История Леди Икс (джен)

Когда Алёна и Полина вышли из аудитории, в ней воцарилось молчание, тянувшееся без малого двадцать минут. Атмосфера была наэлектризована не только агрессией, но и внезапным ощущением коллапса системы, которую так долго покрывала Свиридова. Напряжение давило на присутствующих, как предгрозовая духота. Преподаватели из Новосибирска сидели, как побитые собаки. Их наглая уверенность испарилась, сменившись липким, грызущим страхом. Они обменивались быстрыми, испуганными взглядами, понимая, что их «аккредитация», выстроенная на хамстве и злоупотреблениях, рушится на глазах, погребая под обломками их репутацию и карьерные перспективы. Дмитриев нервно крутил на пальце перстень, Рогов сглотнул, чувствуя, как потеет его воротник, а Молоткова, обычно громогласная, сжалась, стараясь стать незаметной.

Наконец молчание нарушил Быковский, протирая платком своё усталое лицо. Он выглядел измождённым, но его тон обрёл стальную твёрдость, которую Андрей Сергеевич редко позволял себе в присутствии коллег.

— Так, на чём мы остановились? — спросил Андрей Сергеевич, голос которого звучал глухо в тишине. — Ах да, на сомнительном характере легитимности аккредитации. Дабы не быть голословным, я обращался в отдел документации нашего вуза, и... Официальные документы о разрешении проведения аккредитации где? В пизде, простите за мой французский. Их просто нет. Какой вывод? Визит наших с вами гостей не является легитимным.

— А кто-то запрашивал разрешение от официальных лиц университета, Андрей Сергеевич? — спросил Быковского Семёнов, и в его тоне сквозило прямое обвинение. Он смотрел на новосибирскую пятёрку с холодным презрением. — Или всё это наглая ложь, и никакой аккредитации и в помине не было, а имел место лишь незаконный, несогласованный визит самозванцев?

— Мы получали разрешение от секретаря юридического факультета вашего заведения, Анны Сергеевны Никулиной, — попытался отбояриться Дмитриев, нервно потирая усы. Он цеплялся за последнюю соломинку, но его голос дрожал от страха. — Устное.

— Хуюстное! — с нажимом ответил Быковский, терпение которого было на исходе. — Тебе, таракан херов, что сказали?! Молчать, блядь, и не выпячиваться, пока я говорю! Я лично говорил с Аней сегодня утром, когда просил зайти в ректорат, и что в итоге? В итоге никаких бумажек не нашлось. И про якобы устное разрешение она ничего не сказала. Вывод? Ни хера не было. Вообще. Ваш визит нелегитимен.

В аудиторию тут же заглянула Ксюша Ефимова из 521 группы, будущий магистр права, не зная о недавней сцене.

— Алексей Александрович, у меня тут... А... Ой... Простите, я не вовремя… — Ефимова смутилась и тут же спряталась за дверью, готовая ретироваться.

— Ксения Сергеевна, проходите. Вы что-то хотели? — спросил Сергеев, увидев студентку.

— Я хотела бы, если можно, выступить с презентацией к предзащите моей магистерской. Тема «Административные меры наказания в уголовном праве на примере превышения полномочий преподавателем в высшем учебном заведении», — ответила Ксюша.

— Давайте, Ксения Сергеевна. Как раз тут так званая комиссия, этакий кворум есть, — улыбнулся Сергеев. — Я, как ваш научный руководитель, с удовольствием вас послушаю. И наша… своеобразная комиссия.

Ефимова вставила в ноутбук свою белую флешку и запустила презентацию. Первых пять минут вещания Ксюши всё было спокойно, но буквально через этот временной промежуток, когда Ефимова перешла к конкретизации юридических прецедентов и предложений наказания, вся пятёрка новосибирских визитеров начала злобно, бешено свистеть в два пальца, топать ногами и кричать, создавая организованный, низкопробный шумовой террор:

— Говно! Полнейшее говно!

— Идиотка! Административное и уголовное право не соотносятся!

