Soulmate (гет)

Июнь 2001 года

Джуди стянула с себя рабочую мантию — синюю, которую носили все аналитики, чтобы отличаться от авроров — и бросила её на спинку стула, даже не взглянув на то, попала ли она туда, или нет. В любой другой день она бы себе такого не позволила, но сегодняшний дался ей как-то особенно тяжело: она провела в Аврорате почти шестнадцать часов, сначала работая над новым делом, потом долго разбиралась с некстати забытым отчётом, и сейчас чувствовала себя так, как будто кто-то высосал из неё последние силы.

Повышение, которого она когда-то так ждала, обернулось для неё головной болью, потому что задач стало столько, что всё чаще и чаще Джуди приходилось оставаться на работе допоздна, срываться на выходных и брать задачи на дом, чтобы успеть сделать хоть что-то. Сводки, происшествия, череда мелких правонарушений, которые тоже нужно было проанализировать, слились для неё в одно целое, и она настолько погрузилась в работу, что уже путала дни — а про нормальный сон забыла и подавно.

Джуди легла на кровать и прикрыла глаза — надо было бы, конечно, привести себя в порядок перед сном, но сил хватило только на то, чтобы не заснуть прямо на ходу и раздеться. Фред возился в ванной, напевая дурацкую песенку про дракона и ведьму, которую она слышала уже сто раз, и Джуди вдруг поймала себя на мысли о том, что его беспечность вызывает у неё жгучее раздражение, и она уже ненавидит эту песенку, которую он поёт всё это время, каждый день, доводя её до нервного срыва. Ей захотелось крикнуть, чтобы он замолчал — но она сдержалась, стиснула зубы и постаралась переключиться на что-то другое, потому что Фред был совершенно не виноват в её проблемах и не заслуживал её злости... Однако раздражение всё равно росло в ней, как снежный ком — совершенно нерациональное, неправильное, вызывающее бессилие и злобу, с которой ничего нельзя было поделать.

Она села на край кровати, обхватила себя за плечи и закрыла глаза, надеясь, что это поможет ей успокоиться, собраться с мыслями и привести их в порядок, чтобы не срываться на том единственном человеке, который так безгранично её любил. Но стоило Джуди расслабиться, как перед её глазами тут же встало лицо Джорджа, которое преследовало её всю неделю, прошедшую с новоселья — его взгляд на кухне, его слова про то, что каждый день он делает вид, что ничего не происходит, борется с собой так же, как борется она... Джуди не знала, как назвать то, что происходит между ними — это точно была не любовь, потому что это странное, выматывающее чувство, приносящее только боль, не могло быть любовью, как не крути. Но почему же ей тогда сейчас так плохо?..

«Давай думать логически», — мысленно приказала себе она. — «Он — брат-близнец твоего мужа. Ты просто переносишь своё отношение с Фреда на него, вот и всё, ничего необычного. Надо... Надо просто переключиться». Эта мысль почти её успокоила, и Джуди позволила себе поверить в это объяснение, принять его, как истину, потому что оно звучало логично и дарило веру в то, что с ней, с Джуди, всё в порядке, что она не плохой человек, не чудовище, а просто запутавшаяся женщина, которая любит своего мужа.

Только вот где-то в глубине души Джуди знала — знала, но не хотела замечать — что дело было совсем в другом. Что-то мучило их, не давало спокойно жить, постоянно сталкивало, и ей только предстояло понять, что именно это было и как с этим бороться — если она вообще могла хоть что-то сделать, а не просто беспомощно плыть по течение.

Фред в ванной закрутил кран, и Джуди открыла глаза, изо всех сил стараясь придать своему лицу радостное выражение, подобающее честной жене — получилось откровенно плохо, и Фред, вышедший из ванны в одном полотенце, не мог этого не заметить.

— Устала? — сочувственно спросил он, подходя к ней и садясь рядом на кровать. Он не высушил волосы, и одинокая струйка воды побежала по его виску, и это зрелище почему-то вызвало у Джуди нежность.

— Есть немного, — ответила она, прижимаясь к его груди и чувствуя, как постепенно ей становится легче.

— Просто у тебя много работы, — Фред поцеловал её в макушку и отстранился, чтобы лечь на кровать, а потом потянул Джуди за собой, устраиваясь так, чтобы она оказалась у него на груди, а его рука — у неё на спине. — Тебе бы уже пора в отпуск, чтобы немного отдохнуть. — он помолчал немного, а потом продолжил: — Ты так заработалась, что даже забыла, какой сегодня день.

Джуди замерла — Фред говорил без упрёка, даже сочувственно, но она ощутила острый укол вины, потому что совершенно не помнила, что сегодня за день, чем он так важен и почему она должна была о нём не забыть. Фред, правильно истолковав её замешательство, мягко улыбнулся:

— Ровно год назад мы с тобой впервые встретились в том баре, — напомнил он, и Джуди застонала, спрятав своё лицо у него на груди.

