Синхронизация (гет)

Автор уверен, что товарищи читатели долго этого ждали. И Автор долго этого ждал. Не зря же он месяц вымучивал ответ от редактора на просьбу добавить Кузнецова в список персонажей. Но, без всяких спойлеров, приятного чтения! Напишите, пожалуйста, в комментариях, надо ли Автору уделять ему больше времени (вообще, Автор очень ждёт хоть какого-нибудь фидбэка, а то непонятно, что у него может быть не так).

Это настольная игра. Монополия

В ней чередуются добро и насилие

«А не говно ли я? А не говно ли я?» -

Почаще спрашивай себя самого

Это настольная игра. Монополия

Бросаем кубики, напрасны усилия

Мы выбираем цвет фигуры и не более того

"Монополия", Дмитрий Мозжухин, Дайте танк(!)

9 января 1957 года, АПО

Первый рабочий день для всех сотрудников Предприятия, не присутствующих на работе в праздники, выдался очень нелёгким, как и бывает во все времена. О тех же, кто пахал как лошадь начиная с первого числа, и говорить нечего. Вернувшиеся в рабочий ритм люди, доселе забывшие о существовании будних дней, шатались по коридорам и кабинетам, напоминая мух, угашенных об полотенце.

Во всяком случае, часам к двенадцати дня добрая их половина уже была достаточно вменяема, чтобы нормально функционировать, чего не скажешь про настроение.

Михаэль, будучи разбалованным неделей без посторонних глаз и практически полного одиночества (не считая Зонне, но он служил только лишь приятным к нему дополнением, иногда разбавляя и дополняя тишину своим довольным мурчанием), сейчас внутренне съёживался от любого приветствия или фразы, направленной в его сторону. Трудно, что ли, в такой ситуации просто игнорировать друг друга?

Дмитрий Сергеевич, видимо, хорошо отдохнул и выспался, раз, в отличие от него, целый день был в хорошем расположении духа и с радостью общался с сотрудниками. Удивительная социальная батарейка, как и многое другое удивительное, что у него есть.

Штокхаузен проскользнул в свой кабинет, папки с грохотом упали на рабочее место. На экране Г.Р.У.Ш.и начали появляться блёклые силуэты привычной чёрно-красной темы. Он уже приготовился к великолепной, одиночной, хотя и весьма монотонной работе копирования, сверения и свержения бумажных документов для замены их электронными носителями. Успев лишь усесться на стул и открыть самую верхнюю папку, Шток услышал лёгкий сигнал щебетаря. Из-под крышки раздался знакомый голос академика: «Михаэль Генрихович, будте добры, подойдите, ко мне. Для вас есть очень важная информация, спасибо».

— Scheiße! — пробормотал он с интонацией «Фу, люди», наспех накинул только что снятый пиджак, ответил щебетарю что-то вроде «Сейчас пгхиду» и недовольно направился к своему начальнику.

Сеченов стоял у голографического окна и внимательно разглядывал небольшой и аккуратный кустик с нежно-сиреневыми цветами, стоявший на подоконнике, будто не замечал его раньше. Хотелось его полить, да только он не знал, как и когда это делать, так что, дабы не погубить растение, как это случалось со всем зелёным, заведённым у него, от данной затеи он отказался, предпочтя просто понаблюдать за растением.

Дверь тихо оповестила учёного о посетителе, и Сеченов развернулся чтобы встретить немца.

— Михаэль Генрихович, — добродушно произнёс он, — добрый день, присаживайтесь! — он указал на знакомое Штоку кресло, которое, не будем скрывать, он обожал за своё удобство. — Может чай, кофе?

Штокхаузен немного растерялся, но быстро спохватился и коротко ответил:

— Добгхый день, Дмитгхий Сегхгеевич. Нет, большое спасибо, — он сел. — По какому поводу вы меня звали?

