Сказание о Неоскверненном (гет)

«Она знакома с печалью и оплакивает каждую рану, что нанес Арде Мелькор, исказив её... Но плачет она не о себе; и те, кто внимает ей, учатся состраданию и стойкости в надежде. Ее чертоги — на западе Запада, на самых границах мира... она чаще посещает чертоги Мандоса, что стоят рядом с её собственными; и все те, кто ждет в Мандосе, взывают к ней, ибо она приносит силу духу и превращает скорбь в мудрость»

Глава «Valaquenta», Сильмариллион.

Весь путь до кладки, сбор яиц Кшассы (оказывается так звали спасенную мной змею) и возвращение обратно в долину через узкий разлом не заняли много времени. Всё это я делал аккуратно, без спешки, опасаясь, что любое неосторожное движение может нанести вред нерожденным детенышам змейки.

В них, кстати, тоже чувствовалась та самая тьма, что была в их матери, но проникла она гораздо глубже, из-за чего пришлось сначала долго отмачивать их в воде источника, которая одновременно и не давала им задохнуться, и изгоняла проклятие, наложенное Сауроном, а затем отдавать в опытные руки дочери, сумевшей своей магией направить силу в правильное русло.

Удивительно, но сама "встреча" с падшим Майя не особо меня зацепила или обеспокоила. Да, он точно почувствовал уничтожение частички собственной души, но она была настолько мала и незначительна, что вряд ли тот даже обратил на это внимание.

Что же касается самого увиденного воспоминания, то в будущем оно могло сослужить мне неплохую службу. Да, в моем первом мире именно Саурона считали главным злодеем Средиземья и опасным колдуном, способным творить страшные чары и ковать могущественные артефакты, но было правдой только отчасти.

Для начала нужно было понимать: насколько бы ни был силен Майрон, не уступавший по силе Ильмарэ и бывший одним из самых способных слуг Аулэ, по сравнению со своим господином он лишь искра на фоне полноценного костра. Как бы он ни пыжился, как бы ни старался, как бы не промывал разумы своих последователей, но собственными силами он не мог устроить катастрофы вроде крушения мира или затопления отдельных материков.

Его талант — это терпение, хитрость, красноречие, актерское мастерство и умение лгать настолько филигранно, что даже с помощью осанвэ невозможно было это почувствовать. В совокупности это делало его едва ли не опаснее его нынешнего господина, хоть и умевшего работать языком, но весьма топорно и недальновидно.

Однако был у этой силы один важный недостаток — знание.

Когда ты знаешь, какое чудовище скрывается под маской искуснейшего из Майяр, большая часть его уловок и ухищрений теряли свою силу, становясь практически бесполезными.

Да, он может менять личины и притворятся кем угодно, но, буквально "подержав" в руках его душу, я смогу в любой момент её узнать, даже используй он всё своё мастерство для сокрытия.

Возвращаясь к Кшассе. К сожалению, вода не смогла полностью убрать тьму из её тела. Она скорее её растворила, осветлила, сделала мягче, нейтральней. Отныне её тело выделяло не смертельный яд, требовавший огромного количества сил и способный прикончить ее саму, а лишь парализующую сыворотку, расслаблявшую мышцы и убивавшую лишь при таких дозировках, когда змейке пришлось бы впрыснуть содержимое обоих мешочков.

Её радость от этого было трудно передать словами. Ведь, будучи существом светлым и добрым, не терпящим лишних смертей, она не хотела продолжать быть убийцей, травящей любого, кто попадется ей на глаза.

— Ты можешь остаться здесь, — сказал я ей, когда её яйца были очищены и уложены рядом с очагом, дабы согреться и подготовиться к грядущему вылуплению. — Дождись, когда твои малыши появятся на свет, воспитай их, а затем можешь впасть в вечный сон, дожидаясь, когда придет новая эпоха.

— Нет, — почти сразу ответила змея, помотав головой. — Я не уйду в спячку. Вместо этого, прошу, возьми меня с собой.

