Эхо гранатовой ночи (гет)

1-3 октября 2016

Новость разорвала магическую Британию ранним утром, когда большинство ещё допивало утренний кофе. Сначала — «Ведьмополитен». Короткий пост с фотографией Джинни, которую она сама когда-то поставила на аватар в Ведьмограмме: смеётся, и солнечный свет запутался в её рыжих волосах.«ЭКСКЛЮЗИВ: Джинни Поттер найдена мёртвой в своём доме. Причина смерти не разглашается. Редакция приносит соболезнования семье». Через десять минут — специальный выпуск на сайте с заголовком «Трагедия в Годриковой Впадине: Джинни Поттер мертва». Текст — сухой, осторожный, ни слова о самоубийстве, но с намёками: «…источники, близкие к семье, сообщают, что миссис Поттер в последние месяцы находилась в тяжёлом эмоциональном состоянии после скандала, разразившегося в декабре прошлого года».

Совотвит взорвался мгновенно.

#RIPДжинниПоттер взлетело в тренды за четверть часа. Тысячи сообщений — от искренних соболезнований до откровенной грязи. Кто-то вспоминал её голы, кто-то — её улыбку, кто-то писал, что «так ей и надо». В Магчате ссылки на статью разлетались по чатам со скоростью лесного пожара. Комментарии под статьёй росли, как ядовитые грибы: «Бедные дети. Гарри теперь один с четырьмя», «А Кэти Вуд, наверное, рада — соперница убралась», «Закрой свой поганый рот. Она мать. Она потеряла ребёнка», «Сама виновата. Нечего было ноги раздвигать», «Послеродовая депрессия — это болезнь. Прекратите травлю хотя бы сейчас». Сотни, тысячи голосов. Люди, которые никогда не знали Джинни, судили её, защищали, проклинали и оплакивали. А где-то в Годриковой Впадине, в доме с погасшим очагом, четверо детей остались без матери, и им было всё равно, что пишут в интернете.

В «Ракушке» в это же утро Флёр сидела у окна, выходящего на серое, неспокойное море. Эльза спала у неё на руках — накормленная, согретая, в безопасности. Флёр смотрела на неё и думала, что эта девочка ещё не знает: мир, в который она пришла, только что стал неизмеримо холоднее. Телефон завибрировал на подоконнике. Флёр глянула — уведомление из «Ведьмополитена». Она открыла, прочитала заголовок, и на секунду ей показалось, что сердце остановилось. Она уже знала — Гвен позвонила вчера ранним утром и сказала коротко, по-целительски сухо: «Джинни больше нет». Но увидеть это напечатанным, выставленным на всеобщее обозрение, с фотографией и комментариями — это было другое. Это делало смерть публичной, грязной, чужой. Она пролистнула комментарии — и тут же пожалела.

— MERDE! [ЧЁРТ!] — вырвалось у неё, и Эльза вздрогнула во сне. — ESPÈCES DE SALAUDS! VOUS N'AVEZ DONC AUCUNE DÉCENCE?! [АХ ВЫ СВОЛОЧИ! У ВАС ЧТО, СОВСЕМ НЕТ СТЫДА?!]

Она вскочила, прижимая девочку к груди, и заходила по комнате, выплёскивая ярость в быстрых, гортанных французских проклятиях. Эльза захныкала, и Флёр заставила себя остановиться, задышать ровнее.

— Прости, ma petite [моя крошка], — прошептала она, целуя девочку в макушку. — Прости. Твоя тётя просто... зла. Очень зла.

В комнату вбежал Билл, в расстёгнутой рубашке, с мокрыми после душа волосами.

— Флёр! Что случилось?

Она повернулась к нему, и он увидел её лицо — мокрое от слёз, перекошенное гневом.

— Они пишут, — выдохнула она, протягивая телефон. — Они пишут, что она сама виновата. Что она шлюха. Она умерла, Билл. Она мать. А они...

Билл взял телефон, пробежал глазами комментарии. Лицо его потемнело. Он отложил телефон и обнял жену вместе с племянницей, прижал к себе.

— Это не люди, — сказал он тихо. — Это голоса из камина. Им нет дела до живых, до мёртвых, до кого бы то ни было. Не читай.

