, и его молчание было ответом само по себе.

Хейл закрыл глаза на мгновение, потом открыл и взял телефон. Его рука дрожала, когда он набирал номер.

— Майор Стоун? Это Хейл. Слушай, у меня тут семейная ситуация, мне нужно уехать на несколько дней... да, срочно... нет, ничего серьёзного, просто... просто нужно быть там. Ты за главного, пока меня нет... да... да, спасибо.

Он отключился и посмотрел на Пита:

— Теперь жене?

Пит кивнул, и Хейл набрал второй номер, и его голос стал мягче, теплее, голосом человека, который разговаривает с кем-то, кого любит:

— Привет, дорогая... да, я знаю, что поздно... слушай, я выезжаю к вам завтра днем, буду к вечеру... нет, всё в порядке, просто соскучился... да, обещаю... люблю тебя тоже.

Он отключился, и его рука с телефоном упала на пол рядом с ним.

— Готово, — сказал он, и в его голосе было что-то похожее на смирение. — Теперь ты...

Он не закончил фразу, потому что руки Пита уже двигались — быстро, точно, с тем автоматизмом, который не требовал мысли.

Хруст был коротким, почти деликатным, и полковник Дариус Хейл, командир охраны внешнего периметра, двадцать лет службы, жена и двое детей в пригороде, — перестал существовать.

Пит встал, отряхнул одежду и забрал пропуск Хейла — пластиковую карточку с голографической печатью и надписью «Периметр-1».

Он не позволил себе думать о женщине, которая завтра будет ждать мужа, который никогда не приедет. О детях, которые потеряли отца. О том, что делает со своей душой — если у него вообще была душа — каждый раз, когда убивает человека, который просто выполнял свою работу.

Эти мысли были роскошью, которую он не мог себе позволить.

Он убрал тело в шкаф в углу кабинета — там было достаточно места, и никто не полезет туда до утра — и вышел, аккуратно закрыв дверь за собой.

У него был пропуск «Периметр-1», у него был код от туннелей, у него была информация о расположении западного крыла и о совещаниях Крейга.

Оставалось только воспользоваться этим.

* * *

Больше глав и интересных историй на https://boosty.to/stonegriffin. Графика обновлений на этом ресурсе это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, и выложена полностью : )

Прежде чем покинуть кабинет Хейла, Пит заметил в углу то, что не мог проигнорировать — массивный оружейный сейф, встроенный в стену и замаскированный под книжный шкаф.

Он подошёл ближе, изучая замок — электронный, с цифровой панелью и сканером отпечатка пальца. Обычно такие системы требовали живого пальца с правильной температурой и пульсом, но Хейл был мёртв всего пару минут, его тело ещё не успело остыть, и Пит решил попробовать.

Вытащив тело полковника из шкафа, он приложил его большой палец к сканеру и набрал код — тот же самый, который Хейл назвал для решётки в туннелях, исходя из предположения, что люди склонны использовать одинаковые или похожие комбинации для разных замков.

Предположение оказалось верным — сейф щёлкнул и открылся, являя своё содержимое.

Внутри было именно то, что можно ожидать от личного арсенала полковника охраны: три автоматические винтовки, аккуратно закреплённые на стойках; несколько коробок с патронами разного калибра; боевой нож в кожаных ножнах; пара светошумовых гранат; бронежилет — компактный, лёгкий, из тех, что носят под одеждой.

Но всё это отошло на второй план, когда взгляд Пита упал на верхнюю полку, где в специальных держателях покоились два пистолета.

Он замер, и что-то внутри него — та часть, которая была Джоном Уиком, та часть, которая помнила вещи, которых Пит Мелларк никогда не знал — эта часть узнала их мгновенно, как узнают лицо старого друга после долгой разлуки.

Snowman Mark IV.

Он прочитал гравировку на затворе и на мгновение замер, потому что что-то в этих пистолетах — в их форме, в их весе, в том, как они лежали в руке — было до боли знакомым. Не просто знакомым, а родным, словно он держал их много раз, словно они были частью его самого.

Два идентичных пистолета, чёрные, с характерным угловатым профилем и удлинёнными магазинами, которые выступали из рукояток как обещание подавляющей огневой мощи. Он взял один из них, и его рука легла на рукоять так естественно, словно пистолет был продолжением его собственного тела, словно они были созданы друг для друга.

Девять миллиметров, тридцать патронов в магазине, система газоотвода, которая компенсировала отдачу почти до нуля — он знал эти характеристики, не понимая, откуда, знал, как знают таблицу умножения или собственное имя. Это была вершина оружейного искусства, штучная работа мастеров, которые понимали разницу между оружием, которое просто стреляет, и оружием, которое становится частью стрелка.

Он поднял пистолет, прицелился в стену — идеальный баланс, идеальный вес, прицельные приспособления, которые будто сами находили цель. И в этот момент в его памяти всплыло название — TTI PitViper — название, которого он никогда не слышал, но которое знал так же твёрдо, как собственное имя. Эти Snowman были почти идентичны тем пистолетам — та же эргономика, тот же баланс, та же смертоносная элегантность, словно кто-то в оружейном департаменте Капитолия скопировал чертежи из другого мира, из другой жизни.

«Вайпер», — подумал он. Он будет звать их Вайперами, как тех змей, которые убивают быстро, тихо и без предупреждения, и как те пистолеты из памяти, которая не принадлежала Питу Мелларку.

Он поднял пистолет, прицелился в стену — идеальный баланс, идеальный вес, прицел будто сами находили цель. Нажал на спуск вхолостую — мягкий, точный ход, без рывка, без сопротивления, просто плавное движение, которое в реальной ситуации отправило бы пулю именно туда, куда он хотел.

Если бы он был чуть более чувствительным человеком, он бы, наверное, прослезился.

Но он не был чувствительным человеком — не сейчас, не после всего, что произошло — так что он просто позволил себе несколько секунд молчаливого восхищения, прежде чем вернуться к практическим вопросам.

В сейфе нашлись и запасные магазины — шесть штук, по три на каждый пистолет, все полные, все готовые к использованию. Двести десять патронов в общей сложности, плюс шестьдесят в пистолетах — достаточно, чтобы начать небольшую войну. Там же лежали два глушителя в отдельном футляре, и Пит неторопливо, почти ритуально прикрутил их к стволам — теперь Вайперы были не просто смертоносными, но и тихими, что в ближайшие часы могло оказаться важнее всего остального.

Пит надел бронежилет под рубашку — он был тонким и почти незаметным под одеждой — закрепил кобуры на бёдрах, вложил в них пистолеты и распределил запасные магазины по карманам. Нож занял место на поясе, за спиной, где его можно было выхватить одним движением.

Он посмотрел на себя в отражении стеклянной дверцы сейфа: человек в мятом сером костюме, с двумя пистолетами на бёдрах, скрытые полами одеяния и глазами, в которых не было ничего, кроме холодной решимости.

Он снова убрал тело Хейла в шкаф, закрыл сейф, стёр отпечатки с поверхностей, которых касался, и направился к двери.

В приёмной за столом сидела секретарь — женщина средних лет с усталым лицом и причёской, которая вышла из моды лет десять назад. Она подняла голову, когда Пит вышел из кабинета.

— Полковник просил передать, что его не беспокоить ближайшие три часа, — сказал Пит тоном человека, который просто выполняет поручение. — Срочные документы, требуют полной концентрации.

Секретарь кивнула, даже не задумавшись:

— Конечно. Что-нибудь ещё?

— Нет, спасибо. Хорошего вечера.

Он вышел из приёмной, оставляя за спиной женщину, которая понятия не имела, что её начальник лежит мёртвым в шкафу в трёх метрах от её рабочего стола, и что ближайшие три часа — это всё время, которое у Пита было, прежде чем кто-нибудь начнёт задавать вопросы.

* * *

Западное крыло внешнего периметра оказалось административным зданием, которое в этот поздний час было почти пустым — несколько дежурных офицеров на первом этаже, уборщик в коридоре, охранник у входа, который проверил временный пропуск Пита и пропустил его без вопросов.

Подвал находился в конце длинного коридора, за дверью с табличкой «ТЕХНИЧЕСКИЕ ПОМЕЩЕНИЯ — ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА», и эта дверь тоже открылась по временному пропуску, что было удачей, на которую Пит не рассчитывал — хотя, быть может, при продлении пропуска, учитывая, что он ожидал полковника, ему дали расширенный доступ.

Внутри было темно, пыльно и пахло старым бетоном и машинным маслом. Он включил фонарик и осмотрелся: котельная, какие-то трубы, электрические щитки, ящики с инструментами — обычный хаос технического подвала, который никто не убирал и не организовывал годами.

Решётка, о которой говорил Хейл, нашлась в дальнем углу, за грудой старых ящиков, которые Пит отодвинул в сторону. Она была ржавой, покрытой пылью, и выглядела так, будто её не открывали десятилетиями — но электронный замок на ней был новым, с красным огоньком индикатора, который говорил о том, что система активна и работает.

Пит набрал код, который назвал Хейл, и замок щёлкнул, а красный огонёк сменился зелёным. Решётка со скрипом отворилась, открывая тёмный провал туннеля, который уходил куда-то в глубину под землёй.

Он постоял несколько секунд на пороге, вглядываясь в темноту, которая пахла сыростью, плесенью и чем-то ещё — чем-то старым, забытым, похороненным под слоями времени и бетона.

Потом он шагнул внутрь, и решётка закрылась за ним с тихим щелчком, отрезая его от внешнего мира.

* * *

Туннель был узким, низким и явно не предназначенным для того, чтобы по нему ходили люди — скорее для прокладки кабелей и труб, которые тянулись вдоль стен и потолка, оставляя лишь узкий проход посередине. Пит двигался согнувшись, стараясь не задевать головой потолок и не спотыкаться о трубы под ногами, и его фонарик освещал лишь несколько метров впереди, за которыми начиналась непроглядная темнота.

Он шёл около двадцати минут, поворачивая на развилках согласно указаниям Хейла — налево, прямо, направо, снова прямо — пока туннель не начал подниматься вверх, и впереди не показался слабый свет, пробивающийся сквозь щели в какой-то преграде.

Это была ещё одна решётка — такая же ржавая, как первая, но без электронного замка, просто с обычным засовом, который поддался после пары минут работы ножом.

Пит осторожно приоткрыл решётку и выглянул наружу.

Он оказался в подвале — это было очевидно по бетонным стенам, трубам на потолке и отсутствию окон — но этот подвал был совсем другим, чем тот, который он покинул. Здесь было чисто, светло, и воздух пах не машинным маслом, а чем-то свежим, почти цветочным, словно где-то рядом работала система кондиционирования с ароматизаторами.

Он был внутри президентской резиденции.

Пит выбрался из туннеля, закрыл за собой решётку и огляделся. Подвал был большим, разделённым на несколько секций: склад какого-то оборудования, прачечная с промышленными машинами, кухня — судя по запаху готовящейся еды, который доносился из-за одной из дверей.

Служебная лестница находилась в дальнем конце, как и говорил Хейл, и Пит двинулся к ней, стараясь держаться теней и избегать открытых пространств.

Он почти дошёл до лестницы, когда дверь кухни открылась и оттуда вышел человек в белом халате — повар или помощник повара, судя по колпаку на голове и фартуку, забрызганному чем-то красным, что, вероятно, было томатным соусом, а не кровью.

Повар увидел Пита и замер, его рот открылся, готовый задать вопрос или закричать, и Пит понял, что у него есть доля секунды, чтобы принять решение.

Вайпер вышел из кобуры так плавно, словно был частью его руки — одно текучее движение, которое началось в плече, прошло через локоть, запястье, пальцы, и закончилось негромким хлопком глушителя, который отбросил повара назад, в дверной проём кухни.

Время словно замедлилось — Пит видел, как расширяются глаза жертвы, как на белом халате расплывается красное пятно, как ноги подкашиваются, — и он уже двигался, подхватывая тело прежде, чем оно успело упасть и загреметь кастрюлями, которые стояли рядом, затаскивая его внутрь кухни, укладывая за большим холодильником, где его не сразу заметят.

Контрольный выстрел в голову — быстрый, автоматический, как точка в конце предложения — и он двинулся дальше, оставляя за собой первый труп внутри резиденции.

* * *

Служебная лестница вела вверх, мимо первого этажа, мимо второго, и на каждой площадке Пит останавливался, прислушиваясь к звукам за дверями, прежде чем продолжить подъём.

На третьем этаже он остановился на минуту дольше обычного, потому что за дверью слышались голоса — несколько человек, может быть трое или четверо, которые о чём-то разговаривали, и их голоса были приглушёнными, неразборчивыми, но интонации говорили о том, что это не светская беседа, а что-то более серьёзное.

Совещание Крейга, подумал Пит, хотя было уже позднее восьми утра — время, которое называл Хейл. Либо совещание затянулось, либо это было другое собрание, но в любом случае за этой дверью находились люди, которые могли дать ему информацию о местонахождении Сноу.

Или убить его, если он допустит ошибку.

Пит проверил оба пистолета — магазины полные, патроны в патронниках, глушители надёжно закреплены — и толкнул дверь.

* * *

Конференц-зал был большим — длинный стол посередине, стулья вокруг, экраны на стенах, на которых мелькали какие-то графики и карты. За столом сидели пятеро: четверо в военной форме с различными знаками отличия, и один — во главе стола — в форме генерала с множеством орденов и медалей на груди.

Антониус Крейг.

Пит узнал его не по форме, не по орденам, а по тому, как он сидел — с той особой уверенностью человека, который привык командовать и не сомневается в своём праве делать это. У него было лицо старого солдата — жёсткое, обветренное, с глубокими морщинами и глазами, которые видели слишком много, чтобы чему-то удивляться.