— Зачем? — недоуменно спросил я, не понимая, почему она стремится вернуться туда, во тьму и холод.

— Там остались множество моих друзей, слабых и отчаявшихся, — высунув язык, прошипела она, прикрыв глаза. — Я хочу помочь им. Дать им шанс вернуться к свету, пока разум их не покинул, а когти, клыки и бивни не пропитались кровью невинных.

На что я мог лишь согласно кивнуть, полностью признавая правдивость ее слов.

Да, будь на моем месте кто-то другой, то мог бы возмутиться, ведь сказанное звучало слишком высокомерно и необдуманно. Спасти других зверей, вернуть их к свету, дать место в долине… А мнение хозяина этой долины ты спросить не забыла?

Что, если я не хочу никого спасать?

Что, если мне не нужна здесь обуза, способная привлечь слуг Мелькора или внезапно напасть, как это сделала ты сама при нашей первой встрече?

Только нужно понимать: лежавшее тогда передо мной создание было ребенком Вечного Дня, одним из самых чистых и добрых существ за всю историю Арды. Она искренне хотела помочь и даже не думала, что другие на ее месте могли бы поступить иначе.

Это была ее суть. Ее сущность, которую не смогли поколебать даже месяцы жизни в бесконечной тьме и поедание себе подобных.

Поэтому вскоре мной были собраны вещи для новой вылазки, и, повесив Кшассу на шею, я отправился наружу, прямиком в темноту. Спасать тех немногих детей Вечного Дня, кто еще не погиб и остался в своем уме.

Вначале поиски были удачными: за каждый заход я приводил обратно по несколько живых существ, зачастую сначала пытавшихся атаковать меня, но быстро получавших по макушке и, испив немного освященной воды, приходивших в себя. Истории у них были одна хуже другой.

Кто-то был вынужден драться за кости, раньше никому не нужные. Кто-то убивал сородичей и их детенышей, дабы освободить себе территорию. Кто-то самолично бросал собственных детей, понимая, что слабым в этом новом и жестоком мире не выжить. А некоторые насекомые, в основном пчелы, заставляли своих трутней жалить других до смерти, дабы добыть хоть немного мяса и прокормить их королеву.

Всех их я подбирал, отпаивал водой из источника, успокаивал, а затем переносил в долину, давая надежду пережить этот кошмар и дождаться появления нового, более дружелюбного мира.

Рыси, пчелы, гиены, птицы, землеройки и даже один крупный багровогривый лев, ради переноса которого пришлось будить часть стада Брыка и брать с собой Глориэль, ибо без нее мы бы эту тушу через разлом не перенесли.

Немалую помощь в этом деле оказала Кшасса, а точнее — ее новый яд. Позволяя обездвиживать и расслаблять мышцы, он стал идеальным средством для моей несмертельной охоты.

Метод был прост: заранее заметить зверя (за что спасибо ее темному зрению), обмазать наконечник заранее сцеженным ядом, а затем выстрелить, обездвижив цель и не беспокоясь, что в последний момент она может кинуться и оставить несколько мелких шрамов. Это очень помогло, особенно при встрече с крупными хищниками, такими как тигры, волки или лошади, чей укус мог бы стать для меня смертельным.

И да, насчет последнего я не шутил. Тот шрам на ключице мне оставил один дикий мустанг, едва не потерявший рассудок.

К сожалению, такие вылазки не могли длиться вечно. С каждым разом мне приходилось уходить все дальше, все чаще забираться в самые глубокие и темные места, все лучше прятаться от слуг Врага и прилагать все больше сил, дабы успокоить и убедить безутешных созданий, среди которых все реже попадались дети Прекрасной эпохи.

Ничего удивительного, что в какой-то момент их не осталось вообще, а им на смену пришли их потомки. Не знавшие света, тепла, родительской любви и ласки, они были дикими, неуправляемыми, агрессивными, лишенными даже крупицы разума, которую раньше можно было углядеть даже у самого маленького муравья.

Это печалило, злило и, как бы ни было стыдно это признавать, развязывало мне руки.