— Что за наглость! Кто дал ей право говорить о таком?!

— Пошла вон со своей презентацией! Убирайся!

Презентация Ксюши, посвящённая превышению полномочий преподавателем, била прямо в точку. Она рассказывала о юридических аспектах этой проблемы, ссылаясь на прецеденты и предлагая конкретные меры наказания. Для новосибирской пятёрки, чьё поведение явно было предметом исследования, это было не просто выступление, а прямое обвинение. Их оскорбления были не попыткой оценить, а инстинктивной защитной реакцией. Новосибирцы чувствовали, как почва уходит из-под ног, и пытались вернуть контроль, используя привычные им методы травли.

— СУКИ, ЗАМОЛЧИТЕ! КАК ВЫ СМЕЕТЕ?! — истерически заорала Ксюша, в глазах которой уже стояли слёзы. Это была ярость, а не капитуляция. — Алексей Александрович, Евгений Евгеньевич, сделайте что-нибудь! Кто им дал право освистывать студента?! Это неэтично!

Дмитриев, прекративший свистеть, нагло ответил:

— Мы — преподаватели! Приехали на аккредитацию! Имеем право оценивать студента! И ваша работа — говно!

— Наглый свист, оскорбления без причины и попытки сорвать выступление студента оценкой не являются и не имеют отношения к «аккредитации», — отчеканила Свиридова, пытаясь вернуть ситуацию в правовое русло. — Вы не на концерте и не в театре, чтобы так себя вести, хотя и там это запрещено.

— Мне плевать, Ирина Петровна, — огрызнулся Дмитриев.

Тем временем Алёна, возвращавшаяся в университет, чтобы забрать свои документы, которые по её просьбе подготовила Аня Никулина, шла по коридору, погружённая в свои мысли. Действовать через Аню Алёна решила лишь потому, что понимала, что Свиридова после всего, что произошло, не станет заниматься её документами или намеренно их потеряет или затянет процесс. Доверие к Ане, как к человеку, который не стал бы смиряться с действиями новосибирцев, было выше. Она уже чувствовала вкус свободы, но что-то не давало ей покоя. Сквозь двери аудитории 315 она вдруг услышала громкий, пронзительный десятипалый свист, топот и крики. Голос Ксюши Ефимовой, полный отчаяния и ярости, прорвался сквозь шум. Алёна остановилась как вкопанная.

«Ксюша... Это же Ксюша. Они её травят. Твари!» — пульсировало в её мозгу. Она тут же вспомнила свой первый нервный срыв, который пережила из-за этих людей и их вмешательства в её съёмки в фильме. Свист звучал неприятно и резал её нутро, как осколок стекла.

«Это не критика. Это не оценка. Это… это подлость. Низкая, животная подлость, несанкционированное освистывание. Так освистывает только самое грязное, самое отвратительное быдло, которое не имеет ни права, ни мозгов, чтобы просто слушать. Так освистывают, чтобы растоптать, унизить, заставить человека почувствовать себя куском дерьма, как они заставляли меня чувствовать себя… — эта мысль остро пронзала мозг Романенко. — Хуй там. Я не уйду. Не сейчас. Я-то вырвалась, девчонки вроде тоже, а эти сволочи уже на новую жертву перешли… Блядь, даже эта сраная Молоткова свистит! Она же взрослая женщина, доктор наук! Какое же она ёбаное быдло! Женщина не должна свистеть никогда! Это акт презрения и низкопробной агрессии, недостойный человека с дипломом магистра юриспруденции! Моя боль дала мне силу, но я не могу позволить, чтобы они создали новую травму! Я возьму их грязный свист и оскорбления и оберну их против них. Я покажу этим блядям, что такое настоящий, легитимный террор!».

Свобода могла подождать. Сначала нужно было навести порядок. Свобода должна быть завоёвана, а не просто взята. Она почувствовала, как внутри неё просыпается нечто хищное, холодное и решительное. «Я не уйду, не защитив Ксюшу! Вот сделаю это, тогда уйду!» — подумала Алёна.