Эти глаза сейчас смотрели на Пита, и в них не было страха — только холодная оценка, как у хищника, который столкнулся с другим хищником и решает, стоит ли драться или лучше отступить.

— Мелларк, — сказал Крейг, и его голос был спокойным, почти приветливым. — Я ожидал, что ты придёшь. Хотя, признаюсь, не думал, что так быстро.

Четверо офицеров за столом вскочили, хватаясь за оружие, и мир вокруг Пита замедлился — он видел каждое движение, каждый вдох, каждое сокращение мышц, словно кто-то замедлил плёнку, позволяя ему действовать между ударами чужих сердец.

Первый Вайпер в правой руке поднялся как продолжение мысли — два выстрела, и ближайший офицер опрокинулся назад, его кресло с грохотом ударилось о стену, а рука так и не дотянулась до кобуры. Левый пистолет присоединился к танцу смерти — ещё два хлопка, почти неслышных за звуком падающей мебели, и второй офицер рухнул на стол, его лицо впечаталось в разложенные документы, разбрызгивая кровь по графикам военных операций.

Пит уже двигался — не ходьба, не бег, а что-то среднее, текучее, как вода, обтекающая препятствия. Третий офицер успел выхватить пистолет, успел даже поднять его, но Пит скользнул влево, уходя с линии огня так, словно знал заранее, куда полетит пуля, и его ответ был безжалостно точным: два в грудь — офицер дёрнулся, выронил оружие — один в голову — и тело сложилось, как марионетка с обрезанными нитями.

Четвёртый побежал — инстинкт, паника, отчаянная попытка выжить — к двери в дальнем конце зала, и Пит позволил ему сделать три шага, четыре, почти пять, прежде чем пуля нашла его затылок с хирургической точностью, и он упал, скользя по полированному полу, оставляя за собой тёмный след.

Тишина.

Запах пороха и крови.

Пять секунд от начала до конца.

Крейг не двинулся с места. Он сидел во главе стола, его руки лежали на подлокотниках кресла, и он смотрел на Пита с выражением, которое было почти уважительным.

— Впечатляет, — сказал он. — Четверо моих лучших офицеров за пять секунд. Я слышал о тебе, Мелларк, слышал истории о том, что ты сделал на арене и потом, в городе. Но истории не передают... масштаб проблемы.

Пит заметил, что Крейг не потянулся к оружию, хотя кобура на его поясе была расстёгнута и пистолет был в пределах досягаемости. Это было странно — либо генерал был уверен, что сможет договориться, либо ему было всё равно, выживет он или нет.

— Где Сноу? — спросил Пит, направляя оба пистолета на генерала.

Крейг не ответил сразу. Вместо этого он медленно, демонстративно поднял руки и положил их на стол, показывая, что не собирается сопротивляться. Потом он закашлялся — глубоко, надрывно, с тем мокрым звуком, который говорит о чём-то серьёзном внутри лёгких. Когда он убрал руку от рта, Пит заметил на его губах красноватый след.

— Прошу прощения, — сказал Крейг, доставая из кармана платок и вытирая рот. — Последний месяц это случается всё чаще.

— Мне плевать на твой кашель. Где Сноу?

— Терминальная стадия, — продолжил Крейг, словно не услышав вопроса. — Рак лёгких. Врачи говорят — три месяца, может четыре. Ирония в том, что я никогда не курил, ни разу в жизни. Но двадцать лет вдыхать яд, которым Сноу травит своих врагов... видимо, часть его попадала и в меня.

Пит смотрел на него, пытаясь понять — это уловка, попытка выиграть время, или генерал действительно говорит правду?

— Ты хочешь, чтобы я тебя пожалел?

— Нет, — Крейг покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на усталую иронию. — Я хочу, чтобы ты понял, почему я собираюсь ответить на твои вопросы.

Он снова закашлялся, и этот приступ длился дольше — секунд десять, может пятнадцать, в течение которых Пит просто стоял и ждал, не опуская оружия, но и не стреляя.

— Я служу Сноу двадцать лет, — сказал Крейг, когда кашель утих. — Двадцать лет я выполнял его приказы. Подавлял восстания. Пытал людей, которые осмеливались говорить против режима. Убивал детей — не на аренах, нет, там это делают другие, а в дистриктах, когда нужно было преподать урок непокорным родителям.

Он говорил спокойно, без эмоций, словно зачитывал список покупок.

— Я делал всё это, потому что верил, что это необходимо. Что порядок важнее справедливости. Что Панем выживет только под железной рукой, и что Сноу — тот человек, который способен эту руку обеспечить.

— А теперь?

— А теперь я умираю, — Крейг усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — И когда смерть стоит так близко, начинаешь видеть вещи... яснее. Я оглядываюсь на свою жизнь и понимаю, что всё, чем я занимался — это строил тюрьму. Для миллионов людей, которые никогда не просили о такой жизни. Для детей, которые умирают на аренах ради развлечения толпы. Для самого себя, в конце концов.

Он замолчал, глядя куда-то мимо Пита, в пространство, где, может быть, видел призраков тех, кого убил за эти двадцать лет.

— У меня была дочь, — сказал он тихо. — Её звали Лира. Ей было семнадцать, когда её имя вытащили на Жатве. Она не была трибутом-добровольцем, не была карьеристкой — просто девочка, которой не повезло.

Пит почувствовал, как что-то шевельнулось в его груди — не сочувствие, не жалость, но понимание. Он знал, что такое Жатва, знал, как это — стоять в толпе и ждать, чьё имя прозвучит.

— Я мог её спасти, — продолжал Крейг. — Я был уже достаточно высоко в иерархии, у меня были связи, возможности. Я мог подменить бумаги, мог договориться с организаторами, мог... я мог сделать многое. Но я не сделал ничего.

— Почему?

— Потому что Сноу смотрел, — Крейг произнёс это с горечью, которая двадцать лет ждала момента, чтобы вырваться наружу. — Это был тест на лояльность. Он хотел знать, поставлю ли я свою семью выше своей преданности режиму. И я... я прошёл этот тест. Я стоял и смотрел, как моя дочь умирает на арене, потому что боялся, что иначе умрём мы все.

Тишина в конференц-зале стала почти осязаемой.

— Она погибла на третий день, — сказал Крейг. — Карьеры из Второго дистрикта убили ее. Я смотрел трансляцию вместе со Сноу, в его личном кабинете. Он хотел видеть моё лицо, когда это произойдёт. И знаешь, что он сказал потом?

Пит не ответил, но Крейг и не ждал ответа.

— Он сказал: «Теперь ты по-настоящему мой, Антониус. Теперь я знаю, что могу на тебя положиться».

Крейг снова закашлялся, и на этот раз кровь была уже не на губах, а на платке, которым он вытирал рот.

— Двадцать лет я жил с этим, — сказал он. — Двадцать лет я говорил себе, что это было правильно, что это было необходимо, что моя дочь умерла не зря. Но она умерла зря, Мелларк. Как и все те дети на всех тех аренах. Как и все те люди, которых я пытал и убивал по приказу человека, который заставил меня смотреть, как умирает моя собственная дочь.

Он посмотрел прямо на Пита, и в его глазах была не покорность и не страх — там было что-то похожее на облегчение.

— Ты спрашиваешь, где Сноу? Я скажу тебе. Я скажу тебе всё, что знаю. Его здесь нет — он не ночует в резиденции уже несколько лет, с тех пор как понял, что его жизнь в опасности. Он прячется в бункере под горой, в двадцати километрах к северу от города. Там целый комплекс — жилые помещения, командный центр, всё, что нужно для управления страной, не выходя на поверхность. Он называет это «Гнездом».

* * *

Крейг рассказывал, и чем больше он говорил, тем яснее становилась картина.

Туннель к бункеру был защищён не только охраной — хотя охраны там было достаточно, около пятидесяти человек элитного подразделения — но и системой автоматических турелей, которые открывали огонь по любому, кто не имел правильного кода доступа. Код менялся каждые двенадцать часов и был известен только Крейгу и самому Сноу.

— Даже если ты убьёшь всю охрану, — говорил Крейг, — турели тебя достанут. Они не устают, не промахиваются, не боятся. Это машины.

— Код, — сказал Пит. — Какой код сейчас?

Крейг назвал последовательность цифр — длинную, сложную — без колебаний, без попытки солгать или запутать.

— Это текущий код. Он действителен ещё четыре часа. После этого сменится на новый, который сгенерирует система, и я его уже не узнаю, верно?

Четыре часа. Достаточно времени, чтобы добраться до туннеля и попытаться пройти его, но недостаточно с учетом возможных задержек.

— Что ещё? — спросил Пит. — Что ещё мне нужно знать?

— Сноу знает, что ты придёшь, — Крейг сказал это без удивления, словно констатировал очевидный факт. — Он следил за тобой с самого начала, с момента, когда ты вырезал свой трекер на арене. У него есть камеры везде — не только в городе, но и в зданиях, которые ты считаешь безопасными. Он видел, как ты убил Тиллмана, как убил Воссена, как убил Хейла.

Пит почувствовал, как что-то холодное шевельнулось в его груди.

— Если он знал — почему не остановил меня раньше?

— Потому что он хочет поговорить с тобой, — Крейг произнёс это с оттенком чего-то похожего на удивление. — Он... он восхищается тобой, если можно так выразиться. Говорит, что ты — самое интересное, что случилось с Панемом за долгие годы. Что ты — доказательство того, что человек может превзойти свои ограничения, стать чем-то большим, чем сумма своих частей.

— Он приказал тебе пропустить меня?

— Не напрямую. Но он сказал — не убивать тебя на подходах, если это возможно. Он хочет, чтобы ты дошёл до него живым. Что он собирается делать потом — этого я не знаю.

Пит обдумал эту информацию. Сноу хотел поговорить с ним — это было неожиданно и тревожно. Люди вроде Сноу не разговаривали с теми, кого считали угрозой, они их устраняли. Если президент хотел беседы, значит, у него была какая-то цель, какой-то план, который Пит пока не понимал.

— Ловушка? — спросил он вслух.

— Возможно. Вероятно. Сноу никогда ничего не делает без расчёта, — Крейг помолчал, потом добавил: — Но я скажу тебе одно — если у кого-то и есть шанс убить его, то это ты. Я видел много убийц за свою жизнь, Мелларк. Профессионалов, фанатиков, отчаявшихся. Ты — другой. В тебе есть что-то, чего нет в остальных. Что-то, что делает тебя... опасным на уровне, который я не могу объяснить.

— Я просто хочу, чтобы это закончилось, — сказал Пит, и сам удивился тому, насколько усталым прозвучал его голос.

— Я знаю, — Крейг кивнул. — Поэтому я помогаю тебе. Не потому, что боюсь смерти — я уже мёртв, просто моё тело ещё не получило уведомление. И не потому, что надеюсь на прощение — для меня его нет, ни в этом мире, ни в любом другом. Я помогаю тебе, потому что хочу, чтобы моя смерть хоть что-то значила. Чтобы последнее, что я сделаю в своей жизни — было правильным.

Он замолчал, и Пит видел, как старый солдат борется с очередным приступом кашля, сдерживая его усилием воли.

— У Лиры были карие глаза, — сказал Крейг вдруг, и его голос дрогнул впервые за весь разговор. — С золотыми искрами у зрачка. Она хотела стать художницей. Рисовала цветы, которых никогда не видела — придумывала их из головы, создавала целые сады на бумаге. Она верила, что мир может быть красивым, если очень захотеть.

Он поднял глаза на Пита:

— Убей его. Убей Сноу. Не ради меня, не ради моей дочери — ради всех тех, кто ещё жив и кто заслуживает мира, в котором детей не убивают ради развлечения.

Пит смотрел на него — на старого солдата, который провёл жизнь, служа тирану, который потерял дочь и душу, и который теперь сидел перед своей смертью с единственным желанием — чтобы эта смерть искупила хотя бы частицу того, что он сделал.

— Я убью его, — сказал Пит. — Это я тебе обещаю.

— Спасибо, — Крейг выдохнул это слово как молитву. — Тогда я готов.

— А теперь, я должен тебя убить.

— Я знаю.

— Но я сделаю это быстро. Ты заслужил хотя бы это — за правду и за Лиру.

Крейг кивнул и закрыл глаза:

— Передай ей... вряд ли я попаду к ней, но у тебя еще есть шанс… если увидишь её там... передай, что папа просит прощения.

Пит поднял правый Вайпер и выстрелил — один раз, в лоб, быстро и чисто, как обещал.

Генерал Антониус Крейг, командир Преторианской гвардии, двадцать лет службы президенту Сноу, отец Лиры, которая рисовала цветы и верила в красоту мира — откинулся в кресле и замер, и на его лице был покой, которого он не знал двадцать лет.

* * *

Пит стоял в конференц-зале, окружённый телами, и думал о том, что узнал.

Сноу был не здесь, а в бункере под горой, в двадцати километрах от города. Туннель, который вёл туда, охранялся пятьюдесятью элитными солдатами и автоматическими турелями. У него было четыре часа, прежде чем код доступа сменится.

Это было безумие. Это было самоубийство. Это было именно то, чем он занимался последние несколько дней.

Он перезарядил оба пистолета — магазины всё ещё были почти полные, он потратил меньше двадцати патронов на весь бой — и направился к двери.

За дверью был коридор, и в коридоре уже были люди — охранники, которые услышали приглушённые хлопки и бежали к конференц-залу, чтобы узнать, что случилось.

Пит вышел им навстречу, и мир снова замедлился, превращаясь в серию стоп-кадров, в которых он был единственным, кто двигался с нормальной скоростью.