— Я не поеду на похороны, — сказала Флёр, когда дыхание выровнялось. — Я останусь с ней. Ей не место на кладбище.

Билл кивнул. Он поцеловал жену в лоб, потом коснулся губами макушки Эльзы.

— Хорошо, я поеду один. Вернусь вечером.

Когда он ушёл, Флёр снова села к окну. Море за стеклом было серым, бесконечным, как её тоска. Она смотрела на Эльзу и думала о том, что когда-нибудь, через много лет, ей придётся рассказать этой девочке о её матери. О том, какой она была. О том, как она смеялась. О том, как она любила летать.

— Je te raconterai tout, ma petite. — прошептала Флёр. — Quand tu seras prête, tu sauras tout d'elle. [Я расскажу тебе всё, моя крошка. Когда ты будешь готова, ты всё о ней узнаешь.]

Эльза во сне сжала кулачки, будто всё ещё держалась за мать.

В Годриковой Впадине то же утро началось с тишины. Гарри не спал. Он сидел на кухне в той же рубашке, что и последние два дня, сжимая в ладонях кружку с давно остывшим чаем. За окном серело, второе утро без неё. Он смотрел на сад, на плетёное кресло у кострища, ещё вчера оно было садовой мебелью, а теперь стало местом, куда он не мог заставить себя выйти.

Молли и Артур двигались по дому, как тени. Молли не разговаривала с Гарри со вчерашнего дня, не потому что ненавидела, а потому что не знала, как говорить. Каждое слово застревало в горле вместе с криком: «Почему ты не уберёг? Почему я не уберегла? Почему никто не уберёг?» Артур пытался быть мостом, но мост прогибался под тяжестью общего горя.

На стол упала сова — специальный выпуск «Ежедневного пророка». Артур развернул, пробежал глазами.

— «Джиневра Молли Поттер, урождённая Уизли, скоропостижно скончалась в возрасте 35 лет. Похороны состоятся сегодня в 14:00 на кладбище Годриковой Впадины. Редакция выражает соболезнования семье и скорбит о невосполнимой утрате...» — Он осёкся, сглотнул. — Дальше про её карьеру. Про «Гарпий». Про «Пророк».

Гарри взял газету. Посмотрел на официальный некролог. Сухие строки. «Скоропостижно скончалась» — как будто она просто упала на улице от сердечного приступа, а не выпила флакон снотворного, потому что больше не могла выносить себя. Он отложил газету.

— Дети проснулись? — голос был чужим, хриплым.

— Лили уже встала, — тихо ответил Артур. — Альбус с ней. Джеймс одевается.

Гарри кивнул и пошёл наверх. Молли проводила его взглядом — тяжёлым, полным боли и невысказанных обвинений. Она постояла ещё минуту, глядя на лестницу, по которой он поднялся, потом глубоко вздохнула и направилась в комнату Лили.

Там она застала внучку сидящей на кровати в ночной рубашке. Молли достала из шкафа чёрное платье, в котором девочка была на прошлогоднем Рождестве и которое теперь стало на размер мало, но другого не нашлось.

— Давай одеваться, милая, — сказала она, и голос её звучал почти нормально.

Лили встала, подняла руки, позволяя бабушке надеть платье и застегнуть молнию на спине. Она стояла смирно, пока Молли возилась с застёжками.

— Бабушка, а мама не пойдёт с нами?

Молли замерла. Руки, державшие замочек, дрогнули.

— Мама... мама уже ушла, милая. Она ждёт нас там.

— На небе? — Лили подняла глаза — карие, мамины.

— Да, детка. На небе.

Лили кивнула, принимая это с детской простотой, которая разрывала сердце сильнее любых рыданий.

— А ей там тепло? Там же облака, они холодные.

Молли прижала внучку к себе — резко, порывисто, чтобы та не видела её лица.

— Ей там хорошо, Лили. Очень хорошо. Обещаю.

Она закончила застёгивать платье, поправила воротничок и поцеловала Лили в макушку.

— Посиди пока здесь, я проверю Альбуса.