Она бросилась в туалет, быстро нанесла на губы алую помаду, которую всегда носила с собой для таких «специальных операций», достала из рюкзака парик и натянула его на голову. Затем она надела прямо на футболку своё красное платье Леди Икс.

«В пизду, не буду раздеваться! — решила она. — Это демонстрация. Я иду в бой. Неважно, что подо мной. Важно, что я — это я, одетая в униформу возмездия. Платье поверх футболки — это символ, что я надела эту роль поверх своей сути, не изменив ей, не раздеваясь перед ними в прямом и переносном смысле. Я здесь не для шоу, а для войны».

Она вернулась к двери аудитории. Напряжение в коридоре было осязаемым.

Ксюша за дверью, задыхаясь, кричала:

— Ублюдки, я на вас всех в суд подам! Вы мне не помешаете!

— Попробуй, шлюха! — ответил ей Рогов. — Мы тебя зароем живьём!

— Это вас всех убьют! Всех до единого! — парировала Ксюша. — Вот увидите, сейчас сюда ворвётся кто-нибудь, и вы все трупы!

Алёна закрыла глаза. Стук её сердца был единственным звуком, заглушающим шум, создаваемый врагами. Она щёлкнула ножом-бабочкой в своей руке, открывая лезвие. Её лицо окаменело, а взгляд стал холодным и смертоносным.

Перед тем, как открыть дверь аудитории и войти, Алёна сказала себе:

— Ну всё, сейчас они у меня доиграются в «злобных критиков». Это было их последнее злодейство! Я им их свистелки заклею раз и навсегда.

И эти слова были сказаны уже не голосом Алёны Романенко, а ледяным, властным тоном Леди Икс.

Затем она прошептала себе, давая отсчёт:

— Три… Два… Один…

Ксюша вжала голову в плечи, как будто готовясь к тому, что её начнут закидывать помидорами, как вдруг дверь аудитории распахнулась с грохотом, и на пороге, словно призрак отмщения, появилась Алёна в образе Леди Икс. В её глазах горел холодный, смертоносный огонь, а в руках она сжимала что-то блестящее — изящный нож-бабочку. Её внезапное, драматичное возвращение заставило всех в аудитории замереть, включая новосибирских преподавателей, чьи лица исказились от ужаса и осознания того, кого именно они только что спровоцировали своими выходками.

— МОЛЧАТЬ! Что за хуйня у вас тут?! — взорвался её властный голос, от которого дипломат Дмитриева даже подскочил.

Никто не ответил ей.

— Что за наглое освистывание студента без видимой на то причины здесь происходит?! — спросила Алёна, глядя в глаза пятёрке новосибирцев. В её взгляде было требование объяснения.

— Лариса Вадимовна... Вы… Вы… — попытался что-то сказать Тихонов.

— Я, как куратор всего потока уголовного права, контролирую правила поведения и этики, — привычным тоном Лары Бариновой пропела Романенко. — Простите, не представилась. Лариса Вадимовна Баринова, практикант-универсал. Алексей Александрович, простите, какого хера тут происходит?

— Происходит именно, как вы выразились, наглое освистывание студента без видимой на то причины, — констатировал Сергеев. — Притом с бухты-барахты.

— Это же нарушение этики, — холодно произнесла Алёна. — Ксюшенька, подождите секунду, сейчас они заговорят по-другому. Или замолчат навсегда. Стоит мне только щёлкнуть ножом-бабочкой.

Она села на парту перед Дмитриевым и приняла соблазнительную позу:

— Разве я вас не предупреждала, Афанасий Александрович? Разве вам не говорили, что буллинг студентов будет караться?

— Я… Мы… Мы просто оценивали работу! Это наше право! — замямлил Дмитриев.