Первые двое умерли, даже не поняв, что происходит — они ещё бежали, их ноги ещё отталкивались от мраморного пола, когда пули нашли их, один-два, один-два, как метроном, и они падали, кувыркаясь по инерции, которую набрали при жизни. Третий успел вскрикнуть — короткий, оборванный звук — но его пистолет ещё был в кобуре, когда Вайпер нашёл его грудь, потом голову, и крик превратился в бульканье, а потом в тишину.

Четвёртый и пятый открыли огонь — наконец-то, думал Пит, наконец-то кто-то, кто хоть немного соображает — и он ушёл в перекат, чувствуя, как воздух над ним разрывается от пуль, которые впились в стену там, где он был долю секунды назад. Перекат перешёл в скольжение на одном колене, руки поднялись как по команде, и оба Вайпера заговорили одновременно — синхронно, гармонично, как два голоса в дуэте — и четвёртый охранник отлетел к стене с тремя дырами в груди, а пятый — с двумя в голове, потому что он был в шлеме, и Пит не стал рисковать.

Он поднялся одним текучим движением, словно вода, принимающая вертикальную форму, и продолжил путь по коридору, который теперь был галереей смерти, музеем его работы.

Шестой охранник выскочил из-за угла — слишком быстро, слишком неосторожно — и получил две пули в грудь прежде, чем успел поднять оружие, и ещё одну в голову, когда падал, потому что Пит не оставлял работу незаконченной.

Седьмой был умнее — он прятался за колонной, высовывался только чтобы выстрелить, и Пит уважал это, уважал профессионализм, но уважение не мешало ему считать секунды между выстрелами, определять ритм, и когда охранник высунулся в следующий раз — ровно через две секунды, как и в прошлые разы — пуля уже ждала его, летя навстречу, и они встретились ровно там, где должны были встретиться.

Восьмой попытался договориться — «Стой, мы можем...» — и Пит почти пожалел его, потому что слова были оружием слабых, а он уже давно не был слабым.

Он менял магазины на ходу, не останавливаясь, не теряя темпа — правая рука выбрасывала пустой, левая доставала полный из кармана, щелчок, и снова готов — и пустые обоймы падали на мрамор, звеня как колокольчики, отмечающие его путь.

Девятый, десятый, одиннадцатый — он перестал считать людей, начал считать патроны, потому что патроны были конечны, а люди, казалось, бесконечны, но и они кончались, один за другим, превращаясь из препятствий в декорации.

Он двигался по резиденции как призрак с двумя пистолетами, и где бы он ни появлялся — оставались только тела и тишина.

Сирены взвыли где-то в глубине здания, и Пит знал, что скоро здесь будет подкрепление — много подкрепления, больше, чем он может убить, даже с двумя Вайперами и всеми патронами мира.

Но ему не нужно было убивать их всех — ему нужно было только добраться до туннеля.

* * *

Вход в туннель находился в подвале, как и говорил Крейг, — массивная стальная дверь с панелью управления, которая требовала код доступа. Пит набрал последовательность, которую назвал генерал, и дверь медленно, со скрежетом начала открываться.

За дверью был туннель — широкий, освещённый, с рельсами на полу для какого-то транспортного средства — и где-то в его глубине, в двадцати километрах отсюда, ждал президент Сноу.

Пит шагнул внутрь, и дверь закрылась за ним, отрезая звуки сирен, криков и выстрелов. Впереди была тишина, темнота и смерть. Он был готов ко всему.

* * *

Больше глав и интересных историй на https://boosty.to/stonegriffin. Графика обновлений на этом ресурсе это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, и выложена полностью : )

Туннель оказался шире, чем он ожидал — достаточно, чтобы два человека могли идти рядом. По центру пола тянулись узкоколейные рельсы, а в небольшой нише у самого входа стояла открытая платформа-вагонетка на шести колёсах, похожая на те, что используют в шахтах. Место для одного-двух стоящих людей и аккумуляторный блок с простой панелью управления: рычаг вперёд/назад. Видимо, именно на этом транспорте Сноу добирался до бункера, не тратя силы на долгую ходьбу.

Пит проверил заряд — индикатор горел зелёным. Он встал на платформу, двинул рычаг вперёд, и вагонетка плавно тронулась с места, почти бесшумно катясь по рельсам вглубь темноты. Это экономило время и силы, которые ещё могли ему понадобиться.

Он проехал около километра, когда за последовавшей темнотой впереди появился свет, и он заглушил мотор, давая вагонетке по инерции подкатиться ближе. До первого контрольного пункта оставалось метров тридцать.

Сам пункт был именно таким, каким его описывал Крейг: бетонный бункер, встроенный в стену туннеля, с узкими бойницами для стрелков и массивной стальной дверью, которая перегораживала проход. Над дверью, под потолком, Пит заметил две автоматические турели — чёрные, угловатые, с красными огоньками датчиков, которые сканировали пространство перед ними.

Он остановился как раз за пределами эффективной дальности датчиков турелей, и оценил ситуацию.

Бойницы были пустыми — либо охранники не ожидали гостей, либо полагались на турели. Дверь была закрыта, но рядом с ней виднелась панель для ввода кода — того же кода, который Крейг дал ему для прохода через систему безопасности.

Проблема была в том, чтобы добраться до этой панели, не попав под огонь турелей — скорее всего, не распознав лица подходящего, они открывали огонь автоматически.

Пит достал из кармана монету — одну из тех, что забрал из кошелька Воссена — и бросил её вперёд, в зону действия сенсоров. Монета зазвенела о бетонный пол, и турели мгновенно ожили, разворачиваясь в её сторону, их стволы выплёвывая короткую очередь, которая превратила монету в облако металлической пыли.

Быстрые, точные, безжалостные. Крейг не преувеличивал.

Но у машин была слабость, которой не было у людей: они реагировали на движение, на тепло, на заранее определённые алгоритмы угрозы. Они не умели думать, не умели предвидеть, не умели адаптироваться к тому, чего не было в их программе.

Пит снял пиджак Воссена и бросил его в другую сторону — турели развернулись, открыли огонь по ткани, которая разлетелась в клочья. В ту же секунду он рванулся вперёд, низко пригнувшись, двигаясь не по прямой, а зигзагом, меняя направление каждые полсекунды, не давая сенсорам зафиксировать его траекторию.

Турели повернулись обратно, их стволы искали цель, и первая очередь прошла в полуметре от его головы, выбивая искры из бетона. Вторая — ещё ближе, он почувствовал, как воздух вспороли пули, проходя так близко, что волосы на виске шевельнулись от ветра.

Десять метров до панели. Пять. Три.

Он нырнул вперёд, прижимаясь к стене прямо под турелями, в их мёртвой зоне, где стволы не могли опуститься достаточно низко, чтобы взять его на прицел. Его пальцы нашли клавиши панели, и он набрал код — быстро, не глядя, полагаясь на мышечную память, которая запомнила последовательность после того, как Крейг повторил её трижды.

Зелёный огонёк. Щелчок замка. Турели замерли, их красные датчики сменились на синие, и механический голос произнёс:

— Код принят. Добро пожаловать, генерал Крейг.

Дверь начала открываться, и Пит скользнул внутрь, в пространство между двумя мирами — тем, который он оставил позади, и тем, который ждал впереди.

* * *

За первым контрольным пунктом рельсы продолжались. Пит вернулся за вагонеткой, въехал в открытый проём и снова двинулся вперёд. Этот отрезок туннеля был короче, но лучше освещённым, с камерами на каждом повороте. Он не пытался прятаться — Сноу знал, что он идёт, и пытаться скрыться было бы бессмысленно.

Второй контрольный пункт появился через пятьсот метров — такой же бункер, такие же турели. Пит остановил вагонетку на том же расстоянии, прошел пункт тем же способом, как и первый, и, вернувшись за вагонеткой, двинулся дальше. Механический голос снова поприветствовал его как генерала Крейга.

Третий пункт был другим. Здесь были люди.

Пит заглушил мотор вагонетки ещё на подходе, увидев вдали свет и движение. Он подкатился по инерции как можно ближе и сошёл на пол, оставляя транспорт позади. Впереди, у открытой двери бункера, стояли пятеро солдат в чёрной форме элитного подразделения, их оружие было направлено в его сторону.

— Стоять! — крикнул один из них, очевидно старший. — Руки вверх, оружие на землю!

Пит остановился в двадцати метрах от них, и его руки — с Вайперами в каждой — медленно поднялись, но не для того, чтобы сдаться.

— Я сказал — оружие на землю!

Мир замедлился.

Первый выстрел ушёл старшему в горло — единственное незащищённое место между шлемом и бронежилетом — и он начал падать, его руки всё ещё сжимали автомат, который уже никогда не выстрелит. Второй и третий солдаты открыли огонь, но Пит уже двигался — не в сторону, как ожидали бы от человека под обстрелом, а вперёд, навстречу пулям, потому что в данной ситуации расстояние было его врагом, а ближний бой — его лучшим союзником.

Он скользнул под очередью второго — пули прошли над его головой, вспарывая воздух — и поднялся, вкладывая всю инерцию движения в удар локтем, который впечатался в визор шлема с такой силой, что пластик треснул, а голова солдата откинулась назад под неестественным углом. Правый Вайпер нашёл третьего — два выстрела в бронежилет, чтобы остановить, один в лицо, чтобы закончить — и тело отлетело к стене, оставляя на бетоне тёмный мазок.

Четвёртый преторианец, замешкавшись, только направлял на него свое оружие — Пит слышал характерный щелчок затвора — и он использовал тело третьего как щит, толкая его навстречу очереди, которая предназначалась ему. Пули вошли в мёртвую плоть, и Пит шагнул из-за этого импровизированного укрытия, оба Вайпера пели одновременно, и четвёртый солдат танцевал свой последний танец, дёргаясь от каждого попадания перед тем как упасть мертвым.

Пятый побежал назад, к бункеру, возможно, к какому-то укрытию или тревожной кнопке — и Пит позволил ему сделать семь шагов, восемь, девять, прежде чем пуля прицельно нашла его колено, и он рухнул с криком, который эхом разнёсся по туннелю.

Пит подошёл к нему неспешно, перезаряжая пистолеты на ходу, и остановился над корчащимся телом.

— Сколько ещё людей между мной и бункером?

Солдат смотрел на него снизу вверх, его лицо было искажено болью, но в глазах — Пит видел это ясно — был не только страх, но и что-то похожее на узнавание.

— Ты... ты Мелларк... — прохрипел он. — Они говорили... говорили, что ты придёшь...

— Сколько людей?

— Двадцать... может тридцать... в главном зале перед входом в бункер... — солдат закашлялся, и на его губах появилась кровь.

— Благодарю, — сказал Пит и выстрелил ему в голову. Он никогда не оставлял работу незаконченной.

* * *

Главный зал оказался большим открытым пространством перед массивными дверями, которые, судя по всему, вели непосредственно в бункер Сноу. Высокие потолки, колонны по периметру, и — это было почти красиво в своей жестокости — около двадцати пяти солдат, которые заняли позиции за этими колоннами, за перевёрнутыми столами, за всем, что могло служить укрытием.

Они ждали его.

Пит стоял в дверном проёме, освещённый сзади светом туннеля, и представлял собой идеальную мишень — тёмный силуэт на светлом фоне, одинокая фигура против двадцати пяти вооружённых профессионалов.

— Сдавайся, Мелларк! — крикнул кто-то из глубины зала. — У тебя нет шансов!

Пит не ответил. Вместо этого он сделал шаг вперёд, потом ещё один, и его руки с Вайперами опустились вдоль тела, расслабленные, почти небрежные.

Он шёл прямо на них, и в этом было что-то настолько неправильное, настолько противоречащее всем инстинктам самосохранения, что солдаты на мгновение замешкались, не понимая, что происходит.

Это мгновение стоило им жизни.

Пит двигался так, словно законы физики были для него лишь вежливыми рекомендациями, которые можно игнорировать, если очень захотеть. Он нырнул влево, уходя от первой очереди, и его правый Вайпер нашёл стрелка раньше, чем тот успел скорректировать прицел — два в грудь, один в голову, классика, которая никогда не подводила. Перекат вправо, и левый пистолет присоединился к симфонии — ещё один солдат, ещё одна тройка выстрелов, ещё одно тело.

Он использовал колонны как партнёров в танце — появлялся из-за одной, стрелял, исчезал за другой, появлялся уже в новом месте, откуда его не ждали. Солдаты открывали огонь туда, где он был секунду назад, а он уже был в другом месте, и их пули находили только бетон и воздух.

Третий, четвёртый, пятый — они падали как костяшки домино, и каждое падение было аккомпанементом к мелодии, которую играли Вайперы.

Кто-то бросил гранату — Пит увидел её боковым зрением, чёрный цилиндр, вращающийся в воздухе, — и он подхватил ближайшее тело, используя его как щит, ныряя за колонну в тот момент, когда взрыв осветил зал вспышкой огня и грохота. Осколки впились в мёртвую плоть, которая приняла удар вместо него, и Пит отбросил отработанный материал, выходя из-за укрытия с обоими пистолетами на взводе.

Шестой. Седьмой. Восьмой — этот был умнее, он пытался обойти Пита с фланга, и за это получил пулю в висок вместо груди, потому что умные враги заслуживали быстрой смерти. Девятый попытался сдаться — поднял руки, бросил оружие, закричал что-то о жене и детях — и Пит выстрелил ему в лоб без колебаний, потому что в этом зале он мог себе позволить только такой вид милосердия.

Он менял магазины с той скоростью, которая была бы невозможна для обычного человека — пустой вылетал, полный вставал на его место, руки двигались независимо от сознательной мысли, повинуясь инстинктам, которые были древнее и глубже любой тренировки.

Десятый. Одиннадцатый. Двенадцатый.

Тринадцатый спрятался за перевёрнутым столом, и Пит прострелил этот стол насквозь — пять выстрелов в линию, на высоте, где должна была находиться голова прячущегося человека, — и короткий вскрик по ту сторону подтвердил, что расчёт был верным.