Раньше, после встречи с Пумбой, я не мог заставить себя поднять руку на других животных. Ведь каждый раз, стоило мне всмотреться в их глаза, я видел чистый, незамутненный страхом и ненавистью взгляд, пробиравший до костей.

Сейчас же то время это ушло. Исчезло, оставив лишь побитых жизнью и тьмою созданий, вынужденных выживать в постоянной борьбе против тварей Мелькора и друг с другом. Для них я уже не был частью природы, которую не нужно было трогать или с интересом изучать.

Нет.

Для них я был в первую очередь врагом и только во вторую — добычей, которую нужно сначала убить, а затем, если получится, съесть.

Именно это освобождало меня от оков. Давало моральное право наконец наложить стрелу на тетиву и отпустить ее в полет в сторону побитой косули, в тот момент доедавшей небольшой подкопченный корешок. Тетива звякнула, воздух свистнул, а до моего обостренного слуха вскоре донеслось, с каким чавкающим звуком моя каменная стрела врезается в плоть, пробивает горло и выходит наружу, обрывая жизнь бедного зверя.

Да, это первое убийство дало нашей маленькой семье многое: шкуру, мясо, рога, жир, жилы, копыта и кости. Даже ливеру я нашел свое применение. Вот только мясное рагу, приготовленное мной со специями, солью, травами, картошкой, грибами и сыром, после стольких стараний, показалось настолько пресным и одновременно с этим — приторным, что я лишь через силу заставил себя доесть, дабы не обесценивать эту жертву.

Именно с того времени, Белетэль, мясо среди нашего народа стало символом траура и печали, а есть мы его старались как можно реже, насколько это позволяла природа.

Но не нужно думать, что только этим отметились мои многочисленные вылазки за пределы долины. Новый мир, хоть и был ужасен, утопая в грязи, копоти, крови и огне, однако смог преподнести и другой, уникальный дар.

Это случилось за несколько месяцев до того, как подошёл срок беременности Анариэль. Я привычно исследовал очередной скальный кряж, расположенный в паре десятков лиг от долины, внимательно осматривая скалы, отмечая пещеры, лежки, редкие островки грибов и зелени, а также гнезда тварей Мелькора, скрупулёзно занося всё это в самодельную карту, когда мой башмак неожиданно соскользнул с края скалы, чей рельеф сильно отличался от привычного.

Это сильно меня заинтересовало: новый материал всегда мог пригодиться, и следовало его внимательно изучить. Мое третье око тускло вспыхнуло, и в его слабом свечении я увидел нечто странное. На изломе камня проступал наплыв — тяжелый, тускло-серый, с каким-то маслянистым блеском. Я потянулся к нему, ожидая почувствовать привычную шероховатость гранита, но пальцы уперлись во что-то невероятно твердое, монолитное, без единого слада пор и вкраплений.

Это не было похоже на камень. Нет… Это было нечто иное, отчего моё сердце забилось чаще.

Металл. Мой долгожданный металл, который я никак не мог найти во время эпохи Светильников.

Хвать…

В тот момент я сразу схватил ближайший булыжник и со всей дури ударил по выступу. Камень разлетелся в щебень, а на сером наплыве осталась лишь блестящая вмятина, разом подтверждая все мои догадки.

«Это точно металл, — думал я, поднося к носу маленький кусочек и вдыхая его запах. — И не простой. Запах крови… Это железо. Точно железо».

Против воли на моем лице проступила улыбка. Невольно я вспомнил их — свои любимые инструменты. Стальные ножи, сковородки, лопатки, казаны… а также топоры, пилы, гвозди, молотки и клещи. Всё то, что делало мою жизнь лучше тогда, в прошлом мире, и могло сделать то же самое сейчас. Особенно сейчас.

Эх, Белетэль, ты просто не представляешь, какое это мучение. Каждый раз очищать шкуру от мяса и жира с помощью каменного ножа. Или рубить им же древесину, стирая до крови даже мои, привычные к такой работе, пальцы. Этот кусок, который я держал в руках, мог изменить всё. Улучшить жизнь, дать новые инструменты, оружие, броню, в конце концов.