— «Свистели, как ёбаное быдло, топали ногами и орали всякую чушь» теперь называется оценкой?! Это ваше право?! — осадила усача Алёна, помахивая ножом-бабочкой, лезвие которого угрожающе блеснуло от солнечного блика. — Ещё один свисток или крик, ещё одно оскорбление с вашей стороны, ублюдки, и я вас всех на ремни порежу, ясно?! Прямо здесь и сейчас! Я не посмотрю, что вы якобы преподаватели. Я над вами имею больше власти, чем ваши начальники где-то за три пизды. У меня есть на вас компромат, причём много его. И я не боюсь его использовать!

— Ларисочка Вадимовна... Вы такая… — кокетливо зашептала Молоткова, потянувшись к Алёне.

— Руки, сука! Не смей меня трогать! — резко хлопнула Молоткову по руке Романенко. — Ксюшенька, продолжайте. Я их контролирую. Слово даю, они больше не пикнут. А для госпожи Молотковой у меня есть кое-что. Отдельно.

Ксюша, ярость которой сменилась триумфом, вернулась к выступлению, понимая, что она под надёжной защитой. Она с упоением вещала о возможном усилении мер административного наказания посредством частичного использования уголовных мер, о предлагаемых изменениях уголовного и административного законодательства, которые, на её взгляд, изменили бы правовую систему в лучшую сторону, и так далее. И ни один «аккредитатор» не издал ни звука, явно пугаясь Алёниного ножа.

Как только Ксюша закончила выступление, Сергеев тут же, пользуясь моментом тишины, провозгласил:

— А теперь я бы хотел услышать вопросы нашей своеобразной комиссии по теме. Есть ли вопросы к Ксении Сергеевне?

В аудитории воцарилась звенящая тишина. Никто из новосибирской пятёрки не издал ни звука. Они сидели, бледные и оцепеневшие, их взгляды были прикованы к Алёне в образе Леди Икс, которая, не отрывая от них холодного, смертоносного взгляда, играючи вертела в руке блестящий нож-бабочку. Атмосфера была настолько напряжённой, что, казалось, искры летали в воздухе.

— Вопросов нет? Тогда контрольный, — улыбнулся Алексей Александрович. — Какова высшая, самая строгая мера административного наказания в рамках уголовного права, на ваш взгляд, Ксения Сергеевна, и что нужно для её исполнения?

— Из всего мной перечисленного в рамках предлагаемых изменений... — Ксюша с готовностью кликнула на слайд с мерами наказания. — Самой строгой мерой наказания является ограничение конкретных действий. А при рецидиве и нарушении ограничительного запрета... Я бы вменила сколько-то лет лишения свободы без права условно-досрочного освобождения.

— Максимум какой? — спросил явно добравшийся до сути Дмитриев, хоть и с язвительным тоном.

— Для таких, как ты, хуесосов, три пожизненных. Без условий освобождения. Итого сто двадцать лет, — съязвила в ответ Ефимова, чувствуя свою победу.

— Перебор, блядь! Ты хоть понимаешь, что ты сказала, шлюха?! — взорвался Рогов, не выдержав.

— Нельзя так про свою мать говорить, — осадила его Ксюша.

— В смысле?! — опешил Рогов.

— В хуисле, — Алёна толкнула вскочившего было Рогова, да так, что он приземлился на стул. — Сидеть на месте, ублюдок, и не рыпаться! Ваш вердикт, Алексей Александрович?

— К защите допущена, — ответил, словно выстрелил из револьвера, Сергеев. — Без вопросов. Переделывать ничего не нужно.

— Всосали, уроды?! Не получилось унизить?! Ваша игра окончена, «маэстро», — зыркнула горящими глазами на пятёрку новосибирцев Ефимова, победно вытаскивая флешку из ноутбука. — Спасибо, Алексей Александрович.

Ксюша покинула аудиторию. Алёна встала с парты, эффектно стёрла помаду, сняла парик и... начала медленно снимать красное платье. Под платьем оказалась чёрная футболка с принтом Depeche Mode. У всех в аудитории упали челюсти.

— АЛЁНА?! — воскликнули все в один голос.