Четырнадцатый и пятнадцатый атаковали вместе, координируя огонь, пытаясь зажать его в перекрёстном огне, и это было почти профессионально, почти опасно. Пит ушёл в перекат между ними, пропуская их пули над собой, и выстрелил в обоих одновременно — правый Вайпер в одного, левый в другого — и они упали синхронно, словно марионетки, у которых одновременно перерезали нити.

Шестнадцатый. Семнадцатый. Восемнадцатый.

Оставшиеся семеро поняли, что происходит, и начали отступать к дверям бункера, но отступать было некуда — двери были закрыты, код знал только Пит, и они оказались в ловушке между человеком, который убивал их товарищей, и дверями, которые не хотели открываться.

Пит шёл к ним через зал, который теперь был скорее моргом, чем помещением для охраны, и его ботинки оставляли красные следы на бетонном полу.

Девятнадцатый выстрелил себе в голову, прежде чем Пит успел до него добраться — трусость или мудрость, кто знает. Двадцатый и двадцать первый бросили оружие и встали на колени, руки за голову, глаза в пол.

— Пожалуйста, — сказал один из них. — Пожалуйста...

Пит выстрелил им обоим — по одной пуле каждому, быстро, чисто, без лишних страданий.

Двадцать второй, двадцать третий, двадцать четвёртый — израсходовав все пули в пистолетах, они пытались драться врукопашную, и это было почти смешно, если бы не было так грустно. Пит сломал первому руку, потом шею, использовал его тело, чтобы отклонить удар второго, и вогнал нож в горло третьего так быстро, что тот ещё пытался нанести удар, когда жизнь уже покидала его глаза.

Двадцать пятый — последний — стоял у дверей бункера, его пистолет был направлен на Пита, но руки дрожали так сильно, что он не мог прицелиться.

— Ты... ты не человек, — прошептал он. — Ты... демон...

— Возможно, — согласился Пит и выстрелил.

Тишина опустилась на зал, прерываемая только звуком капающей крови и далёким гулом вентиляции. Пит стоял посреди двадцати пяти трупов, перезаряжая Вайперы в последний раз, и смотрел на двери бункера, которые отделяли его от цели.

Он набрал код на панели, и двери начали открываться.

* * *

Пит представлял себе что-то холодное, стерильное, функциональное — подземное убежище диктатора, который прячется от мира, который сам же создал. Вместо этого он обнаружил... роскошь.

Мраморные полы, хрустальные люстры, картины на стенах — оригиналы, судя по возрасту холстов и технике мазков. Мебель из красного дерева, ковры, которые стоили больше, чем весь Двенадцатый дистрикт зарабатывал — а точнее, получал из Капитолия за добытый уголь — за год. И повсюду — розы. Белые розы в вазах, на столах, в нишах стен, их аромат наполнял воздух сладковатым, почти удушающим запахом, который Пит помнил из трансляций, из интервью, из всего, что было связано с президентом Сноу.

Он шёл по коридорам бункера, и здесь не было охраны — ни одного солдата, ни одной турели, ни одной камеры. Словно Сноу убрал все препятствия, расстелив перед ним красную дорожку к своему кабинету.

Это было ловушкой. Это должно было быть ловушкой.

Но Пит продолжал идти, потому что не было другого выбора — он зашёл слишком далеко, чтобы отступать, и слишком много людей убил, чтобы уйти с пустыми руками.

Кабинет президента находился в конце главного коридора — массивные двойные двери с позолоченными ручками и гравировкой герба Панема. Пит толкнул их, и они открылись беззвучно, впуская его в святая святых режима.

Комната была большой, просторной, с панорамным экраном вместо одной из стен — экраном, на котором транслировались изображения Капитолия, дистриктов, арен, всего того, чем Сноу правил из своего подземного убежища. Письменный стол из чёрного мрамора стоял в центре, и за этим столом было пусто — кожаное кресло с высокой спинкой, но никакого президента.

Пит обошёл комнату, проверяя углы, ниши, всё, что могло скрывать засаду. Ничего. Он был один.

А потом экран мигнул, и на нём появилось знакомое всему Панему лицо.

* * *

Президент Кориолан Сноу выглядел именно так, как Пит помнил его из трансляций — бледное, одутловатое лицо с водянистыми глазами, тонкие губы, которые всегда казались слегка влажными, седые волосы, зачёсанные назад с той тщательностью, которая говорила об армии стилистов, работающих над образом. На нём был белый костюм — конечно же белый, как его розы, как его ложь, как его притворная чистота — и в петлице красовался цветок, аромат которого Пит, казалось, мог почувствовать даже через экран.

— Мистер Мелларк, — голос Сноу был мягким, почти ласковым, голосом деда, который рассказывает внуку сказку на ночь. — Добро пожаловать в моё скромное убежище. Хотя, должен признать, вы добрались сюда несколько... раньше, чем я рассчитывал.

Пит стоял перед экраном, оба Вайпера направлены на изображение, хотя это было бессмысленно — нельзя убить человека через видеосвязь, как бы сильно ни хотелось.

— Где вы? — спросил он.

— О, совсем рядом, — Сноу улыбнулся той улыбкой, которая никогда не достигала глаз. — И в то же время — достаточно далеко, чтобы наш разговор мог состояться без... помех.

— Какой разговор?

— Именно тот, который мы сейчас ведём, мистер Мелларк. Вы ведь не думали, что я позволю вам дойти до моего кабинета просто так? Что все эти коды, которые так любезно предоставил вам покойный генерал Крейг, были случайностью?

Пит почувствовал, как что-то холодное сжалось в его груди. Он подозревал это, конечно — Сноу не был дураком. Но слышать подтверждение из уст самого президента было... отрезвляюще.

— Вы хотели, чтобы я пришёл.

— Хотел? — Сноу рассмеялся, и этот смех был таким же фальшивым, как всё остальное в нём. — Я настаивал на этом, мистер Мелларк. С того момента, как вы вырезали свой трекер на арене я предполагал, что вы придёте ко мне. Вопрос был только в том, когда.

— Зачем?

— Зачем? — Сноу наклонился ближе к камере, и его глаза — бледные, почти бесцветные — заполнили экран. — Потому что вы — самое интересное, что случилось в этом скучном мире за очень долгое время, мистер Мелларк. Потому что вы — доказательство того, что человек может превзойти свои ограничения, стать чем-то большим, чем сумма своих частей. Потому что вы — загадка, которую я хочу разгадать.

Он откинулся назад в кресле, и камера показала больше его окружения — какой-то другой кабинет, другое место, такое же роскошное и безвкусное.

— Вы не тот, кем кажетесь, мистер Мелларк. Пекарь из Двенадцатого дистрикта не умеет убивать людей так, как убиваете вы. Он не знает техник рукопашного боя, которые не преподают даже в лучших военных академиях Капитолия. Он не двигается так, словно родился с оружием в руках. Так кто вы на самом деле?

Пит молчал, потому что не знал ответа на этот вопрос. Кто он? Пит Мелларк, который любит Китнисс и печёт хлеб? Или Джон Уик, который убивает людей с той же лёгкостью, с которой дышит? Или кто-то третий, кого он ещё не понял, не принял, не осознал?

— Вижу, вы сами не знаете, — Сноу кивнул с видом человека, который получил подтверждение своей теории. — Это делает вас ещё более интересным. Вы — аномалия, мистер Мелларк. Сбой в системе. И я потратил немало ресурсов, пытаясь понять, откуда вы взялись.

— И что вы узнали?

— Ничего, — Сноу развёл руками. — Абсолютно ничего. Ваша биография безупречна — рождение в Двенадцатом дистрикте, работа в пекарне отца, влюблённость в девочку с косой... Всё это реально, всё это задокументировано, всё это подтверждается свидетелями. И всё же — вы не тот, кем должны быть. Это противоречие очаровывает меня.

Пит опустил пистолеты — не потому, что доверял Сноу, а потому что держать их на весу было бессмысленно.

— Чего вы хотите?

— Того же, чего хотите вы, мистер Мелларк. Понимания. Ответов. Истины, — Сноу снова улыбнулся. — Но поскольку я не могу получить эти вещи прямо сейчас, я предлагаю вам сделку.

— Какую сделку?

— Прекратите свой крестовый поход. Уйдите из Капитолия, вернитесь к вашей Китнисс, живите своей жизнью — какой бы она ни была. В обмен я обещаю, что Тринадцатый дистрикт останется в покое. Ни бомб, ни вторжений, ни охоты на повстанцев. Мир, мистер Мелларк. Настоящий мир.

— А если я откажусь?

— Тогда... — Сноу вздохнул с притворным сожалением. — Тогда я буду вынужден использовать все ресурсы Капитолия, чтобы уничтожить вас и всех, кого вы любите. Начиная с мисс Эвердин, которая, как мне сообщают, в данный момент находится в бункере Тринадцатого дистрикта, уровень три, секция Д, комната сорок семь.

Он произнёс эти координаты небрежно, словно называл адрес ресторана, и Пит почувствовал, как его кровь застывает в жилах.

— Да, мистер Мелларк, я знаю, где она. Я знаю всё. Вопрос в том — что вы готовы сделать, чтобы защитить её?

* * *

Пит смотрел на экран, на лицо человека, который правил Панемом десятки лет, который убивал детей ради развлечения, который заставил генерала Крейга смотреть, как умирает его дочь.

Он должен был чувствовать ярость. Он должен был чувствовать ненависть. Он должен был хотеть разбить этот экран, найти Сноу, где бы тот ни прятался, и убить его собственными руками.

Но вместо этого он чувствовал... усталость. Глубокую, всепоглощающую усталость человека, который слишком долго бежал, слишком много убил, слишком мало спал.

— Вы не оставите Тринадцатый в покое, — сказал он, и его голос был ровным, почти безразличным. — Вы не можете. Повстанцы — угроза вашей власти, и вы уничтожаете угрозы. Это то, что вы делаете сейчас, и то, что вы делали всегда.

— Вы меня недооцениваете, мистер Мелларк.

— Нет. Я вас понимаю. Вы предлагаете мне сделку, которую не собираетесь выполнять. Вы хотите, чтобы я ушёл и стал если не вашим союзником, то нейтралом, чтобы вы могли уничтожить меня на своих условиях, в своё время, способом, который вы контролируете. Потому что здесь, сейчас — вы меня не контролируете. И это вас пугает.

Сноу молчал, и его улыбка — та фальшивая, маслянистая улыбка — медленно таяла с его лица.

— Вы умнее, чем выглядите, — сказал он наконец.

— А вы — трусливее, чем притворяетесь, — ответил Пит. — Вы прячетесь в своём бункере, разговариваете со мной через экран, потому что боитесь встретиться лицом к лицу. Вы боитесь меня, Сноу. И вы правы — вам стоит бояться.

Он сделал шаг к экрану, и его глаза — карие, с золотыми искрами у зрачка, такие же, как у Лиры Крейг — встретились с бледными глазами президента.

— Я найду вас. Может быть, не сегодня. Может быть, не завтра. Но я найду вас, и когда это произойдёт — никакие бункеры, никакие турели, никакая охрана вас не спасёт. Вы умрёте, Сноу, и это не угроза, а констатация факта.

Сноу смотрел на него несколько секунд, и впервые за весь разговор в его глазах мелькнуло что-то настоящее — не страх, нет, но признание того, что человек на другом конце связи говорит правду.

— Что ж, — сказал он. — Тогда, полагаю, наша беседа окончена. До встречи, мистер Мелларк. Я буду ждать её... с нетерпением.

Экран погас.

* * *

Пит стоял в кабинете президента — в пустом кабинете президента, который прятался где-то в другом месте — и думал о том, что делать дальше.

Сноу сбежал. Это было очевидно — бункер, в который он проник, был приманкой, ловушкой, сценой для разговора, который Сноу хотел провести на безопасном расстоянии. Нынешнее убежище президента было где-то ещё, и найти его будет стоить времени, сил, возможно — жизней, но Пит не собирался сдаваться.

Он обошёл кабинет, собирая всё, что могло пригодиться — документы со стола, карту памяти из компьютера, который не был защищён паролем, потому что Сноу, очевидно, рассчитывал, что Пит сюда дойдёт. Может быть, в этих данных была информация, которая поможет найти настоящее убежище. Может быть — ещё одна ловушка.

Сейчас ему нужно было выбраться из бункера, из резиденции, из Капитолия. Вернуться к Китнисс, к повстанцам, к тем, кто ещё верил, что Сноу можно победить.

Сноу был жив. Пит тоже. Это означало, что игра ещё не закончена. И когда они встретятся снова — а они встретятся, в этом Пит не сомневался — один из них умрёт. Пит собирался убедиться, что это будет не он.

* * *

Больше глав и интересных историй на https://boosty.to/stonegriffin. Графика обновлений на этом ресурсе это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, и выложена полностью : )

Код не работал.

Пит стоял перед дверью, которая должна была вывести его из туннеля обратно в подвал резиденции, и смотрел на красный огонёк панели, который упрямо отказывался становиться зелёным. Он ввёл последовательность трижды, четырежды, пятый раз — результат был тем же самым: короткий писк отказа и надпись «ДОСТУП ЗАБЛОКИРОВАН».

Сноу. Разумеется.

Президент закрыл за ним дверь, как только их разговор закончился, превращая туннель в ловушку для крысы, которая осмелилась огрызнуться на хозяина.

Пит развернулся и пошёл обратно, вглядываясь в стены туннеля в поисках того, что мог пропустить раньше — технических люков, вентиляционных шахт, чего угодно, что могло бы стать альтернативным выходом. Он нашёл то, что нужно примерно в километре от заблокированной двери: ржавую решётку в потолке, за которой угадывались очертания вертикальной шахты, уходящей вверх.