Альбус сидел на кровати в своей комнате, уже одетый в чёрную мантию. На коленях лежала книга — та самая, которую он читал матери вслух. Он не открывал её. Просто держал, чувствуя пальцами шершавую обложку. Когда Молли заглянула к нему, он не обернулся.

— Альбус, ты готов? Нам скоро выходить.

— Да.

— Ты как?

— Нормально.

Она хотела войти, обнять, но что-то в его спине — прямой, неестественно прямой, как у солдата перед боем, — остановило её. Она кивнула и вышла. Альбус посидел ещё минуту. Потом встал, положил книгу на тумбочку и вышел из комнаты. Он не плакал. Он вообще не плакал с тех пор, как увидел мать в саду. Он просто перестал чувствовать что-либо, кроме холода.

Джеймс одевался сам. Чёрные брюки, чёрная рубашка, мантия. Он стоял перед зеркалом и смотрел на своё отражение. Отцовские черты — тёмные волосы, очки, упрямый подбородок. Но глаза — мамины. Карие, тёплые. Она всегда говорила: «У тебя мои глаза, Джеймс». Он сжал кулаки. В горле стоял ком, но он не позволял себе плакать. Он старший. Он должен держаться.

В дверь постучали.

— Джеймс? — голос отца. — Нам пора.

— Иду.

Он в последний раз посмотрел в зеркало, разжал кулаки и вышел.

В доме Грейнджер-Уизли в то же утро Гермиона металась между спальней и гостиной, пытаясь собраться и одновременно отвечать на бесконечные уведомления в телефоне. Чёрное платье, в котором она была на похоронах Люпина, — висело на дверце шкафа. Она надела его, одёрнула, посмотрела в зеркало. Женщина в зеркале была бледной, с тёмными кругами под глазами, но с прямой спиной.

Рон уже ждал в гостиной — в строгой мантии, при галстуке, непривычно тихий. Он смотрел на фотографию на стене: рождественское утро в Норе, лет двадцать назад. Все семеро — от Билла до Джинни, — сидят на полу у ёлки в пижамах, с развернутыми подарками в руках. Билл и Чарли уже подростки, с ленивыми улыбками. Перси держит книгу, даже не посмотрел в камеру. Близнецы с Роном корчат рожи. А Джинни — единственная девчонка, в пижаме со снитчами и счастливыми глазами, — смотрит прямо на отца, который их снимает, — Живая, рыжая, ещё не знающая ни войны, ни потерь, ни будущей боли. Когда Гермиона вошла, он не обернулся.

— Я всё думаю, — сказал он глухо, — когда мы в последний раз нормально разговаривали. Не о детях, не о Гарри, не о скандале. Просто... как брат с сестрой. И не могу вспомнить.

Гермиона подошла, встала рядом.

— Она знала, что ты её любишь. Она всегда знала.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что она оставила тебе письмо. И там наверняка написано что-то, что ты должен прочитать.

Рон кивнул, не оборачиваясь. Гермиона взяла его за руку.

— Пойдём. Нам пора.

Джордж и Анджелина собирались в тяжёлом молчании. Анджелина надела чёрное платье — строгое, без украшений, — и смотрела на себя в зеркало, не узнавая. В руке она сжимала письмо Джинни, которое перечитывала уже раз десять. «Ты была моей подругой. Настоящей. Эти моменты были настоящими. Я храню их. Присмотри за Джорджем. И за моими детьми — если сможешь. Спасибо тебе. За всё, что было». Она думала о том, как стояла у калитки дома Поттеров в июле и говорила: «Я не могу тебя простить. Пока не могу». Она злилась не на Джинни — на себя. За то, что ждала подходящего момента, как будто у горя есть расписание. Момент так и не настал.

Джордж вошёл, уже одетый, с красными глазами.

— Анджелина.

Она обернулась.

— Я не виню тебя, — сказал он. — За то, что ты говорила. За то, что не простила сразу. Я знаю, почему ты это делала. Ты защищала Кэти. Ты была её подругой. И моей женой. Ты разрывалась.

— Я не успела, — прошептала она. — Я всё ждала, когда будет легче. А теперь...

Он обнял её. Она уткнулась лицом в его плечо и наконец заплакала.