— А вы кого ждали, Черепашек-ниндзя? — хохотнула Романенко. — Вас наебали так же, как вы пытались наёбывать всех в этом псевдо-университете. Вас наебал человек, которого вы по предварительному сговору пытались унизить. После такого я просто обязана создать канал на YouTube и снять разоблачение этой сраной шараги, в котором обосру вас всех. И да... Насчёт перевода на другой факультет я... погорячилась. Я... Забираю на хуй документы. Я больше НИКОГДА не буду учиться. Ни здесь, ни где-либо ещё. Ни в какой шараге. Меня это всё заебало. Меня заебала эта система, эти правила, это блядство. Вы добились своего. Хотели меня выдворить, заявляя, что якобы я шизичка и аморальная? Получайте, суки. Моё место на вашем сраном факультете вакантно.

— Что вы делаете, Алёна Дмитриевна?! — откровенно обалдела Свиридова.

— Заткнись, шлюха лже-аккредитаторов! — раскрыла нож-бабочку Алёна. — Тебя я порежу первой за то, что ты их покрывала! И меня оправдают, потому что убийство в состоянии аффекта таковым не считается! И мне никто не имеет право впаять исправительные работы. Они скорее сами будут их выполнять.

Она щёлкнула ножом-бабочкой, убирая лезвие.

— Ну, вопросы ко мне — раз... Вопросы ко мне — два... — начала чеканить Романенко. — Вопросы ко мне...

И тут её оборвал Евсеев.

— Алёна, у меня есть вопрос. С чего ты решила, что тебя пытаются выдворить? — спросил Евгений Евгеньевич.

— А с хера ли эти пять выблядей лезли к моему режиссёру? — ответила вопросом на вопрос Романенко. — Пытались сорвать мне съёмки, угрожали ему, говорили про мою аморальность?! Называли меня шизофреничкой?! Чё ответите, а?!

— Это нужно было... — начал Тихонов.

— Для того, чтобы вас всех в итоге на хуй послали? — съязвила Алёна, перебивая его. — Вас послали. И вы просто обязаны туда пойти. И я благодарна Максиму за то, что он не пошёл у вас на поводу, уроды. Он настоящий человек, в отличие от вас, блядские чинуши. И все эти перевоплощения, «свидания», угрозы, хитроумные планы и прочее, даже та «стрип-лекция» для Молотковой — это был мой способ показать вам, что я, в отличие от вас, тварей, настоящий человек! Я имею право сниматься в тех фильмах, в которые меня берут, и ни одна мразь институтская мне не смеет указывать!

— А почему ты заявляешь, что не будешь учиться больше нигде? — снова обратился к Алёне Евсеев.

— Потому что я на хую вертела этот якобы нужный диплом, — решительно и холодно ответила Романенко. — Я хочу сниматься, танцевать, писать музыку, работать в любимом «Неоне», а не сидеть, как ебанашка, в аудиториях до ночи, слушая бред и хамство сборища хуесосов, которые ничего из себя не представляют, не представляли и никогда не будут представлять. Увы, у меня есть жизнь, в отличие от вас, представителей рассадника бюрократии, коррупции и панибратства.

— Алёна... Ты... — начал было Евсеев, пытаясь возразить.

— Пошёл на хуй! Не лезь ко мне! — Алёна показала Евсееву средний палец.

— Алёна... Так нельзя... — снова начал Евсеев.

— На хуй, сказала, пошёл, ёбаный пособник террористов, которые унижают студентов. Скоро всей вашей шараге, всей вашей грёбаной системе кирдык, — с интонацией Данилы Багрова произнесла Романенко. — Я вам всем козьи рожицы устрою. Поняли?!

— Алёна... — начала было Свиридова.

— ХУЁНА! — завопила Романенко. — Я больше для вас не существую, мрази! А вы — для меня!

Она закинула платье на плечи и вышла из аудитории, шарахнув дверью с такой силой, что она чуть не слетела с петель.

— Психичка... Ну, психичка! — цыкнул языком Костенко.

— Мамаша твоя психичка! А ты — кусок говна! — толкнул Геннадия Савельевича Сергеев, подойдя к нему максимально близко. Костенко от такого маневра упал со стула и ударился головой об парту.