Решётка поддалась после нескольких ударов рукояткой Вайпера, и Пит полез вверх, упираясь спиной в одну стену и ногами в другую, как учили... как учил кто-то, кого он не помнил, в жизни, которой у него никогда не было.

Шахта вывела его на поверхность через люк в каком-то переулке — судя по запаху машинного масла и гулу механизмов за стенами, это был промышленный район, далеко от центра города и президентской резиденции. Пит выбрался наружу, отряхнул с одежды ржавчину и пыль, и огляделся.

Первое, что он увидел, был экран на стене ближайшего здания — огромный, яркий, с его собственным лицом на весь кадр.

«РАЗЫСКИВАЕТСЯ: ПИТ МЕЛЛАРК. ТЕРРОРИСТ. УБИЙЦА. ЧРЕЗВЫЧАЙНО ОПАСЕН. ПРИ ОБНАРУЖЕНИИ — НЕ ПРИБЛИЖАТЬСЯ, НЕМЕДЛЕННО СООБЩИТЬ ВЛАСТЯМ.»

Вторым был ховеркрафт, медленно проплывающий над крышами, его прожекторы обшаривали улицы внизу. Третьим — патруль миротворцев на перекрёстке в двухстах метрах впереди.

Сноу не собирался давать ему шанс уйти тихо.

Пит машинально проверил боезапас — после боёв в резиденции у него оставалось восемнадцать патронов в правом Вайпере, двадцать три в левом, и четыре полных магазина в карманах. Сто шестьдесят один патрон. Звучало так, как будто у него их много, но он уже понимал, что в этом городе «много» может закончиться очень быстро.

* * *

Торговый центр «Эмпориум» был одним из тех храмов потребления, которыми так гордился Капитолий — двенадцать этажей магазинов, ресторанов, развлекательных заведений, всё под одной крышей из стекла и стали, которая пропускала солнечный свет и создавала иллюзию, что ты находишься на открытом воздухе, а не в бетонной коробке посреди города.

Пит вошёл через служебный вход, который нашёл в переулке за зданием — замок поддался за десять секунд работы ножом, и он оказался в подсобных помещениях, откуда коридор вёл к торговым залам. Он снял остатки пиджака Воссена, который к этому моменту был больше похож на тряпку, чем на одежду, и двинулся вперёд, стараясь выглядеть как обычный покупатель, который немного заблудился.

Торговый зал встретил его шумом, светом и толпой — сотни людей, может быть тысячи, которые бродили между витринами, сидели в кафе, стояли в очередях к кассам. Обычный день в Капитолии, обычная жизнь обычных граждан, которые понятия не имели, что террорист номер один только что вошёл в их любимый торговый центр.

Пит двигался сквозь толпу, используя её как прикрытие, и его глаза сканировали пространство в поисках угроз. Камеры — на каждом углу, но в такой толпе они не смогут отследить одного человека, если он не будет привлекать внимания. Охранники — двое у главного входа, ещё двое у эскалаторов, обычные охранники торгового центра, не миротворцы. Выходы — главный вход, служебный, через который он пришёл, и ещё как минимум два пожарных выхода, которые он заметил у дальней стены.

Он проходил мимо магазина одежды, когда увидел то, что искал — куртку на манекене у входа, тёмно-серую, неброскую, достаточно свободную, чтобы скрыть кобуры с Вайперами. Он снял её с манекена одним плавным движением, надел на себя и продолжил путь, не оглядываясь на возмущённый крик продавца.

Он почти дошёл до пожарного выхода, когда услышал это.

— Внимание всем покупателям! — голос из динамиков был механическим, бесстрастным. — В торговом центре находится опасный преступник. Просим всех сохранять спокойствие и следовать указаниям персонала. Миротворцы уже в здании.

Толпа замерла на секунду — тот особый момент тишины перед бурей — потом взорвалась движением, криками, хаосом. Люди бежали во все стороны, сталкивались друг с другом, падали, и Пит использовал эту волну паники, двигаясь против потока, к пожарному выходу.

Он увидел их — миротворцев в белой броне, которые вливались в торговый зал через главный вход, их оружие было наготове, их шлемы поворачивались, сканируя толпу. Восемь человек, может десять, слишком много для открытого боя в помещении, полном гражданских.

Один из них посмотрел прямо на него, и их глаза встретились на долю секунды — достаточно, чтобы Пит увидел, как рука миротворца дёрнулась к рации.

Он среагировал раньше, чем успел подумать — шаг влево, рука хватает женщину, которая бежала мимо, разворачивает её и прижимает к себе спиной. Вайпер появился у её виска так быстро, что она не успела даже вскрикнуть.

— Назад! — его голос разрезал шум толпы как нож. — Все назад, или она умрёт!

Время замедлилось. Он видел, как миротворцы останавливаются, как их оружие поднимается, но не стреляет. Видел лица в толпе — страх, шок, любопытство. Видел женщину в своих руках — молодую, может двадцать пять, с фиолетовыми волосами и татуировкой на шее, типичную капитолийку, которая вышла за покупками и оказалась заложницей террориста.

Она дрожала, её дыхание было частым и поверхностным, и Пит чувствовал её страх так же ясно, как биение собственного сердца.

— Я выхожу, — сказал он, пятясь к пожарному выходу. — Никто не двигается, никто не стреляет, и тогда она останется жива.

Миротворцы не стреляли. Они следовали за ним, сохраняя дистанцию, их оружие было направлено на него, но пальцы оставались в стороне от спусковых крючков. Пока.

Пит добрался до двери, толкнул её спиной, вытащил женщину наружу — в переулок, в относительную свободу — и только тогда отпустил её, толкая в сторону.

— Беги, — сказал он, и она побежала, спотыкаясь, рыдая, но не оглядываясь.

Пит нырнул в лабиринт переулков, оставляя торговый центр позади. Ни одного выстрела, ни одного потраченного патрона. Пока всё шло хорошо.

* * *

Выход на центральную улицу был ошибкой — он понял это в тот момент, когда вышел из переулка и увидел патруль. Он пока так и не понял, как они его отследили, и продолжали это делать, но сейчас это было не к спеху.

Их было шестеро, они стояли у входа в какое-то правительственное здание и проверяли документы, и один из них — молодой, с нервным лицом — посмотрел на Пита и узнал его. Пит видел это узнавание в его глазах, видел, как расширяются зрачки, как открывается рот для крика.

Пит выхватил оба Вайпера в одном текучем движении — руки разошлись в стороны, пальцы нашли рукояти, стволы поднялись, и первый выстрел ушёл раньше, чем миротворец успел издать звук. Пуля вошла ему в горло, и он начал падать, его руки всё ещё тянулись к оружию, которое уже никогда не выстрелит.

Семнадцать в правом.

Второй миротворец успел вскинуть автомат, но Пит уже двигался им навстречу. Левый Вайпер дважды дёрнулся в руке — почти без отдачи, почти без звука сквозь глушитель — и миротворец опрокинулся назад, две красные точки расцветая на его нагрудной пластине там, где пули нашли щель в броне.

Двадцать один в левом.

Толпа вокруг взорвалась паникой, люди бежали, кричали, падали, и Пит использовал этот хаос как союзника. Он скользнул между бегущими телами, невидимый в потоке движения, и его Вайперы пели свою тихую песню смерти.

Третий миротворец — выстрел в визор шлема, пуля прошла сквозь пластик и нашла то, что было за ним.

Шестнадцать в правом.

Четвёртый — два в грудь, один в голову, классическая комбинация, которая работала всегда.

Тринадцать в правом.

Двое оставшихся открыли огонь, и воздух вокруг Пита наполнился визгом пуль. Он ушёл в перекат — асфальт жёсткий под плечом, мир вращается — и вышел из него на одном колене, оба Вайпера направлены туда, где секунду назад были враги.

Но они были умнее и беспринципнее — они использовали толпу как прикрытие, стреляя поверх голов бегущих людей, и Пит видел, как гражданские падают, срезанные пулями, которые предназначались ему.

Ему нужен был щит. Он схватил мужчину, который бежал мимо — средних лет, в дорогом костюме, с лицом, перекошенным от ужаса — и развернул его, прижимая к себе, используя как живую броню.

— Прекратите огонь! — крикнул он. — У меня заложник!

Миротворцы не остановились. Пит увидел это в замедленной съёмке — как поднимается ствол автомата, как палец жмёт на спуск, как вылетает огненный язык из дула. Пули ударили в мужчину — одна в грудь, вторая в живот, третья в плечо — и тело в руках Пита дёрнулось от каждого попадания, кровь брызнула на его лицо, тёплая и липкая.

Они стреляли сквозь заложника. Мужчина обмяк, мёртвый или умирающий, и Пит отбросил его, ныряя за припаркованную машину. Вайперы в его руках дважды дёрнулись — левый, правый — и оба миротворца упали, один с дырой во лбу, второй с двумя в груди.

Девятнадцать в левом. Одиннадцать в правом.

Тишина — относительная, если не считать криков раненых и плача где-то вдалеке. Пит перезарядил правый Вайпер — полупустой магазин занял место в запасах, полный встал на его место с приятным щелчком. Тридцать патронов. Плюс девятнадцать в левом. Плюс три полных магазина в запасе.

Он поднялся и побежал, оставляя за спиной шесть трупов, с осознанием, которое неприятно холодило спину: Сноу отдал приказ «любой ценой», и его люди выполняли его буквально. Правила изменились.

* * *

Пит думал, что оторвался.

Он петлял по переулкам почти полчаса, меняя направление на каждом повороте, проходя через здания насквозь, используя канализационные люки и пожарные лестницы. Дважды он видел патрули — один раз на крыше, другой на перекрёстке — но успевал скрыться раньше, чем его замечали.

Он почти поверил, что сможет добраться до окраины, когда услышал это.

Звук был неправильным. Не лай собаки, не рычание волка — что-то среднее, вибрирующее, похожее на звук работающей пилы. Оно шло откуда-то сзади, из темноты переулка, который он только что прошёл, и оно приближалось.

Пит развернулся, оба Вайпера направлены в темноту, и увидел их.

Они выступили из тени как ожившие кошмары — четыре силуэта, которые двигались слишком плавно, слишком координированно для обычных животных. Свет далёкого фонаря упал на них, и Пит увидел детали, которые его мозг отказывался принимать как реальность.

Размером с крупного волка, но массивнее, шире в плечах, с мускулатурой, которая бугрилась под кожей — если это можно было назвать кожей. Она была серой, безволосой, похожей на броню крокодила или очень толстую резину. Их морды были вытянутыми, с челюстями, которые казались слишком большими для их голов, и в этих челюстях поблёскивали два ряда зубов — не собачьих, не волчьих, а чего-то более древнего, более хищного. И глаза — жёлтые, светящиеся в темноте, с вертикальными зрачками, которые смотрели на него с холодным, расчётливым голодом.

Ищейки. Генномодифицированные твари, о которых он слышал шёпотом в дистриктах, которых никто никогда не видел и не выживал, чтобы рассказать. Так вот как они его отслеживали.

Первая ищейка прыгнула — взрыв мускулов, серое тело в воздухе, челюсти раскрыты — и Пит выстрелил. Дважды, в голову, туда, где у любого живого существа должен был быть мозг.

Пули отрикошетили. Он видел это — искры, брызнувшие от черепа твари, и она даже не замедлилась, её траектория не изменилась ни на градус. Пит отпрыгнул в сторону, чувствуя, как челюсти щёлкнули в сантиметре от его горла, как тварь пронеслась мимо, разворачиваясь для новой атаки.

Бронированный череп. Ну конечно, все не могло быть так легко. Капитолий не создавал бы охотничьих тварей с очевидными уязвимостями. Семнадцать в левом. Двадцать восемь в правом. Он тратил патроны на существ, которых не мог убить.

Нет. Не так. Не мог убить так легко.

Вторая ищейка атаковала слева, и Пит не стал целиться в череп. Теперь у него была более сложная задача, он целился в глаз — маленькую жёлтую мишень размером с мячик для гольфа, которая двигалась со скоростью атакующего хищника. Невозможный выстрел для любого нормального человека.

Пит не был нормальным. Вайпер дёрнулся в его руке — один раз — и пуля нашла цель. Глаз ищейки взорвался жёлто-красным, тварь взвизгнула — звук, от которого у Пита заболели зубы — и её тело обмякло в воздухе, падая к его ногам грудой мёртвой плоти.

Двадцать семь в правом.

Три оставшиеся ищейки остановились на мгновение — оценивая, перегруппировываясь — и Пит использовал эту секунду. Правый Вайпер, левый Вайпер, два выстрела почти одновременно, два жёлтых глаза, которые перестали существовать.

Двадцать шесть в правом. Шестнадцать в левом.

Последняя тварь прыгнула, и Пит не успел выстрелить — она была слишком быстрой, и слишком близко. Он ушёл в сторону, но не успел лишь самую малость, и когти располосовали его левое предплечье от локтя до запястья. Боль была ослепительной, белой, и он закричал — не от боли, а от ярости — и его правая рука нашла глаз твари, когда она разворачивалась для второй атаки.

Тишина.

Четыре трупа ищеек вокруг него, его кровь на асфальте, и он стоял, тяжело выдыхая сквозь стиснутые зубы, пытаясь унять дрожь в руках.

Четыре твари — шесть патронов. Плюс два, которые отрикошетили. Восемь патронов на четырёх ищеек, и рана на руке, которая кровоточила достаточно сильно, чтобы вызывать беспокойство. Пит любил математику, но в данном случае использовал ее как способ отвлечься от боли.

Он разорвал рукав рубашки и перевязал рану — грубо, неаккуратно, но достаточно, чтобы остановить кровотечение. Затем двинулся дальше, оставляя мёртвых ищеек позади.

* * *

Они нашли его снова через двадцать три минуты.