«Да уж, — подумал Шток, — это насколько надо перегрузиться или разгрузиться, чтобы вот так резко настроение вскочило?»

— Мне кажется, Михаэль, что эта новость должна вас несколько обрадовать. В Берлине наше подразделение Предприятия предложило восхитительную инициативу сделать что-то наподобие музея или выставки, посвящённой Второй Мировой Войне и Коричневой Чуме. К счастью, товарищи кураторы из Кремля радостно выделили на это довольно хороший бюджет что, как можно заметить, у нас бывает редко, .

— Это действительно замечательная новость! — с наигранной радостью и оценивающим взглядом воскликнул Штокхаузен. — Пгхавительство гхедко бывает столь щедгхым.

На самом деле в груди у него всё сжалось. Ещё давно он пообещал себе, что не будет вспоминать о досоветской жизни.

— Я думаю, вы как никто другой сможете организовать этот процесс. И заодно ненадолго вернуться в свой родной город, — «И освободить всех от своего присутствия» — мысленно добавил он.

— Пгхостите, а как будет выглядеть и где будет находиться этот… музей? — поинтересовался он.

— Вот в этом НИИ. Всем это показалось очень символичным, — Сеченов развернул свой планшет в его сторону, на экране были расписаны краткие данные и выведены фотографии до боли знакомого, но теперь заброшенного и сгнившего места.

На лице Штокхаузена промелькнуло чуть заметное выражение едва ли не животного страха.

— Подземный бункер на окраине, бывший центр разработки химического оружия, — продолжал академик, листая планшет. — После войны оно простояло пустым почти пятнадцать лет. Разрушать не стали, слишком прочная кладка. Музей в стенах, которые дышали той самой эпохой. Коллеги из Берлина прислали полную сводку, поизучайте вечером.

— Х… хогхошо, Дмитгхий Сегхгеевич, — только и смог выдавить из себя мужчина. — Когда это всё планигхуется?

— Вы поедете туда числа пятнадцатого марта, но всё равно предупреждаю заранее. Проект срочный, всё должно быть готово к девятому мая. Для большей значимости, понимаете меня? Наши дражайшие бонзы приедут удостовериться в правильности своих вкладов сами, — невозмутимо ответил Сеченов. — На этом можете быть свободны. Если возникнут какие-то вопросы, напишите мне лично.

— Спасибо, — бледный как полотно выдохнул Шток. — Я постагхаюсь не подвести.

Он с трудом поднялся и, стараясь придать себе как можно больше спокойствия и уверенности, стойко и достойно дошёл до своего излюбленного укрытия.

— Блять, — неожиданно для себя сказал он по-русски, так только дверь за ним закрылась.

«С чего это вдруг Дмитрий Сергеевич решил такое сделать?» — Штокхаузен решил остановиться и подумать трезво. Он опустился в кресло, положил локти на стол и сцепил пальцы.

Вариант первый: действительно нужен специалист, который знает эту тему. Звучало, конечно, красиво и утешающе, но не могло выдержать элементарной проверки. В Берлине пруд пруди немцев, оставшихся после чумы, процентов семьдесят из них помнят войну не по учебникам, и половина рада сотрудничать. Бери любого. Зачем тащить его через полсоюза?

Вариант второй: случайность. Банальная лотерея, и ему не посчастливилось выиграть. «Михаэль Генрихович, вы как никто другой...» — да сколько раз он слышал эту фразу! Восхитительная инициатива, редкая щедрость.

Вариант третий не понравился ему больше всего. Дмитрий Сергеевич всё видел. Что за этим добродушным «вернуться в родной город» стояло ровно то, чего Штокхаузен боялся, это должна быть не командировка, а терапия или вовсе издёвка. Принудительная и государственно финансируемая. Сеченов умел назначать людям лечение так, чтобы они до последнего считали его наградой. Это даже не жестокость, это инженерия. Самое отвратительное в инженерии то, что она обычно работает.