Кэти оделась в чёрное, не глядя в зеркало. Она не хотела смотреть на себя сегодня. Конор был в Хогвартсе, ему не надо это видеть. Не нужно стоять над могилой женщины, которая стала причиной разрыва его семьи и которая теперь сама лежит в земле. Она не знала, зачем идёт. Может быть, чтобы убедиться, что это правда и поставить точку. Может быть, потому что не пойти было бы трусостью, а Кэти Белл никогда не была трусом. Она взяла сумочку и вышла.

Церковь Годриковой Впадины не вмещала всех. Люди стояли в проходах, у стен, на паперти — те, кто знал Джинни лично, и те, кто просто пришёл отдать дань уважения. Бывшие игроки «Гарпий» держались вместе, с красными глазами и сжатыми губами. Коллеги из «Пророка» стояли отдельной группой, растерянные и притихшие. Невилл с Ханной держались рядом, их лица были бледными и скорбными. Луна стояла чуть в стороне, с отсутствующим взглядом, будто видела что-то, чего не видели другие.

Гарри сидел на первой скамье и смотрел на гроб. Белые лилии — её любимые. Фотография где она смеётся, и солнечный свет запутался в её рыжих волосах. Он помнил тот день. Море, песок, её босые ноги, свисающие с деревянного пирса. Она щурилась от солнца, запрокинув голову, а потом обернулась к нему и сказала: "Смотри, Гарри, вот оно — счастье. Просто день, просто море, просто мы". И он смотрел — не на море, а на неё.

Лили вцепилась в его руку маленькими пальцами и не отпускала. Джеймс сидел с другой стороны — прямой, окаменевший. Альбус — с краю, рядом с Лили, и Гарри краем глаза видел, что сын смотрит перед собой пустыми, сухими глазами.

Сзади, через ряд, Молли. Она застыла, как изваяние, глядя в одну точку. Артур держал её за руку, и по его лицу катились слёзы. Вся семья Уизли была где-то позади, все здесь. Гвен стояла у боковой стены, прислонившись к колонне. Она просто была здесь, как свидетель и человек, который пытался спасти и не смог.

У входа, в тени, отдельно друг от друга, стояли супруги Вуд. Гарри заметил их, но не подал виду. Ему было всё равно, кто пришёл. Джинни это уже не вернёт.

Служба была короткой. Слова, которые ничего не значили. Молитвы, которые не долетали до неба. Гарри не слышал их. Он смотрел на гроб и думал только об одном: «Я не уберёг. Я был рядом, но не уберёг».

На кладбище моросил мелкий, холодный дождь, что зарядил с утра и, казалось, никогда не кончится. Люди стояли вокруг свежей могилы, сжимая зонты и воротники, но Гарри не чувствовал холода. Гроб опускали медленно, на зачарованных лентах. Лили всхлипывала, уткнувшись в плечо Гермионы. Альбус стоял рядом с Роном — прямой и бледный. Джеймс сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони. Когда первый ком земли глухо ударил о крышку гроба, он вздрогнул всем телом и зажмурился.

Молли стояла у самого края, опираясь на Артура. Она смотрела, как её дочь уходит в землю, и в этом взгляде было всё: любовь, боль, гнев, непонимание. «Зачем, Джинни? Зачем ты оставила нас?» Билл, Чарли, Перси, Джордж — молчаливые, скорбные. Анджелина стояла поодаль, и никто не решался подойти к ней — она сама выбрала это место, словно чувствовала, что не заслужила быть ближе.

Кэти стояла у ограды, отдельно. Вуаль скрывала лицо, но плечи её были напряжены и руки сжаты в кулаки. Оливер — у дальнего дерева, под дождём, в чёрном плаще с капюшоном. Он не сводил глаз с гроба. Думал о той ночи в Швейцарии. О том, что наделал. О дочери, которую никогда не видел. О женщине, которую погубил.

Когда гроб скрылся под землёй, Гарри первым бросил горсть земли. Она упала с глухим, страшным звуком. Он постоял ещё секунду, глядя вниз, потом отступил.

Лили дёрнула его за рукав:

— Пап, а мама теперь там? Под землёй?