Пит услышал их раньше, чем увидел — то же вибрирующее рычание, но громче, многоголоснее. Он развернулся, и его сердце ухнуло куда-то вниз.

Шесть ищеек. Шесть пар жёлтых глаз в темноте.

«Как?» — это была единственная мысль, которая пронеслась в его голове, прежде чем они атаковали. Он петлял, менял направление, прошёл через канализацию. Как они нашли его?

Времени на размышления не было. Мир замедлился, распадаясь на серию стоп-кадров, в которых он был единственным, кто двигался с нормальной скоростью. Первая ищейка в воздухе — он уходит влево, Вайпер поднимается, выстрел — глаз, тварь мертва.

Вторая и третья атакуют одновременно, с разных сторон. Он прыгает вверх — ноги отталкиваются от стены переулка — и стреляет вниз, в две жёлтые мишени, которые проносятся под ним.

Двадцать два. Четырнадцать в левом.

Четвёртая — он промахивается, пуля уходит в череп и рикошетит, и тварь добирается до него раньше, чем он успевает выстрелить снова. Челюсти смыкаются на его левом плече — бронежилет принимает часть удара, но зубы всё равно прокусывают ткань, находят плоть, и боль взрывается в его теле как граната.

Он кричит — звериный, нечеловеческий крик — и вгоняет ствол Вайпера в открытый глаз твари, прижимая дуло к самому зрачку. Ищейка разжимает челюсти, падает, и Пит падает вместе с ней, потому что его ноги больше не держат.

Пятая прыгает на него — он лежит на спине, и тварь летит сверху, её пасть раскрыта — и он стреляет из обоих Вайперов одновременно, не целясь, просто направляя туда, где должны быть глаза.

Одна пуля находит цель, другая нет, но одной достаточно. Тварь падает на него — под сто килограммов мёртвого веса — и он отталкивает её ногами, задыхаясь, пытается встать.

Шестая — последняя — осторожничает. Она кружит вокруг него, не атакуя, её глаза следят за каждым его движением. Умная тварь. Она видела, как умерли её товарищи, и она учится.

Пит не дал ей времени научиться. Он бросил пустой магазин из левого Вайпера — бросил резко, в сторону — и ищейка дёрнулась на звук, на движение, её глаза на долю секунды ушли с него.

Этого хватило.

Пит лежал на земле, окружённый шестью трупами, и смотрел в небо. Его левое плечо горело огнём там, где зубы прорвали плоть. Кровь из раны на предплечье пропитала импровизированную повязку и капала на асфальт.

Он заставил себя встать, перезарядил левый Вайпер — полный магазин вместо пустого. Тридцать. Плюс двадцать в правом. Плюс два полных магазина в карманах. Сто десять патронов.

Он потратил двадцать один патрон на шестерых ищеек. Слишком много. Если они продолжат приходить такими темпами, у него закончатся патроны раньше, чем он доберётся до окраины города.

Пит побежал — не зная куда, просто подальше от этого места. Через семнадцать минут он услышал рычание снова.

* * *

Третья стая — восемь ищеек.

Он убил их всех, но это стоило ему двадцати шести патронов — три промаха по движущимся глазам, два рикошета от черепов, когда инстинкты сработали быстрее разума — и ещё одной раны, на этот раз на бедре, где когти распороли мышцу.

После боя Пит прятался в подвале какого-то магазина, перевязывая ногу и вновь пытаясь понять, как они его находят. Он сменил одежду — нашёл рабочий комбинезон в подсобке, который пах машинным маслом и потом, но был чистым. Он прошёл через канализацию, облился какой-то химией из промышленного контейнера, которая обожгла кожу, но должна была перебить его запах.

Не помогло. Четвёртая стая нашла его еще через двенадцать минут — семь ищеек, ещё девятнадцать патронов, ещё одна рана, на этот раз на рёбрах, неглубокая, но болезненная.

Осматриваясь после стычки, от вдруг замер — что-то привлекло его взгляд. Одна из мёртвых тварей лежала рядом с ним, и на её шее — Пит не замечал этого раньше, слишком занятый выживанием — был ошейник. Металлический, вшитый в серую кожу так, что снять его было бы невозможно без скальпеля. И на этом ошейнике мигал маленький красный огонёк.

Чип. Трекер. GPS. Пит откинулся к стене и засмеялся — невесёлым, хриплым смехом человека, который понял, что попал в ловушку, из которой нет выхода.

Они находили его не только по запаху. Каждая ищейка была маяком, передающим координаты. Когда он убивал одну, система фиксировала место смерти и отправляла туда новых тварей, которые вновь шли по его следу от последней точки его местоположения. И патрули миротворцев, которые появлялись после каждого боя — они тоже получали эти координаты.

Он был в ловушке. Убивать ищеек — значило выдавать позицию. Не убивать — значило быть разорванным. Где-то снаружи раздалось знакомое рычание. Они уже были здесь.

* * *

Следующие три часа были адом. Пятая стая — десять ищеек. Он потратил на них двадцать восемь патронов, потому что они атаковали со всех сторон одновременно, и он стрелял быстрее, чем мог тщательно прицелиться.

Потом — патруль миротворцев, двенадцать человек, которые появились через минуту после того, как он убил последнюю тварь. Бой был коротким и жестоким: Пит двигался между ними как тень с двумя пистолетами, и они падали, но каждый падавший стоил ему патронов. Тринадцать патронов на двенадцать человек — один промах, когда миротворец дёрнулся в последний момент.

Шестая стая нашла его, пока он перезаряжал Вайперы. Шесть ищеек, которые выскочили из темноты без предупреждения, и он убил их — всех шестерых — но последний магазин опустел на четвёртой твари, и пятую с шестой он добивал ножом, вгоняя лезвие в глазницы, пока они пытались добраться до его горла.

Осталось лишь шесть патронов в левом Вайпере, и пустой правый, который он всё ещё держал в руке, потому что не мог заставить себя его бросить. Оружие миротворцев он с собой не брал — последний патруль был вооружен тяжелыми винтовками, которые сказались бы на его мобильности.

Его тело было целым атласом боли. Укус на левом плече — глубокий, воспалённый, пульсирующий жаром. Порезы на предплечье, на бедре, на рёбрах. Ушибы по всему телу от падений и перекатов. Ранение в бок от задевшей его по касательной пули миротворца — он не заметил, когда это произошло, увидел только, когда рубашка прилипла к коже от засохшей крови.

Адреналин, который держал его на ногах последние часы, заканчивался. Его руки дрожали, его зрение плыло на краях, его ноги были как чужие — тяжёлые, непослушные, готовые подогнуться в любой момент.

Шесть патронов.

Он слышал рычание где-то за спиной — далёкое пока, но приближающееся — и знал, что скорее всего это конец его истории.

**

Заброшенный театр возник из темноты как призрак прошлого — колонны у входа, облупившаяся лепнина на фасаде, афиши каких-то спектаклей, выцветшие до неразличимости. Когда-то это было красивое здание. Сейчас это были лишь старые руины, ожидающие реконструкции, и Пит ввалился внутрь, потому что больше не мог бежать.

Он упал на пол зрительного зала, среди рядов сломанных кресел и обломков люстры, которая когда-то висела под потолком, и лежал, глядя на дыру в крыше, через которую были видны звёзды.

Странно красиво, подумал он. Звёзды сквозь гнилые балки. Хороший вид для последних минут жизни. Он закрыл глаза — только на секунду, только чтобы собраться — и услышал это.

Рычание. Множество голосов, сливающихся в один вибрирующий хор. Топот сапог. Десятки, может сотни ног, марширующих в унисон.

Снаружи раздался голос, усиленный портативным мегафоном:

— МЕЛЛАРК! МЫ ЗНАЕМ, ЧТО ТЫ ВНУТРИ! ЗДАНИЕ ОКРУЖЕНО! ВЫХОДИ С ПОДНЯТЫМИ РУКАМИ! СДАВАЙСЯ!

Пит открыл глаза. Шесть патронов и нож, а дальше — разве что собственные руки.

Он улыбнулся — той самой улыбкой, которая не имела ничего общего с весельем. Поднялся и подобрал пустой правый Вайпер, потому что он привык к весу оружия в обеих руках. Проверил левый — шесть патронов, шесть последних шансов забрать кого-нибудь с собой.

И пошёл к выходу.

* * *

Площадь перед театром была заполнена смертью, которая терпеливо его ожидала.

Миротворцы — он не стал их считать, но их были десятки, может сотня, в полной боевой экипировке, их оружие направлено на парадные двери. Бронетехника — две машины с пулемётами на крышах, которые могли разорвать его на части за секунду. И ищейки — дюжина или больше, которых удерживали на поводках, с которых они рвались к нему, их жёлтые глаза горели животной яростью.

Пит стоял на ступенях театра и смотрел на армию, которая пришла за ним.

— Сдавайся, Мелларк! — мегафон. — У тебя нет шансов!

Он поднял оба Вайпера — шесть патронов и пустоту — и направил их на толпу.

— Тогда придите и возьмите меня.

Команда. Ищейки сорвались с поводков. Они неслись к нему волной — серая плоть, жёлтые глаза, два ряда зубов — и мир в последний раз замедлился, распадаясь на стоп-кадры.

Первая ищейка в воздухе. Выстрел. Глаз. Мертва. Вторая — снизу, наметилась на ноги. Он перепрыгивает, стреляет вниз. Третья и четвёртая подбежали одновременно. Он крутится между ними, в вихре движений схожих с тем, что где-то называли ган-ката, и оба Вайпера все еще за работой — один стреляет, другой служит дубинкой, и две твари падают, одна с дырой в черепе, другая с проломленным виском от удара рукояткой. Не насмерть, но в ближайшие пару минут она не очнется.

Пятая вцепилась в его левую руку — ту, что и так была изранена — и он закричал, но его правая рука уже двигалась, вгоняя пустой Вайпер ей в глаз как нож. Шестая, седьмая — он стрелял, пока были патроны.

Пустой щелчок — самый страшный звук на свете.

Восьмая ищейка прыгнула, и он встретил её голыми руками — схватил за челюсти, раздвигая их в стороны, не давая сомкнуться на его горле. Мышцы его рук кричали от напряжения, тварь визжала и билась, но он, использовав ее же инерцию в ответ, развернул ее и резко пронзил глаз ножом.

Следующая в прыжке все же его настигла, и повалила на землю, её когти рвали его грудь, и он бил её — кулаками, локтями, головой — пока не нашёл ножом глаз и не вбил его туда по рукоять.

Он лежал под трупом твари, задыхаясь, и понимал, что не может встать, не может даже вытащить нож, застрявший намертво.

Сапоги. Много форменных сапог, окружающих его со всех сторон. Кто-то оттащил мёртвую ищейку, и Пит увидел небо — серое, предрассветное — и лица миротворцев, которые смотрели на него сверху вниз.

— Не стрелять! — голос, командный. — Он нужен живым!

Они подняли его — грубо, без церемоний — и надели наручники. Он попытался сопротивляться, но его тело больше не слушалось, его руки были как тряпки, а ноги уже не держали.

— Пит Мелларк, — сказал старший офицер. — Вы арестованы. Президент Сноу хочет закончить ваш разговор лично.

Пит попытался ответить, но из его рта вышел только хрип. Кровь, его собственная кровь, стекала по лицу и капала на белую броню миротворца, который держал его за плечи.

Мир расплывался, терял чёткость. Последнее, о чём он подумал, была Китнисс. «Прости, — подумал он, проваливаясь в темноту. — Я не смог».

* * *

Больше глав и интересных историй на https://boosty.to/stonegriffin. Графика обновлений на этом ресурсе это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, и выложена полностью : )

Тренировочный зал в Тринадцатом дистрикте был таким же серым и безликим, как всё остальное в этом подземном городе — бетонные стены, люминесцентные лампы, ряды тренажёров, которые выглядели так, будто их собрали из запчастей разных эпох и забыли покрасить в один цвет. Китнисс была на беговой дорожке уже двадцать пять минут, и её лёгкие горели, а ноги превратились в свинцовые столбы, но она продолжала бежать, потому что остановиться означало думать, а думать было больнее, чем любая физическая нагрузка.

Джоанна бежала на соседней дорожке, и её дыхание было таким же рваным, как у Китнисс, но она всё равно нашла в себе силы для комментария:

— Знаешь, Эвердин, если ты будешь смотреть в одну точку с таким выражением лица, люди подумают, что ты планируешь чьё-то убийство. Хотя, учитывая обстоятельства, скорее всего так оно и есть.

Китнисс не ответила, потому что в этот момент дверь тренировочного зала открылась, и в помещение вошёл Хэймитч, и выражение его лица заставило её сбавить скорость, а потом и вовсе остановиться, потому что она узнала этот взгляд — взгляд человека, который несёт новости и не уверен, хорошие они или плохие.

— Что? — спросила она, не дожидаясь, пока он подойдёт ближе. — Что случилось?

Хэймитч остановился в нескольких шагах от неё, и его руки были засунуты в карманы, а плечи слегка опущены — язык тела человека, который не знает, с чего начать.

— У нас есть информация о Пите, — сказал он наконец. — Наши люди в Капитолии передали отчёт несколько часов назад.

Китнисс почувствовала, как её сердце пропустило удар, потом забилось быстрее, словно пытаясь наверстать упущенное.

— Он жив?

— Жив, — Хэймитч кивнул, и что-то в его голосе говорило о том, что это была хорошая часть новостей, а плохая ещё впереди. — Более чем жив. Он проник во внешний периметр правительственного квартала, Китнисс. Туда, куда наши оперативники не могли добраться годами.

— Как?