«Или, — задумчиво встрял внутренний циник, — начальник просто решил, что немец справится, и хотел спихнуть головную боль с бюджетом и проверками. Как обычно, впрочем. Это твоя работа, как-никак. Не всё в этом мире — заговор. Иногда или не иногда люди просто перекидывают тебе свои обязанности».

Вполне возможно. Скорее всего, так оно и есть, и нечего себя накручивать. Но от этого лучше не становится. Сложно представить себе, как он будет возвращаться туда, где когда-то провёл годы жизни, которая теперь открыто и повсеместно презирается, последние минуты которой, когда молодой Йозеф в панике выбегал из подвалов, запомнились кошмаром. А потом голод, смерть, игра на выживание на протяжении почти четырёх месяцев и во́йны с крысами за крошку еды — противно даже думать.

Нет, расслабляться точно не стоит. А ещё лучше — вернуться к работе, быстрее забудется. Он заново включил успевшую выключиться Г.Р.У.Ш.у и, по привычке разложив всё по местам, начал его любимую монотонную работу.

9 января 1957 года, база отряда «Аргентум».

Часы, висевшие на стене, мерно отсчитывали время, потраченное примерно на ничего. Странно, что они вообще работали — кто-то из ребят не поленился поменять батарейки. Было трудно понять, сколько времени прошло, может, минут двадцать, может, пару часов. Рядом никого нет, а в полном одиночестве не слишком удаётся осознавать происходящее вокруг. Разбежались куда-то, кто гулять, кто на тренировку, пару человек позвал Сеченов для чего-то, Вова, то бишь, Дубний, девчонку какую-то нашёл, сидят где-нибудь, штаны в кафе просиживают. Неопределённо. Кто вообще придумал, что он станет Дубнием? Кажется, даже он сам. Хотя ему подходит, как ни крути. Весело всё-таки получилось.

Когда никаких дел нет — это хорошо или не очень? Как оказалось, зависит от обстоятельств. Сейчас бы Кузнецов готов был отдать многое, лишь бы заняться делом. «Искра» тихо и привычно гудела в ушах, порой отправляя короткие сигналы или обрывки передач непонятными фразами. Сеченов так и не придумал, как её отключить, когда не надо. Гений советской науки, называется. А не надо большую часть времени. После какого-никакого запуска второго «Коллектива» работы стало совсем мало, но сказать, что её не было вовсе, равносильно наглой лжи. Ах да, про запуск…

Тогда Кузнецов был полубогом этого мира, кто бы что ни говорил. А в какой-то момент всё тело поразило резким ударом, и когда он очнулся, ничего уже не осталось. Вообще ничего. Ни каких-то особенных сил, ни чувства полного контроля над роботами, ни того глубокого понимая мироздания, что у него было. Всё встало обратно на свои законные места. Потом его, находящегося в полубреду, нашли другие люди, так он и попал обратно. На удивление, он был благодарен всем им и не пытался как-то сопротивляться. Только потом он узнал, что массив разрушен и причём самым ироничным образом. Ребята не расспрашивали его, не жалели, просто не обращали внимания некоторое время. Сделали вид, что ничего не случилось. И на том спасибо. Только Дмитрий Сергеевич пробовал трогать эту тему, однако они его остановили. И вроде бы сейчас всё хорошо. И что-то не то. Не то, что хотелось. Пу-сто-та. Неразбавленная, густая как кофе из турки, с горечью, как кофе растворимый. Но без неё он уже не мог представить себе жизнь. «Я проснулся, а этого нет» отдавалось больнее, чем что-либо. Каждый раз он сглатывал комок нарастающих мыслей. Он ещё никогда не чувствовал себя так одиноко, хотя всё это время не был один.

В начале коридора хлопнула дверь. В комнату, где на аккуратно застеленной двухэтажной кровати, промявшейся под его весом, лежал и тупил в потолок верхнего яруса командир, стремительно зашёл Нечаев.