Гарри присел перед ней на корточки, взял её холодные ладошки в свои.

— Нет, Лили. Мама теперь везде. В небе. В этом дожде. В тебе. Она никуда не ушла по-настоящему.

Лили кивнула, не совсем понимая, но принимая. Она верила папе.

Альбус подошёл к могиле следом. Он не бросал землю. Просто постоял, глядя вниз, потом развернулся и пошёл к дяде Рону. Рон обнял его за плечи, и Альбус не отстранился. Просто стоял, позволяя себя держать.

Джеймс так и не подошёл к могиле. Он стоял с отцом, глядя в сторону, на мокрые деревья, на серое небо. Дождь лил, и он не вытирал лицо. Гарри положил руку ему на плечо, чувствуя, как сына бьёт мелкая дрожь.

— Пап, — вдруг сказал Джеймс, и голос его был хриплым. — Как думаешь, она меня простила? За те слова?

Гарри сжал его плечо.

— Она любила тебя, Джеймс. Она всегда тебя любила. И она знала, что ты любишь её.

— Я не успел сказать. В последний раз. Когда уезжал в Хогвартс. Я хотел, но... — Голос сорвался.

— Скажи сейчас. Мысленно. Она услышит.

Джеймс закрыл глаза. Губы его беззвучно зашевелились. Гарри не спрашивал, что он сказал. Это было только между матерью и сыном.

Люди начали расходиться. Кто-то подходил к Гарри, жал руку, говорил слова, которых он не слышал. Кто-то обнимал Молли. Кто-то просто уходил, не в силах оставаться.

Когда толпа поредела, Анджелина подошла к Кэти. Та всё ещё стояла у ограды, глядя на свежий холм земли.

— Кэти.

Кэти обернулась. Лицо под вуалью было бледным, но спокойным.

— Это тебе. — Анджелина протянула конверт. — Джинни оставила.

Кэти взяла. Посмотрела на своё имя, написанное знакомым, чуть летящим почерком. «Кэти». Просто имя, без фамилии, без обращения. Она кивнула, убрала конверт в сумочку и, не сказав ни слова, пошла к выходу.

Анджелина проводила её взглядом, потом разыскала глазами Оливера. Он всё ещё стоял у дерева, не двигаясь. Она подошла.

— Оливер.

Он вздрогнул, обернулся. Увидел конверт в её руке.

— Это тебе. Джинни просила передать.

Он взял конверт дрожащей рукой. Посмотрел на надпись: «Оливер». Только имя.

— Она... она знала? — голос сорвался.

— Она всё знала. — Анджелина помолчала. — И написала каждому.

Она развернулась и ушла, оставив его одного под дождём. Оливер стоял, сжимая конверт, и смотрел на могилу. Потом медленно побрёл прочь, не открывая письма. Он ещё не был готов.

Когда почти все разошлись, Лили вырвала руку из бабушкиной ладони и подбежала к могиле. В руке она сжимала лист пергамента — тот самый рисунок, который показывала маме перед тем, как всё случилось. Семья: папа, мама, Джеймс, Альбус, она сама и маленькая точка в центре с подписью «Эльза». Она положила рисунок на цветы, поверх белых лилий.

— Мама, — прошептала она. — Просыпайся, пожалуйста. Я скучаю.

Гермиона, стоявшая рядом, опустилась на корточки, обняла её.

— Лили, солнышко, мама не проснётся. Она... она теперь спит. Долгим-долгим сном.

— А почему она не взяла нас с собой?

— Потому что ты должна жить, — ответила Гермиона, и голос её дрогнул. — Ты должна расти, смеяться, рисовать. Мама будет смотреть на тебя оттуда и радоваться каждому твоему рисунку.

Гвен дождалась, пока все разойдутся. Последним уходил Перси — он задержался и поправил ленту на венке, которую трепал ветер, и только потом скрылся за оградой. Она одошла к могиле — медленно, будто каждый шаг давался с трудом. . Встала у края, глядя на рисунок Лили и белые лилии под дождём.

— Я теряла пациенток, — сказала она негромко. Голос был ровным, почти будничным, как на утреннем обходе. — За пятнадцать лет — теряла. Принимаешь это. Учишься. Идёшь дальше.