— Вот это и есть вопрос, на который у меня нет ответа, — Хэймитч провёл рукой по волосам, и этот жест выдавал его растерянность больше, чем любые слова. — По нашим данным, он убил нескольких чиновников среднего звена из Департамента безопасности. Не охранников, не миротворцев — чиновников. Людей, которые знали коды доступа, расположение постов, протоколы охраны. Он допрашивал их, получал информацию и двигался дальше.

— Допрашивал, — повторила Китнисс, и это слово оставило странный привкус во рту.

— Да. И потом убивал, чтобы они не могли предупредить других.

Тишина повисла в тренировочном зале, нарушаемая только гудением вентиляции и далёким стуком чьих-то шагов в коридоре. Джоанна остановила свою дорожку и подошла ближе, её лицо было серьёзным, без обычной насмешки.

— Он действует как профессиональный оперативник, — продолжил Хэймитч, и в его голосе было что-то похожее на изумление, смешанное с тревогой. — Как человек, который всю жизнь занимался именно этим — проникновением, допросами, устранением целей. Откуда он знает, какие вопросы задавать, как оценивать достоверность информации, как выстраивать цепочку целей, чтобы каждая следующая давала доступ к более ценным данным?

Китнисс не знала ответа на этот вопрос, и она не была уверена, что хочет его знать. Она чувствовала странную смесь эмоций — гордость за то, что Пит всё ещё жив и свободен, ужас от того, во что он превращался, и где-то глубоко внутри — маленькую искру надежды, что всё это закончится, и он вернётся к ней, и всё будет как раньше, хотя она понимала, что «как раньше» уже никогда не будет.

— Твой пекарь, похоже, решил испечь Сноу в его собственной печи, — сказала Джоанна, и в её голосе не было обычной насмешки, только констатация факта.

Китнисс посмотрела на неё, потом на Хэймитча, и кивнула — не потому, что соглашалась или понимала, а просто потому, что нужно было как-то отреагировать, как-то показать, что она слышит и воспринимает информацию.

— Что дальше? — спросила она. — Что он собирается делать?

— Если я правильно понимаю его логику, — сказал Хэймитч медленно, словно размышляя вслух, — он движется к Сноу. Каждый убитый чиновник, каждый полученный код, каждый шаг внутрь периметра — всё это ведёт к одной цели. Он собирается убить президента.

— Один человек против всей системы безопасности Капитолия, — Джоанна присвистнула. — Либо он гений, либо безумец, либо и то, и другое одновременно.

— Может быть, — согласился Хэймитч. — Но пока что он жив, а люди, которые пытались его остановить — нет. Это о чём-то говорит.

Китнисс стояла неподвижно, и её мокрая от пота футболка прилипала к спине, и её ноги всё ещё дрожали от нагрузки, но она не замечала ничего из этого, потому что её мысли были далеко, в городе из стекла и стали, где человек, которого она любила, превращался в кого-то, кого она не была уверена, что сможет узнать.

* * *

Пару дней спустя Китнисс сидела в столовой Тринадцатого дистрикта — огромном сером помещении с длинными столами и скамьями, где сотни людей ели одинаковую серую еду по расписанию, напечатанному на их руках — когда экраны на стенах мигнули и переключились с обычной информационной ленты на срочное сообщение.

Лицо Цезаря Фликермана — такое же яркое и неестественное, как всегда, с его синими волосами и улыбкой, которая никогда не достигала глаз — заполнило экраны, и столовая постепенно затихла, потому что срочные сообщения из Капитолия никогда не означали ничего хорошего.

— Дорогие граждане Панема, — начал Цезарь, и его голос был серьёзным, лишённым обычного игривого тона, — сегодня ночью группа террористов совершила беспрецедентную атаку на президентскую резиденцию в Капитолии.

Китнисс замерла с ложкой на полпути ко рту, и её сердце забилось быстрее.

— Благодаря героическим действиям наших доблестных миротворцев и Преторианской гвардии, атака была отражена, — продолжал Цезарь, но что-то в его голосе — какая-то тень, какое-то едва уловимое напряжение — говорило о том, что он не рассказывает всей правды. — К сожалению, несколько десятков наших храбрых защитников пали, отдавая свои жизни за безопасность президента и стабильность нашей великой страны.

Несколько десятков. Китнисс услышала шёпот за соседним столом — кто-то из повстанцев, который понимал, что это значит.

— Это был не налёт, — шептали они. — Несколько десятков человек — да мы при прямых столкновениях с миротворцами столько не забираем.

На экране появились кадры — размытые, нечёткие записи с камер наблюдения, которые показывали коридоры резиденции, тела на полу, следы от пуль на стенах. И среди всего этого — фигура, которая двигалась слишком быстро, чтобы камеры могли её нормально зафиксировать, которая появлялась в одном кадре и исчезала в следующем, оставляя за собой только смерть.

Китнисс узнала бы эту фигуру где угодно, даже в размытом силуэте, даже в нечётком пятне пикселей на экране.

— Мы призываем всех граждан сохранять бдительность, — голос Цезаря стал более напряжённым, и его улыбка на мгновение дрогнула. — Террористы всё ещё на свободе, и любая информация об их местонахождении будет вознаграждена.

Экраны переключились обратно на информационную ленту, и столовая взорвалась шёпотом и разговорами, и Китнисс сидела неподвижно, глядя в пустое пространство перед собой, и её еда остывала на тарелке, забытая и ненужная.

— Он это сделал, — голос Джоанны раздался рядом, и Китнисс не заметила, когда та подсела к ней. — Твой пекарь добрался до президентской резиденции.

— Он всё ещё там, — сказала Китнисс, и её голос был хриплым. — Они сказали «террористы на свободе». Он всё ещё жив.

— И создаёт Капитолию больше проблем, чем весь Тринадцатый дистрикт за последние годы, — Джоанна усмехнулась, но в этой усмешке не было обычной язвительности. — Должна признать, Эвердин, ты умеешь выбирать мужчин — ну, как минимум, этого. Он точно не будет скучным домохозяином.

Позже в тот день Китнисс вызвали в командный центр — серую комнату с экранами во всю стену и столом для совещаний, за которым сидели люди, принимающие решения в Тринадцатом. Президент Коин была там — высокая женщина с седыми волосами и глазами, которые напоминали Китнисс о змее, холодными и расчётливыми. Рядом с ней сидели военные советники, аналитики, люди, чьих имён Китнисс не знала и не хотела знать.

— Мисс Эвердин, — голос Коин был таким же холодным, как её глаза, — события в Капитолии открывают перед нами уникальную возможность. Один человек сделал больше для дестабилизации режима Сноу, чем все наши операции вместе взятые. Мы хотим использовать это.

— Использовать как?

— Пропаганда. Мы покажем всему Панему, что Капитолий уязвим. Что один решительный человек может проникнуть в самое сердце их власти и посеять там хаос. Это вдохновит людей, это даст им надежду, это...

— Нет, — Китнисс перебила её, не задумываясь о последствиях. — Он не ваш инструмент. Он человек, а не символ, который можно использовать для ваших целей.

Коин смотрела на неё несколько секунд, и в этом взгляде было что-то опасное, что-то, что напоминало Китнисс о президенте Сноу больше, чем ей хотелось бы признать.

— Вы — Сойка-пересмешница, мисс Эвердин, — сказала Коин наконец. — Символ восстания. Вы уже инструмент, хотите вы этого или нет. И мистер Мелларк, нравится вам это или нет, тоже стал символом. Вопрос только в том, как мы используем эти символы — на благо всего Панема или впустую.

Китнисс встала и вышла из комнаты, не оглядываясь, и никто не попытался её остановить.

* * *

После атаки на резиденцию информационные каналы Капитолия замолчали о Пите, словно его не существовало, словно десятки мёртвых охранников были результатом какого-то стихийного бедствия, а не действий одного человека. Китнисс не могла уснуть, но всё что происходило было как во сне — она двигалась, говорила, делала то, что от неё требовали, но её мысли были далеко, в городе.

Чуть позже к ней пришла Прим— маленькая, хрупкая Прим, которая так выросла за последние месяцы, которая больше не была ребёнком, за которого Китнисс вызвалась на первую Жатву, но стала кем-то другим, кем-то более сильным и мудрым.

— Ты не спишь, — сказала Прим, садясь на край её кровати. — Я вижу по твоим глазам.

— Я не могу, — признала Китнисс. — Каждый раз, когда я закрываю глаза, я думаю о нём. О том, что с ним происходит. О том, что они могут с ним сделать, если поймают.

— Но они же еще не поймали, — Прим взяла её руку в свои, и её пальцы были тёплыми и живыми, и это прикосновение было якорем, который не давал Китнисс утонуть в собственных страхах. — Если бы они его поймали, Капитолий бы уже кричал об этом на весь Панем. Они бы устроили из этого шоу, как они устраивают шоу из всего. Но они молчат, а это значит, что он всё ещё свободен.

Китнисс посмотрела на сестру — на её серьёзное лицо, на её глаза, которые видели слишком много для её возраста — и поняла, что Прим права. Молчание Капитолия было не признаком победы, а признаком поражения. Они не могли найти Пита, не могли его остановить, и они не хотели, чтобы весь Панем знал об этом.

— Когда ты стала такой умной? — спросила она, и это был почти комплимент, почти признание того, что младшая сестра превзошла её в чём-то важном.

— Когда ты научила меня выживать, — ответила Прим просто. — Ты всегда защищала меня, Китнисс. Теперь моя очередь быть сильной для тебя.

Они сидели вместе в тишине, и за стенами комнаты продолжалась жизнь Тринадцатого дистрикта — расписания, обязанности, бесконечная подготовка к войне, которая казалась одновременно неизбежной и невозможной — но здесь, в этой маленькой комнате, были только две сестры, которые держались друг за друга, как всегда держались, как будут держаться, что бы ни случилось.

Во время короткого сна, в который она провалилась Китнисс приснился кошмар — Пит стоял перед ней, его руки были в крови по локоть, и его лицо было пустым, как маска, и он смотрел на неё, но не узнавал, и когда она протянула к нему руку, он отступил назад, и его глаза — те карие глаза, которые она так любила — были глазами незнакомца.

Она проснулась с криком на губах и слезами на лице, и вернулась в аналитический отдела, где на экране шла трансляция одного из правительственных каналов.

* * *

Через пару часов молчание прекратилось. Китнисс была в тренировочном зале с Джоанной, когда экран планшета, который им дали взять с собой (лишь бы не путались под ногами) переключился на срочное сообщение, и на этот раз лицо на экране принадлежало не Цезарю Фликерману, а самому президенту Сноу.

Столовая, коридоры, общие залы — весь Тринадцатый дистрикт замер перед экранами, ведь когда президент обращался к нации лично, это всегда означало что-то важное, то, что изменит правила игры.

— Граждане Панема, — голос Сноу был спокойным, почти ласковым, как голос деда, который рассказывает сказку, и именно это спокойствие было самым пугающим. — Сегодня я обращаюсь к вам с важным сообщением о террористе, известном как Пит Мелларк.

Китнисс почувствовала, как Джоанна схватила её за руку, и это прикосновение было единственным, что удерживало её на месте.

— Как вам известно, этот человек совершил ряд жестоких преступлений против нашего государства и наших граждан. Он убил десятки мирных жителей и служащих, он пытался проникнуть в президентскую резиденцию, он посеял страх и хаос в нашей прекрасной столице.

На экране появились кадры — записи с камер наблюдения, показывающие Пита в действии. Китнисс смотрела, как он двигается сквозь улицы Капитолия, как стреляет, как убивает, и каждый кадр был как удар в сердце, потому что это был Пит, её Пит, но одновременно — кто-то совершенно другой.

— Многие из вас задавались вопросом: как обычный мальчик из бедного дистрикта мог превратиться в столь опасного убийцу? — продолжал Сноу, и его губы изогнулись в подобии сочувственной улыбки. — Сегодня я могу ответить на этот вопрос.

Китнисс затаила дыхание.

— Капитолий ввёл чрезвычайное положение. Террорист Пит Мелларк объявлен главной угрозой безопасности государства. Награда за информацию о его местонахождении увеличена. Всем гражданам предписывается соблюдать комендантский час и немедленно сообщать о любой подозрительной активности.

— Он жив, — прошептала Китнисс, и в её голосе была смесь облегчения и ужаса. — Они не поймали его. Весь этот цирк — лишь потому, что они не могут его поймать.

— Он сделал невозможное, — голос Хэймитча раздался рядом; он подошёл незаметно, пока все смотрели на экраны. — Он добрался до Сноу и ушёл живым. Никто никогда этого не делал.

— Но он всё ещё там, — Китнисс повернулась к нему, и её глаза горели. — Один против всего Капитолия. Против армии, против ховеркрафтов, против всего.

Джоанна сжала её руку сильнее:

— Судя по тому, что мы видели — этого может быть достаточно.

Китнисс хотела ей поверить. Хотела верить, что Пит — кем бы он ни стал — был достаточно сильным, достаточно умным, достаточно смертоносным, чтобы выбраться из этой ловушки. Но где-то глубоко внутри, в той части её души, которая знала правду даже тогда, когда разум отказывался её принимать, она чувствовала холодок предчувствия, который говорил ей, что всё это закончится плохо.

* * *

Следующие часы были самыми длинными в её жизни.

Капитолийские новости транслировали охоту на Пита почти в прямом эфире, и повстанцы Тринадцатого собрались в общих залах, чтобы смотреть, как разворачивается эта драма — не из злорадства, не из любопытства, а потому что это было историческое событие, момент, когда один человек бросил вызов всей системе и заставил её показать своё истинное лицо.

Экраны показывали размытые кадры с уличных камер — перестрелки в переулках, взрывы где-то на окраине города, ховеркрафты, которые кружили над крышами, освещая улицы прожекторами. Ведущие комментировали происходящее голосами, в которых плохо скрывался страх, и их обычная бравада — «наши доблестные миротворцы», «террорист будет пойман» — звучала всё более фальшиво с каждым часом.