— О, здрасте, Александр Иваныч! — широко улыбнулся он. — А вы что тут делаете? Я думал, все ушли.

— Я не ушёл. А ты что здесь забыл? Ты же здесь давно не живёшь. Откуда у тебя вообще ключи? — Аргон даже не повернул голову.

— Так у меня их никто не забирал. Я за вещами пришёл, Катюха просила. Времени никак не находилось.

— Да? — сделал наигранно удивлённую интонацию Кузнецов, однако на его лице не дрогнула ни одна мышца. — И на что же оно, интересно, уходит?

— Как на что? — искренне не понял П-3. — На работу, на семью, жену, детей, в конце концов. Я и так между ними троими и обязанностями разрываюсь. Даже выйти лишний раз на улицу просто так не получается. Знаете, три девушки занимают очень много времени, — ответил он, вытаскивая сумку с верхней полки шкафа, стоявшего в углу.

— Плутоний, ты их даже не помнишь нормально, на что они тебе сдались? Сам же говоришь, что неудобно. Откуда ты вообще можешь знать, по-хорошему, что ты — часть их семьи, если убрать всё нарассказанное?

— Александр Иваныч, ну честное слово, что за странные вопросы? Я без них не могу. Человек на то существо и общинное, чтобы вместе жить. А не поодиночке. Мы же всем «Коллективом» к этому и стремимся. Кстати, насчёт времени. У меня оно наконец появилось. Может, пройдёмся? А то Костя говорит, что вы и не делаете ничего. Они за вас волнуются, Александр Иваныч.

— Пусть не волнуются, — Кузнецов уловил взгляд Нечаева, быстро перебрал все «за» и «против» и добавил. — Через пятнадцать минут и на пятнадцать минут, понял?

Долго уговаривать П-3 было не понадобилось, и с самым довольным лицом он ушёл ждать командира у входа на улице.

— Александр Иванович, — голос Сеченова, раздавшийся откуда-то из расширителя, был бодрым, что само по себе раздражало. — Есть маленькое поручение. Нет-нет, не вставайте.

— Добрый день, Дмитрий Сергеевич. Я и не собирался. Что-то хотели? Я вас слушаю.

— В марте во главе небольшой группы уедет Михаэль Генрихович. В Берлин. Организационные вопросы по одному проекту, вечером можете ознакомиться. Мне нужно, чтобы с ним поехал человек, которому он не будет рад, но который умеет смотреть по сторонам. Ничего сложного.

Кузнецов помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы собеседник заметил.

— Вы за ним следить хотите.

— Я хочу, чтобы этот человек в таком месте был не один, — ровно ответил Сеченов. — Остальное остаётся на интерпретации. И, Александр Иванович… там, куда он едет, ему действительно лучше не быть одному. Мало ли.

— И поэтому выбрали меня.

— Вы знаете Берлин.

«Искра» замолчала, вежливо оставив ему последний слог. Кузнецов посмотрел на синюю бетонную стену, на потолок второго яруса, потом на свои ладони, они обыкновенные, почему-то с недавнего времени тёплые, ничем не особенные, как у любого человека.

«Как у любого человека». Пожалуй, так даже лучше.

— Хорошо, Дмитрий Сергеевич, — сказал он наконец. — Беру. Одна просьба: пусть он не знает, зачем я еду. Как обычно, пусть думает, что меня прислали таскать коробки или для охраны.

— Он уже так думает. Многое из того, что стоит в этом бункере, не должно быть на выставке. Ни под каким соусом. Проверишь лично, что вывезено, прежде чем туда войдут посетители.

Связь оборвалась сама, Сеченов не попрощался. Кузнецов снова остался один посреди комнаты. Ничего не поменялось. Почему Сеченов ничего так и не понял?

Аргон быстро стал натягивать одежду, ибо Плутоний своим ожиданием уже начинал давить.