Так что этому слитку металла я был рад, как ребенок — сладостям.

Тем не менее, следовало признать — мои знания в металлургии были очень скудными и поверхностными, ограничиваясь парочкой исторических фактов, знанием законов мира и основами подбора сталей для ножей, требующихся на кухне. Но я не отчаивался. Да, мне было неизвестно, как построить доменную печь или как правильно закалять сталь, но той основы, которая была мне известна: "если долго дуть на угли, то они раскалятся и смогут плавить железо, а если добавить к нему немножко угольной пыли или другого металла, то оно станет лучше", — должно было хватить для дальнейшего развития. Тут как с луком: зная только пару фактов и имея достаточно материалов, времени, энтузиазма и понимание итогового результата, я мог создать оружие, которое в будущем не уступит даже творениям учеников Аулэ. Ведь мой опыт будет опережать их даже не на столетия, а на целые тысячелетия, если мерить время по солнечным годам.

Так и начались мои первые попытки войти в кузнечное мастерство.

Для начала я решил закончить ту печь, которую начал складывать еще во времена Светильников в одной из пещер. Пришлось, конечно, повозиться в поисках нового источника глины, но вскоре первые кирпичи начали появляться на свет.

Именно из них был сооружен круглый закрытый колодец, хорошенько промазанный глиной, дабы весь будущий жар оставался внутри, а не уходил наверх через заранее продолбленную дыру.

С ней тоже вышла отдельная история. Изначально я планировал долбить проход самостоятельно, с помощью палки из железного дерева и киянки, но быстро понял тупость собственной идеи. Да, в гроте, в котором мы жили, было несколько небольших отверстий, в былые времена служивших и световыми воротами, и своеобразными окнами. Вот только кузницу я планировал сделать внутри одного из отнорков в глубине пещеры, где для создания дымохода пришлось бы продолбить больше сотни футов породы.

Я уже было расстроился и думал разбирать свое творение, дабы перенести его наружу, как вспомнил, что среди спасенных мной животных были одни интересные создания.

Трубкозубы.

Удивительные существа, напоминающие крупных, размером с собаку, горбатых мышей с заячьими ушами и свиным пятачком, способные с помощью своих когтей рыть узкие и, самое главное, длинные норы даже в горах. До сих пор помню, сколько сил мне понадобилось, дабы их найти, а затем убедить уйти со мной, покинув подступы дремлющего вулкана, готового в любой момент взорваться.

Именно они прокопали нужную мне дыру, ставшую дымоходом, после чего… началась подготовка к грядущей магии. Горн был собран, железо натаскано, уголь притащен с многочисленных пепелищ, камни-молоты подготовлены — а это значило, что всё готово к работе.

В первую очередь я раздувал пламя: красное, горячее, обжигающее, но этого было мало. Да, оно получилось сильнее, чем в обычном костре, благодаря поддувалу, только этого было недостаточно, дабы даже нагреть металл, поэтому пришлось включать голову и создавать меха.

Пятнадцать испорченных шкур, целый пуд рыбьего клея, куча хорошей древесины, тридцать восемь ножей, пять заготовок и море сил. Вот, что понадобилось, дабы итоговый результат не просто выдувал воздух, но и не засасывал его обратно, грозя устроить настоящий пожар. И уже когда пламя в моем горне разгорелось, став желтым, насыщенным, почти белым, произошло это.

— Дорогой, у меня воды отошли.

Срок беременности Анариэль подошел к концу.

Мы давно готовились к этому. Набрали воды в бурдюки, приготовили одеяла и настои, вынесли их за пределы пещеры и принялись ждать, когда природа сделает свое дело, то и дело бросая взгляды в небеса. Да, я по-настоящему волновался, преуспеет Скрип в своей задумке или нет, ибо от этого зависело, станет ли моя дочь обычной мориквенди либо обретет свет, мало чем уступающий свету ее сестры, но от своего слова отказываться не желал.