— Специальные подразделения развёрнуты по всему городу, — сообщил один из ведущих, и его лицо было бледнее обычного. — В операции также задействованы генномодифицированные следопыты — элитные охотничьи единицы, способные отслеживать цель по запаху на расстоянии нескольких километров.

— Ищейки, — прошептал кто-то рядом с Китнисс. — Они выпустили на него ищеек.

Она стояла среди толпы, не в силах отвести глаза от экрана, и её руки сжимались в кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. Кто-то из повстанцев рядом считал вслух — считал трупы миротворцев, которые мелькали на записях, и его голос был полон мрачного восхищения:

— Двенадцать... пятнадцать... восемнадцать... Он один против целой армии, и он выигрывает.

— Он не выигрывает, — сказала Китнисс тихо, и её голос был хриплым. — Он выживает. Это не одно и то же.

Джоанна нашла её в толпе и встала рядом, и её присутствие было молчаливой поддержкой, которую Китнисс не просила, но в которой отчаянно нуждалась.

— Он выберется, — сказала Джоанна, и это не было вопросом. — Твой пекарь-убийца — он выберется.

Китнисс не ответила, потому что не была уверена, что её голос не сорвётся, если она попытается говорить.

* * *

А потом трансляция прервалась.

Экраны мигнули, показали статику, потом переключились на заставку «Технические неполадки, пожалуйста, ждите» — и остались такими, и минуты казались часами, ведь никто не знал, что происходит в Капитолии, и это незнание было хуже любой плохой новости.

Китнисс не могла усидеть на месте. Она ходила от стены к стене как загнанный зверь, и каждый раз, когда она проходила мимо экрана, она останавливалась и смотрела на статику, словно могла силой воли заставить изображение вернуться.

— Ожидание — худшая часть, — голос Финника раздался откуда-то сверху, и Китнисс подняла глаза и увидела его — красивого, измученного, все еще до конца не восстановившегося морально Финника, который понимал её лучше других, потому что его любимая была все также в Четвертом. — Хуже, чем любая арена, хуже, чем любой бой. На арене ты хотя бы можешь что-то делать. А здесь — только ждать и надеяться.

Он сел рядом с ними — три победителя Голодных игр, три человека, которые прошли через ад и вышли с другой стороны, сидели на полу серого коридора и ждали новостей о четвёртом, который всё ещё был там, в своём собственном аду.

— Энни, — сказала Китнисс, и это было не вопросом, а признанием. — Ты ждёшь новостей об Энни.

— Каждый день, — кивнул Финник, и его красивое лицо было усталым, постаревшим. — Каждую минуту каждого дня. Она в Четвёртом дистрикте, или была, когда я видел её в последний раз. Капитолий угрожал использовать её против меня, если я не буду послушным.

— И ты всё равно присоединился к повстанцам.

— Потому что послушание не спасло бы её. Ничто не спасёт её, кроме конца этого режима, — он помолчал. — Я думаю, твой Пит понял это раньше нас всех. Он не ждёт, пока кто-то спасёт мир. Он делает это сам.

Цинна пришёл позже с чаем, который Китнисс не стала пить, но тепло чашки в руках было приятным, живым, настоящим посреди всей этой неопределённости. Он сел рядом с ними, и они вчетвером — Китнисс, Джоанна, Финник и Цинна — ждали вместе, и в этом ожидании была какая-то странная солидарность, какое-то братство людей, которые слишком много потеряли, чтобы терять ещё больше.

* * *

Объявление пришло на следующее утро, когда Китнисс наконец задремала — не в своей комнате, а прямо в коридоре, прислонившись к стене, потому что она не могла заставить себя уйти далеко от экранов.

Голос из динамиков разбудил её — «Внимание, срочное сообщение из Капитолия, всем собраться в главном зале» — и она вскочила на ноги раньше, чем полностью проснулась, и побежала по коридорам, расталкивая людей, которые двигались слишком медленно.

Главный зал был уже заполнен, когда она добралась туда, и на огромном экране во всю стену было лицо президента Сноу — спокойное, довольное, с той особой улыбкой, которая появлялась у него, когда он чувствовал себя победителем.

— Граждане Панема, — его голос заполнил зал, и Китнисс почувствовала, как что-то холодное сжалось в её груди. — Сегодня я рад сообщить вам, что террорист Пит Мелларк наконец схвачен.

Нет.

Слово прозвучало в её голове как удар колокола, заглушая всё остальное.

На экране появились кадры — Пит в наручниках, избитый, окровавленный, его ведут миротворцы по какому-то коридору, и его лицо — то лицо, которое она так любила — было измученным, истощённым, но не сломленным. Даже сейчас, даже в плену, в его глазах было что-то, что отказывалось сдаваться.

— Этот молодой человек, — продолжал Сноу, и его голос был полон притворного сочувствия, — стал жертвой чудовищного преступления. Наши враги — предательские повстанцы, которые прячутся в руинах Тринадцатого дистрикта — использовали против него технологии, которые можно описать только как варварские.

Китнисс смотрела на экран, не в силах отвести глаза, не в силах дышать.

— Они промыли ему мозги, — Сноу произнёс эти слова медленно, словно смакуя каждый слог. — Они использовали методы психологического воздействия, чтобы превратить невинного мальчика из Двенадцатого дистрикта в машину для убийств. Они лишили его воли, его памяти, его человечности — и направили его против Капитолия как оружие.

Ложь. Это была ложь, и Китнисс знала это, но она понимала, почему Сноу говорит именно так — потому что правда была ещё страшнее, потому что признать, что один обычный человек мог сделать то, что сделал Пит, было бы признанием уязвимости всей системы.

— Но Капитолий не бросает своих граждан, — Сноу улыбнулся своей змеиной улыбкой. — Лучшие врачи нашей страны уже работают над реабилитацией мистера Мелларка. Мы восстановим его разум, мы исцелим его от того варварского вмешательства, которому его подвергли повстанцы. И когда он поправится — он сам расскажет всему Панему правду о жестокости тех, кто называет себя борцами за свободу.

Экран погас, и в зале повисла тишина — тяжёлая, душная тишина, которая давила на плечи как физический груз.

Китнисс стояла неподвижно, и мир вокруг неё рассыпался на осколки.

* * *

Она не помнила, как оказалась в коридоре, как начала бежать — просто в какой-то момент осознала, что движется, что её ноги несут её куда-то, что её горло разрывается от крика, который она не могла сдержать.

— Мы должны его спасти! — кричала она, и её голос эхом отдавался от серых стен. — Сейчас! Прямо сейчас! Они будут его пытать, они будут его ломать, они...

Руки схватили её — сильные, знакомые руки Хэймитча — и она билась, пытаясь вырваться, но он не отпускал.

— Китнисс, — его голос был твёрдым, но в нём была боль, которую он пытался скрыть. — Китнисс, послушай меня.

— Отпусти! — она ударила его — кулаком в грудь, слабо, неэффективно, но с той яростью, которая накопилась за все эти дни ожидания. — Мы должны что-то сделать! Вы слышали, что они сказали? Реабилитация! Они собираются промыть ему мозги по-настоящему!

Цинна появился рядом, и его руки легли на её плечи, а голос был мягким, успокаивающим, как голос человека, который разговаривает с раненым животным.

— Китнисс, — сказал он. — Если мы сейчас сделаем что-то необдуманное, мы только ухудшим ситуацию. Для него и для всех нас.

— Мне плевать на ситуацию! — она всё ещё пыталась вырваться, но её силы уходили, и слёзы текли по лицу, и она ненавидела себя за эту слабость, за эти слёзы, за неспособность сделать хоть что-то. — Мне плевать на планы, на стратегии, на вашу войну! Это Пит! Они держат Пита!

— Мы знаем, — Хэймитч не отпускал её, но его хватка стала мягче. — Мы знаем, и мы сделаем всё возможное. Слышишь меня? Всё возможное. Но это требует времени и плана.

— У нас нет времени!

— Но и остального у нас тоже нет, —голос Хэймитча стал жёстче. — Ты хочешь помочь ему? Тогда перестань биться как птица в клетке и начни думать. Самоубийственная атака на Капитолий не спасёт его — она только даст Сноу ещё одного пленника, которого он сможет использовать.

— Он прав, — Цинна сжал её плечи. — Китнисс, послушай. Мы уже потеряли его один раз — при эвакуации с арены, когда его ховеркрафт подбили. Я видел твоё лицо тогда, я видел, что это сделало с тобой. Я не хочу видеть это снова. И я не хочу, чтобы мы потеряли ещё и тебя.

— Но они... — её голос сорвался на шёпот. — Вы слышали, что они сказали. Реабилитация. Они собираются поменять его разум, убить в нем человека.

— Именно поэтому нам нужен план, — Хэймитч наконец отпустил её, но остался рядом, готовый снова схватить, если она попытается бежать. — Не атака, не штурм, а план. Информация о том, где его держат. Контакты внутри Капитолия. Возможности для проникновения. Всё это требует времени.

— Мы будем делать всё возможное, — повторил Цинна. — Это я тебе обещаю.

Китнисс стояла между ними — измотанная, сломленная, с красными от слёз глазами — и понимала, что они правы, и ненавидела их за эту правоту, потому что принять её означало принять своё бессилие.

— Я не могу просто ждать, — сказала она наконец, и её голос был хриплым. — Я не могу сидеть здесь и ничего не делать, пока они делают с ним... что бы они ни делали.

— Тогда готовься, — Хэймитч посмотрел ей в глаза, и в его взгляде была та жёсткая прямота, которую она уважала в нём, даже когда ненавидела. — Тренируйся. Становись сильнее. Потому что, когда придёт время его вытаскивать — а оно придёт — ты должна быть готова. Не только морально, но и физически, тактически готова. Понимаешь?

Она кивнула, потому что понимала, даже если не хотела этого признавать.

— Мы вернём его, — сказал Цинна, и в его голосе была уверенность, которой она сама не чувствовала. — Что бы они с ним ни сделали — мы вернём его.

* * *

Позже — она не знала, сколько прошло времени, может час, может три — Китнисс лежала в своей комнате, и мир вокруг неё был серым и размытым из-за успокоительного, которое ей дали врачи, несмотря на её протесты.

Прим сидела рядом с кроватью, держа её за руку, и её присутствие было единственным, что казалось реальным в этом тумане из лекарств и отчаяния.

— Он сильный, — говорила Прим тихо, и её голос был как якорь в шторме. — Он прошёл через столько всего и не сломался. Он не сломается и сейчас.

Китнисс хотела ей верить. Хотела верить, что тот Пит, которого она знала — добрый, верный, готовый на всё ради тех, кого любит — всё ещё существует где-то внутри того человека, которого она видела на экране, избитого и закованного в наручники. Но она не была уверена, и эта неуверенность была хуже любой определённости.

Джоанна заглянула позже — когда Прим уже ушла, когда комната погрузилась в полутьму — и её силуэт в дверном проёме был знакомым, угловатым, каким-то успокаивающим в своей привычности.

— Эй, Эвердин, — её голос был тише обычного, без привычной насмешки. — Когда придёт время его вытаскивать — я с тобой. Должен же кто-то прикрывать твою спину, пока ты будешь изображать романтическую героиню.

Китнисс не улыбнулась — она не была способна на улыбку сейчас — но что-то в её груди немного отпустило, потому что она поняла, что не одна. Что рядом есть люди, которые готовы помочь, которые готовы рисковать ради того, кого она любит.

— Спасибо, — сказала она, и это слово было тяжёлым, потому что она не привыкла благодарить, не привыкла принимать помощь.

— Не благодари, — Джоанна усмехнулась, и в этой усмешке мелькнуло что-то почти тёплое. — Просто не забудь, что ты мне должна, когда всё это закончится. Я приму оплату в форме первоклассной выпечки от твоего пекаря.

Она ушла, и Китнисс осталась одна в темноте, и её мысли медленно, как сквозь патоку, пробивались через туман успокоительного.

Она не знала, что они сделают с Питом. Не знала, каким он будет, когда — если — они его найдут. Не знала, узнает ли он её, вспомнит ли их историю, сможет ли снова быть тем добрым мальчиком, который спас ей жизнь под дождём много лет назад.

Но она знала одно: она его найдёт. Чего бы это ни стоило, сколько бы времени ни потребовалось — она его найдёт и вернёт домой.

«Ты ждал меня, Пит, — подумала она, глядя в тёмный потолок. — Все эти годы ты ждал меня, даже когда я не замечала тебя, даже когда я не заслуживала твоей любви. Теперь моя очередь. Теперь я буду ждать тебя. И когда придёт время — я приду за тобой. Обещаю».

За стенами её комнаты продолжалась жизнь Тринадцатого дистрикта — расписания, обязанности, бесконечная подготовка к войне. Где-то в Капитолии Пит находился в руках врагов, и с ним делали что-то, о чём она не хотела думать. Но настанет день — и она надеялась, что настанет скоро — когда она сможет спасти его. Не все же только ему ее спасать, ведь так?

* * *

Важное объявление: Друзья, признаюсь честно: я пока не уверен(а), стоит ли продолжать активную выкладку на этом ресурсе. Сейчас я выкладываю здесь работы в основном ради нескольких читателей (огромное спасибо n001mary, Каприз2019, Охико Хината, Hoshi_Mai), но процесс «переезда» текстов съедает ценное время, которое могло пойти на написание новых глав.

Вероятно, в дальнейшем я буду публиковать здесь только законченные произведения, так как вести несколько ресурсов параллельно технически сложно. Все работы в процессе сейчас сосредоточены на Автор.Тудей: https://author.today/u/stonegriffin/works, а самая оперативная выкладка и возможность поддержать автора — на Boosty https://boosty.to/stonegriffin.