Она замолчала. Дождь оседал в волосах мелкими бисеринами, собирался в тяжелые капли и срывался вниз, разбиваясь о воротник плаща. Казалось, само небо плачет, но Гвен держала спину прямо.

— Но ты была не только пациенткой...

Гвен опустилась на корточки, положила ладонь на мокрую землю у основания холма, где белые лепестки уже осыпались и смешались с глиной.

— Прости, — сказала она тихо. — Прости, что не уберегла.

Никто не ответил. Только дождь шумел в ветвях, и где-то вдалеке каркала ворона.

Гвен поднялась. Постояла ещё минуту, глядя на рисунок Лили, развернулась и пошла прочь — прямая спина, чёткий шаг. Одинокая фигура в плаще, растворяющаяся в сером дне.

Только на полпути к воротам она вдруг остановилась. Зажмурилась крепко, как будто от боли. Через секунду открыла глаза и пошла дальше.

Вечером, когда они вернулись домой, Молли увела Лили наверх — умываться и переодеваться. Артур пошёл на кухню, поставил чайник, но так и не заварил чай — просто стоял, глядя в окно.

Гарри собрал детей в гостиной. Лили прижималась к его боку, Джеймс сидел на подлокотнике кресла, Альбус — в углу дивана, обхватив колени руками. Гарри держал в руках четыре конверта.

— Мама оставила вам письма, — сказал он тихо. — Каждому. Она написала их, чтобы вы знали: она вас очень, очень любила. Что бы ни случилось.

Он раздал конверты.

Лили развернула свой, и Гарри помогал ей читать, водя пальцем по строчкам.

«Лили, моё солнце,

Ты — мой свет. Самый яркий, самый тёплый. Когда мне было совсем темно, я думала о тебе — и темнота отступала.

Помнишь, как ты рисовала нашу семью? Всех вместе, даже тех, кого ещё не было. Твои рисунки — это твой голос. Не позволяй никому его заглушить. Рисуй каждую радость, каждую грусть. Рисуй, даже когда кажется, что некому показывать.

Я знаю, ты веришь в чудеса. Не переставай. Иногда чудо — это просто проснуться утром и увидеть солнце. Или услышать, как папа смеётся.

Заботься о папе. Обнимай его почаще — у тебя это лучше всех получается. Твои объятия лечат.

У тебя теперь есть сестра. Ты сама выбрала ей имя. Присматривай за ней — как старшая сестра, которая умеет видеть волшебство в обычном.

Я люблю тебя, моя девочка. Оттуда, где я сейчас, я буду смотреть на каждый твой рисунок и улыбаться.

Твоя мама»

Лили прижала письмо к груди и заплакала, слёзы текли по щекам.

— Я буду рисовать, — пообещала она. — Каждый день.

Альбус читал молча. Лицо его оставалось спокойным, только пальцы, державшие пергамент, чуть дрожали.

«Альбус, мой глубокий, мой чуткий мальчик,

Ты всегда чувствовал больше, чем показывал. Я знаю, как тебе было тяжело. Ты читал мне вслух, когда я не могла уснуть. Ты просто был рядом, это держало меня дольше, чем ты можешь представить.

Ты особенный, Ал. Твоя способность понимать и сопереживать — это редкий дар. Не прячь его. Читай. Ищи свой путь — он не обязательно будет таким, как у папы или Джеймса, и это нормально.

Я слышала, как ты слушаешь тот джаз, что принесла Гвен. «Kind of Blue». Ты выбрал правильную музыку, сынок. В ней нет фальши. Живи так же.

Береги сестёр. Лили будет нуждаться в тебе больше, чем покажет. Эльзе, когда вырастет, расскажи обо мне. Ты сумеешь найти правильные слова.

Я горжусь тобой. И очень тебя люблю.

Мама»

Он аккуратно сложил письмо, убрал в карман. Подошёл к отцу и молча обнял его, впервые за всё время. Гарри прижал сына к себе, чувствуя, как тот наконец-то расслабляется, отпуская что-то, что держал внутри.

Джеймс читал дольше всех.