— Мерлин, я совсем забыла! — жалобно сказала она, а Фред рассмеялся:

— Я же говорю — ты просто слишком много работаешь, — сказал он, снова целуя жену в волосы. — Я не обижаюсь, Джуд. Всё в порядке.

Он сказал это легко, но Джуди вдруг заметила, как его пальцы, лежащие у неё на плече, еле заметно дрогнули. Он ждал её реакции — ждал, что она обрадуется, что она вспомнит, что она скажет что-то тёплое, и поняла, как сильно он нуждался в том, чтобы она помнила, чтобы она чувствовала то же, что и он. Джуди почувствовала себя такой виноватой, что чуть не расплакалась — она вообще не смотрела на даты в последние дни, поглощённая работой и проблемами, и пропустила, кажется, всё на свете. А между тем, последний год стал, наверное, самым важным в её жизни и перевернул её с ног на голову — и это было совершенно ошеломительно.

— За этот год столько всего произошло, — тихо сказала она, поднимая взгляд на Фреда. Он кивнул и также тихо ответил:

— Год назад я и представить не мог, как сильно ты изменишь мою жизнь. — он медленно провёл рукой по спине Джуди, заставляя её невольно выгибаться, и задумчиво продолжил. — Я думал, что всегда буду холостым, а тут появилась ты, и моя жизнь стала совсем другой. Я... Я, наверное, и не жил полноценно до встречи с тобой.

Он говорил это, пытаясь поддержать жену, и даже не подозревал о том, насколько хуже ей становится от каждого его слова — потому что она до сих пор чувствовала, что не заслуживает его любви после всего, что происходило весь этот год — и после всего того, что она чувствовала к его брату. Но Фред, к счастью, не умел читать мысли — поняв молчание Джуди по-своему, он прижал её к себе посильнее и продолжил:

— Я просто хочу, чтобы ты знала, что я люблю тебя, Джуд. Так, как никого не любил.

— Я тоже тебя люблю, — прошептала Джуди, чувствуя, что слова будто застревают у неё в горле, и заставила себя улыбнуться, чтобы скрыть смятение. Она изо всех сил старалась верить в то, что говорит правду, и Фред, ничего не подозревая, прижал её к себе крепче, и замолчал ненадолго, перебирая её волосы. А потом он сказал — медленно, словно собираясь с силами:

— Джуди... Я хочу поговорить ещё кое о чём.

Он говорил так серьёзно, без привычных своих шутливых интонаций, что сердце Джуди словно пропустило удар, а потом забилось чаще, тревожнее, как будто предчувствуя что-то плохое.

— О чём? — спросила она, закрывая глаза и надеясь, что он не поймёт, что меньше всего на свете ей хочется сейчас разговаривать — тем более о чём-то серьёзном.

— О нас... О будущем. — Фред говорил, подбирая слова, и это было так непохоже на него, что Джуди вдруг стало по-настоящему страшно — она открыла глаза и посмотрел на мужа так, как будто видела его впервые, пытаясь понять, что принесёт ей этот разговор. Он взял её руку в свою, медленно переплёл пальцы и посмотрел ей прямо в глаза.

— Мы вместе уже целый год. И я подумал... — он снова замолчал, словно раздумывая над тем, говорить ли дальше или нет, и всё-таки решился: — что нам пора... ну, знаешь... на следующий уровень.

— Какой уровень? — хрипло переспросила Джуди, хотя уже догадывалась о том, что он скажет — и от этой догадки у неё всё внутри оборвалось. Фред улыбнулся — светло и искренне, как будто говорил о величайшем решении в своей жизни:

— Я хочу ребёнка, Джуди... Нашего ребёнка.

Его слова повисли в воздухе — тяжёлые, как приговор, и такие же неотвратимые. Джуди знала — ещё с прошлого их подобного разговора в ноябре — что этот день когда-то настанет, что она не сможет вечно избегать этой темы, но всё равно надеялась, что у неё ещё есть время на то, чтобы решить для себя, хочет ли она того же, что и он, готова ли снова изменить свою жизнь, отказаться от работы и привычного уклада, стать матерью и навсегда остаться в этой семье.

Фред, не дождавшись её ответа, снова заговорил — на этот раз быстрее и сбивчивее, как будто пытался убедить не только жену, но и себя в том, что их решение не станет ошибкой:

— Я понимаю, что это серьёзный шаг. Понимаю, что ты работаешь, что у тебя карьера, что ты не готова, может быть, прямо сегодня. Но я чувствую, что мы застряли, Джуди. Ты работаешь, я работаю, мы видимся только по ночам, а я не хочу, чтобы так было всегда. Я хочу, чтобы мы двигались дальше. Чтобы у нас было что-то общее, что-то, что будет держать нас вместе. — Фред замолчал, словно подыскивая ещё аргументы, и продолжил ещё убедительнее: — Мы справимся, Джуди. Моя мама обожает детей, она будет помогать, папа тоже. И Джордж... — он запнулся на секунду, а потом улыбнулся шире, — Джордж будет лучшим дядей на свете. Представляешь, как он будет портить нашего ребёнка? Ну, в хорошем смысле, конечно...