«Давай, брат. Не подведи. Я в тебя верю», — думал я, занося Анариэль в воду и готовясь к грядущему.

Слава Эру, в этот раз роды прошли гораздо проще. Энергии феа новорожденная забирала меньше, чем Глориэль, я всегда был рядом, а моя жена заранее напилась воды из источника, увеличив собственные силы.

И вот под этим темным, беспросветным небом появилась она. Мой второй комочек теплого, абсолютного счастья, омытая в водах освященного источника и закутанная в шелковую ткань. Черноволосая, спокойная, она мало чем отличалась от своей сестренки, за исключением одного — ее глаза всё еще были зажмурены и не открывались, словно ожидая чего-то…

Что именно она ждала, я понял почти сразу, стоило первой капле упасть мне точно на нос.

Мгновение понадобилось, дабы поднять голову вверх, ожидая увидеть привычную темноту с далекими отблесками пожаров и лавы, но их там не было. В тот момент с небес, казавшихся окончательно мертвыми, хлынул поток, не имевший ничего общего с привычным дождем. Его капли, маленькие, цельные, похожие на застывшие аметисты, срывались из непроглядной выси, сияя нежным пурпурными бликами. Словно каждая капля была не водой, а настоящей слезой. Слезой той единственной Валиэ, что не способна созидать, но лучше всех умеет искренне скорбеть и исцелять, в отличие от ее более… материальных собратьев.

«Ниэнна, — я сразу понял, чьих это рук дело. — Это она. Это ее слезы».

Прямо на моих глазах эти капли падали, приземлялись на камни и сразу впитывались в них, позволяя земле сделать долгий и облегченный вдох, что было слышно даже в реальном мире. Наконец-то Арда, хоть и ненадолго, перестала чувствовать боль, а ее новые жители впервые за свои короткие и жестокие жизни заполнили собственную пустоту.

Я же… Я же наконец понял, ЧТО для моей дочери умудрился сделать Скрип.

— Открой глаза, милая, — прошептал я, подняв ее повыше. — Время пришло.

И та, сразу поняв меня, послушалась, разомкнув веки и взглянув на этот мир своими черными, наивными очами, в темной глубине которых почти сразу отпечатался этот небесный плач. Я это не просто видел. Я чувствовал, как эти мимолетные пурпурные искорки, несшие в себе частичку силы могущественной Валиэ, навсегда отпечатывались в ее душе — в память о первом акте мирового сострадания.

В то миг мне показалось, словно само мироздание вокруг стало немного мягче, спокойнее… добрее. Словно в том абсолютном и нераздельном зле, которым Мелькор продолжал травить этот мир, появилось нечто теплое, мирное и ни капельки не чужеродное — настолько, что даже Темный Владыка не смог бы его вытравить.

В тот день Арда плакала вместе со своей владычицей, и в этом плаче была не смерть, а принятие. Каждый зверь, каждая рыба, каждое насекомое, каждое выжившее растение успокаивалось и понимало: это не конец. Да, может, сейчас весь мир лежит в руинах, но так не будет длиться вечно.

Когда-нибудь над этими землями взойдет новый рассвет, появятся новые светочи, новые Иллуин и Ормал. Жизнь, побитая и уставшая, вновь расцветет, а мир продолжит свое исцеление.

— Nairëulo.

Дождь скорби или Благословляющий дождь.

Именно так это событие было записано в истории нашего народа, а Ниэнна стала первой из Валар, кого я, Анариэль и Глориэль начали искренне уважать и почитать. И первым актом этого почтения стало имя, которое я дал своей новорожденной дочери.

Имя, полностью отражающее тех, кто дал ей шанс даже в абсолютной темноте увидеть свет и продолжить жить.

— Ниэнтиндэ, — прошептал я, встречаясь взглядом с парой фиалковых, глубоких глаз. — Скворец Ниэнны. Это будет твоим именем, доченька. Отныне и вовек.