«Джеймс, мой первенец, мой герой,

Ты первый, кто сделал меня мамой. Я помню тот день: папа чуть не уронил фотоаппарат, а ты смотрел на нас моими глазами — карими, тёплыми. Я подумала: «Вот ради чего всё было».

Помнишь, как ты впервые сел на метлу? Упал, разбил коленку, заревел. А потом встал и снова полез. Ты и сейчас такой — падаешь и встаёшь. Не теряй этого.

Ты старший. Ты за них в ответе. Но не взваливай на себя слишком много. Позволь себе быть ребёнком. Позволь себе злиться, плакать, ошибаться. Ты не обязан быть идеальным. Ты просто обязан быть живым.

Я люблю тебя. Прости, что заставила тебя через это пройти.

Мама

P.S. Когда будешь капитаном гриффиндорской сборной — а ты будешь, — не гоняй их слишком сильно. Вуд в своё время чуть не угробил команду тренировками. Будь умнее.»

Джеймс дочитал и поднял глаза на отца. Они были красными, но сухими.

— Она просила прощения. За всё.

— Она любила тебя.

— Я знаю. — Голос сорвался. — Я тоже её люблю. И всегда буду.

Он обнял отца, уткнулся лицом в его плечо и наконец-то заплакал — беззвучно, вздрагивая всем телом. Гарри держал его, гладил по спине и чувствовал только глубокую усталость, что даже боль отступила. Время встало. Не было ни планов, ни страхов, ни надежд. Только сын, который плакал...

Ночью, когда дети уснули, Гарри спустился на кухню. Налил полный бокал огневиски, выпил залпом, не чувствуя вкуса. Постоял, упершись ладонями в столешницу, глядя в тёмное окно. Тепло разлилось в груди, но легче не стало. Тогда он плеснул на дно ещё — ровно столько, чтобы перестать чувствовать, — и сел за стол. Письмо Джинни лежало перед ним, и он знал его наизусть, но всё равно развернул, чтобы увидеть её почерк.

Он перечитал последние строки. «Эльза — твоя дочь не по крови, а по сердцу». Пергамент дрожал в пальцах. Он прижал его к столу ладонью — просто чтобы чувствовать что-то, кроме этой пустоты внутри. Её слова. Её рука. Доказательство, что она была.

Допил. Налил ещё. Подошёл к окну. Сад был мокрым после дождя, и плетёное кресло у кострища блестело от капель. Он смотрел на него и думал, что когда-нибудь, может быть, сможет туда сесть и не видеть её лицо.

Телефон завибрировал. Флёр.

— Алло?

— Гарри, это я. Как вы?

— Держимся. Как Эльза?

— Спит. Она хорошая девочка. Спокойная. Я... я хотела сказать: не торопись. Я понимаю, что тебе сейчас тяжело с детьми. Я справлюсь. Дети в Хогвартсе, мне дали отпуск. Она в безопасности.

Гарри закрыл глаза. Что-то внутри едва заметно дрогнуло. Короткая передышка, пока звучал её голос.

— Спасибо, Флёр. Ты даже не представляешь...

— Представляю. Иди к детям. Мы поговорим завтра.

Она повесила трубку. Гарри постоял ещё минуту, глядя в сад. Потом допил бокал. Посмотрел на бутылку — там плескалось ещё на два пальца. Закрыл, убрал в шкаф. Сполоснул бокал, поставил на сушилку. И пошёл наверх — к детям, к их тихому дыханию за закрытыми дверями.

Жизнь продолжалась. Как бы больно ни было.

Когда Оливер вернулся в квартиру, за окном уже стемнело.

Он не зажёг свет. Просто прошёл в комнату, опустился на пол — туда, где провёл столько ночей за последние месяцы, — и прислонился спиной к холодной стене. Мантия всё ещё была мокрой от дождя, но он не чувствовал холода. Он вообще ничего не чувствовал, кроме тяжести конверта в кармане.

Он вытащил конверт, положил перед собой на пол. Тусклый свет уличного фонаря, пробивавшийся сквозь немытое окно, падал на простую надпись: «Оливер». Всего одно слово. Её почерк — чуть летящий, с наклоном вправо, как она всегда писала. Он помнил этот почерк по старым открыткам, которые она подписывала для всей команды после победных матчей. «Молодцы, парни. Джинни». Тогда это казалось таким обычным. Теперь — как голос с того света.