— Андрей Сергеевич, пишите, пожалуйста, бумагу об официальном завершении этой липовой аккредитации. И об официальном отстранении этих «преподавателей» от какой-либо деятельности в нашем вузе, — произнесла Свиридова.

— Да, конечно. Я попрошу свою секретаршу Софью заняться этим.

Новосибирская пятёрка сидела, подавленная и униженная, понимая, что их игра окончена. Они приехали, чтобы унижать, а в итоге были уничтожены.

Алёна зашла в деканат. Аня Никулина, молодая секретарша с добрыми глазами, уже ждала её с подготовленными документами. Рядом с Аней стояли Полина Иващенко, Даша Корнеева и Катя Морозова. Лица второкурсниц были напряжены, но в их глазах горела та же решимость, что и у Алёны.

— Алёнка! — все три второкурсницы бросились в объятия Романенко.

— Любимые мои! — Алёна крепко обняла подруг, нежно прижимая их к себе. Ей подсознательно хотелось укрыть их от всего зла, что творилось в стенах факультета, потому что она их любила. — Вы что здесь делаете?

— Мы тоже забираем документы, — заявила Катя Морозова, крепко сжимая руку Алёны. — Мы с Дашей и Полиной, пока ты там... наводила порядок, посовещались и приняли решение. Мы больше не хотим в этой шараге учиться. Особенно после того, что случилось с тобой и Ксюшей, с Надей и другими. Нас тошнило от этих новосибирцев с самого начала этой фальшивой «аккредитации», а эта сраная Свиридова...

— Мы решили, что лучше пойти в никуда, чем продолжать терпеть этот ад, — добавила Даша, и её обычно мягкий голос звучал твёрдо. Она уткнулась Алёне в плечо, и та ласково погладила её по волосам, ощущая нежность и родство этих хрупких душ.

— Мы, кстати, тоже на гуманитарный хотели, но поняли, что это не выход, — улыбнулась Полина, прижимаясь к боку подруги. — Лучше кино, музыка, танцы, творчество!

Алёна бросилась на шею Ане и крепко обняла её.

— Спасибо тебе, Анечка... За всё...

Алёна приняла у секретарши тяжёлую папку с документами. На вид она была лёгкой, но Алёне почему-то казалось, что она весит невероятно много. Это был груз чужих ожиданий, амбиций и разочарований, который она наконец-то сбросила с плеч. Аня с сочувствием смотрела на Алёну.

— Алёнка, ты точно уверена? — спросила Аня, поправляя очки. — А вы, девчата? Может, ещё подумаете? У вас же талант, столько перспектив…

— Нет, Ань, — Алёна покачала головой, чувствуя, как с души падает камень. — Я поняла, что юриспруденция — это не моё. Я здесь только из-за Полины, своей сестры, и её стремления сделать юристкой и меня. А теперь… — Алёна горько усмехнулась. — Теперь я понимаю, что могу жить своей жизнью. Своим сердцем. И девчонки тоже. А я без своих самых любимых людей никуда не пойду. У нас как заведено: куда я, туда Полиночка с Дашенькой и Катюшей.

— Алён, вот ты отчисляешься, а они только от этого выиграют! — тихо произнесла Аня. — Да, Свиридова хотела тебя убрать, но она сама потом будет жалеть, потому что объект для издевательств ушёл! Она Катьку Тихонову тоже использует! Я сама слышала, как они с Катей про тебя шептались! Про твои успехи в кино, про фильм!

— Я, блядь, так и знала! Я предвидела, ёбаный свет! — со злобной ухмылкой кивнула Алёна, поняв, что оказалась права в своих догадках. В её голове тут же вспыхнула яркая, триумфальная картина.