Он не решался открыть. Боялся. Пока конверт запечатан, она ещё как будто жива. Как будто ещё можно что-то изменить.

Он разорвал бумагу.

«Оливер,

Эльза — твоя дочь. Второе имя — Оливия. Не в твою честь. В честь того дня, когда я услышала её сердце и решила жить. Ты имеешь право знать. Это всё, что я могу тебе дать.

Джинни»

Он прочитал раз. Потом второй. Потом третий — медленно, по словам, будто учился читать заново.

Дочь. У него есть дочь от Джинни. От женщины, которая стала его наваждением, ошибкой и приговором. От женщины, которую он погубил своей слабостью, ложью, и трусостью. От женщины, которая сегодня лежала в земле под белыми лилиями, пока он стоял в стороне, не смея подойти.

Оливия, в честь собственного выбора и дня, когда решила жить. Но всё равно — его имя. Часть него, вплетённая в имя дочери, хочет он того или нет. Не как награда. Как клеймо. Как вечное напоминание о том, что он натворил.

Он смотрел на письмо, и строчки плыли перед глазами. В груди что-то росло — огромное, невыносимое, распирающее рёбра. Он не плакал с того дня, когда разрушилась его семья. Он думал, что разучился плакать, а внутри больше ничего нет, только пепел.

Но сейчас слёзы текли по щекам, и он не вытирал их. Просто сидел на полу в мокрой мантии, сжимая в кулаке письмо от мёртвой женщины, и плакал. О ней. О себе. О дочери, которую никогда не увидит. О сыне, которого потерял. О Кэти, которую предал. О жизни, которую разрушил.

Она не обвинила его. Даже в последних строках не бросила упрёка. Просто сухо, по-деловому сообщила факты. И всё. Ни «прощай» с многоточием, ни намёка на прощение. Только правда, голая и тяжёлая, как могильный камень.

Он не знал, сколько просидел так. Время остановилось. За окном шумел дождь, что лил с утра, оплакивая Джинни вместе со всей магической Британией. Оливер слушал его и думал о девочке с русыми волосами и карими глазами, которая носит его имя и никогда не узнает его лица. О девочке, которая сегодня спит где-то далеко, в незнакомом доме, не зная, что её мать больше никогда не возьмёт её на руки.

Он не имел права даже думать о ней. Но думал — и в этой запретной мысли, что-то теплилось похожее на жизнь. Как будто крошечный росток пробился сквозь пепел.

Оливер поднялся. Ноги затекли, он схватился за подоконник, чтобы не упасть. В тёмном стекле отражалось лицо — уставшее, с красными от слёз глазами. Кто ты? Человек, разрушивший две семьи. Человек, у которого только что родилась дочь и который никогда не увидит, как она улыбается.

— Ты убил её, — сказал он своему отражению. Голос был хриплым, чужим. — Не ты один. Но ты. Ты убил её мать. Ты лишил её матери.

Отражение молчало. Оливер смотрел на него и думал о том, что Джинни не обвинила его. Даже в последнем письме. Она просто сказала правду. И эта правда была страшнее любых проклятий.

— Зачем? — прошептал он. — Зачем ты оставила мне это?

Ответа не было. Только дождь за окном и письмо, которое всё ещё пахло ею — или ему только казалось.

Он сложил письмо — аккуратно, по сгибу, как оно было сложено раньше, — и убрал в карман мантии. Туда, где оно лежало весь день, неоткрытое. Теперь оно будет лежать там всегда. Он знал это.

Завтра наступит новый день. Он встанет, побреется, сварит кофе, поедет в клуб — тренировать чужих детей, потому что своих он подвёл. Может быть, напишет Конору, просто спросит, как дела. Может быть, когда-нибудь, через много лет, он увидит её. Случайно. На платформе 9¾ или на трибуне квиддичного матча. Девочку с русыми волосами и карими глазами, которая даже не узнает, кто он такой.

А пока — дождь, ночь и пустая квартира.