Она увидела, как стоит на красной дорожке у входа в кинотеатр «Аврора». Рядом Полина в подаренном ей Алёной платье, они обнимаются и смеются. Алёна наклоняется, и они с Полиной радостно и страстно целуются в губы, лаская тела друг друга, а потом едят мороженое. Сзади них постер «Девушки-судьбы», а рядом куча народа: Максим Рыбников, Игорь Радаев, с которым Алёна наконец подружилась и укрепила свой статус его фанатки, вся команда клуба «Неон»: Люба, Вика Мартынова, второй бармен Влад Дудин, Настя Лапина и Лиза Малинина, а также любимые подруги из университета: Надя Степанова, Люда Казакова, Аня Никулина, секретарша Быковского Соня Никитенко и Даша с Катей, которые смеются и кричат «Ура!». Среди толпы Алёна видит бледного Толю Смирнова, который тоже приехал на премьеру. Он наслаждается компанией Алёны и сотоварищей и с восхищением что-то вещает на камеру о фильме. Наконец, у служебного входа стоят новосибирские преподаватели. Они выглядят жалко, их лица серы, они в дешёвых, потрёпанных костюмах. Они не могут пройти на премьеру, потому что их не пускает охрана.

Алёна поднимает бокал шампанского, смотрит прямо на них и тихо, торжествующе произносит:

— Сосать, суки! Ваша игра окончена, а моя только началась! Моя боль стала золотом.

Рядом с пятёркой стоит Катя Тихонова, но её все игнорируют, как будто она бледная тень.

— А ещё Катька, сука, с этим лысым родня! Не знаю только, какая родня, но всё-таки! И я не ебу, что Свиридова ей обещала, но Катька явно играет против тебя!

— Ань, вот извини за мат, но мне кристально поебать, кто он ей там! — прервала Алёна поток речи Ани. — И эта белобрысая недотраханная лесбиянка мне до пизды! Она мне никто и была никем с первого курса. Я знала, что эта змея рано или поздно вылезет из своего террариума и начнёт мне гадить.

Подумав с минутку, Алёна снова спросила:

— Ань... А кто мне поможет? И юридически, и по-человечески оборониться от Катьки и ко? Ну, типа, от попыток мести, шантажа, клеветы, попыток втереться в доверие… Я ж их игры разоблачила, плюс этих пятерых унизила, как малолеток. Я ведь теперь совсем одна...

— По-человечески... — задумалась Аня. — Лучшая помощь — это общение с жертвой буллинга этой пятёрки в Новосибирске, Толей Смирновым. Ну, и композитором «Девушки-судьбы». С этим твоим Игорем Радаевым... Я с ним в комментариях к его видео общалась, он классный. Отзывчивый обзорщик, который активно взаимодействует с аудиторией. Плюс у тебя вон девчонки есть, Серёжа Захаров, старшие ребята. А вот насчёт юристов... Я тебе дам несколько контактов, это всё Нижний Новгород. В НиНо топовые юристы, работают с разными отраслями права.

Аня достала блокнот, вырвала листок и написала три имени и номера телефонов: Никон Иванович Свитко, Раиса Алексеевна Львовская и Дмитрий Аристархович Жалин.

— С последним я знакома, — проговорила Алёна, глядя на листок. — Дмитрий Жалин... он занимался вопросами финансового права по делу Димы Проклова, бывшего мужа моей знакомой, секретаря нижегородского Минюста Виолетты Сажиной. Он мне очень помог тогда. Спасибо, Ань. Эти номера мне могут пригодиться. Если встречусь с Игорем вдруг вживую, то обязательно всё ему расскажу! И то, если он всё это от кого-нибудь не узнает.

Алёна сделала глубокий вдох, после чего пересчитала все свои документы, подоткнула папку и поправила рюкзак, и они с Катей, Дашей и Полиной вышли из деканата.

Алёна не чувствовала сожаления. Только свободу. В рюкзаке лежали папка с компроматом, её документы, красное платье и нож-бабочка Полины, символ готовности к любым испытаниям. Впереди её ждали большое кино, музыка, танцы, любимый клуб и новая жизнь, которую она собиралась строить сама, без чужих правил и унижений. Она была готова ко всему. И она знала, что те, кто посмел встать у нее на пути, пожалеют об этом до конца своих дней.