Он говорил о Джордже. Он говорил о Джордже, не зная, что это имя режет её сердце острее ножа, что каждое его упоминание отзывается в ней тупой, ноющей болью, от которой хочется сжаться в комок и закричать, и что она, Джуди, которая должна быть счастлива, потому что муж хочет от неё ребёнка, чувствует только ледяной ужас, поднимающийся из самых глубин души.

— Джуди? — Фред заглянул ей в глаза, и в его взгляде мелькнула тень тревоги. — Почему ты молчишь? Ты... Не хочешь?

Она знала, что должна сказать правду. Должна ответить честно, должна сказать, что боится, что не готова, что не знает, хочет ли детей вообще, и что его слова о Джордже причиняют ей невыносимую боль. Но она посмотрела в его глаза — а он смотрел на неё с такой надеждой и верой, словно от её ответа зависела его жизнь — и поняла, что не может сказать этого, не может разрушить его счастье, не может признаться в том, что та, кого он любит, не заслуживает этой любви.

— Хочу, — выдохнула она, чувствуя, как внутри что-то рушится. — Конечно, хочу.

Фред просиял и обнял её так, как будто она могла исчезнуть — его пальцы впились в её плечи, и в этом жесте было столько надежды, что Джуди почувствовала себя предательницей:

— Правда? — переспросил он, сжимая её почти до хруста.

— Правда, — повторила она глухо. Фред посмотрел на неё с восхищением, взял её руки в свои и начал целовать их — горячо, благодарно, потом перешёл к её губам, и Джуди ответила ему — гладила его спину, шептала нежности, чувствуя, как внутри у неё разрастаются холод и пустота.

Но когда Фред попытался расстегнуть её блузку — он вообще быстро переходил от слов к делу — Джуди почувствовала, что её дыхание сбивается, почти погружая её в состояние паники. Она не была готова к этому — только не сейчас, не после этого разговора, ей нужно было время на то, чтобы до конца осознать свои чувства и, может быть, что-то придумать. Поэтому она мягко отстранилась и, виновато улыбаясь, тихо сказала:

— Фред, я... Я очень устала сегодня. И мне нужно в душ...

Он не стал настаивать, хотя Джуди видела, что ему хочется продолжения. Поцеловав её в последний раз, Фред неохотно откинулся на подушку и кивнул в сторону ванны:

— Желание жены — закон, — шутливо сказал он. — Сегодня я тебя отпускаю, но в выходные... В выходные ты будешь только моей.

— Конечно, — легко согласилась Джуди, вставая с кровати и делая вид, что ей очень жаль от него уходить. — Обещаю, что никуда не сбегу.

* * *

В ванную Джуди зашла на ватных ногах — и тут же, заперев за собой дверь, села на корточки и сжала голову руками, пытаясь не закричать. Она только что пообещала мужу ребёнка, которого не хотела, и теперь пути назад не было — её отказ разобьёт ему сердце, уничтожит надежду на семью, которую он так лелеял, и она не могла, просто не могла с ним так поступить.

Она сидела так очень долго — наверное, не меньше получаса, и в её голове крутилась одна и то же фраза, как заезженная пластинка, которую невозможно было остановить:

«Если у нас будет ребёнок...»

Она не могла додумать эту мысль до конца — боялась. Боялась того, что последует за этим решением, боялась представить свою жизнь с ребёнком, которого не хотела, боялась признаться себе, что, возможно, никогда его не захочет и не полюбит, а даже если и привыкнет к нему, то никогда не сможет смотреть на него без чувства вины за то, что она был нежеланным.

Если у них будет ребёнок, она будет привязана к Фреду навсегда. Если у них будет ребёнок, все эти чувства, которые она так старательно закапывала, прятала, отрицала, станут предательством вдвойне. Не только мужа, который верит в их общее будущее, но и будущего ребёнка, который будет расти в семье, в которой мать не знает, любит ли его отца.

Если у них будет ребёнок, она никогда не сможет уйти.

Даже если захочет.

Даже если...

Она зажмурилась и с силой провела ладонями по лицу, пытаясь выдавить из головы образ, который упрямо не хотел исчезать: профиль Джорджа, его глаза, его голос, тихий и хриплый: «Потому что если ты скажешь, я не смогу делать вид, что ничего не происходит».

— Что мне делать? — прошептала она в пустоту. — Что мне, чёрт возьми, делать?

Ответа не было — да его и не могло быть. Всё было слишком неправильно, слишком запутанно, и она была этому виной: если бы не её глупые мысли, они с Фредом жили бы счастливо, строили свою семью, наслаждались друг другом — и не было бы ни этих сложностей, ни бессонных ночей с тяжёлыми размышлениями, ни изматывающих чувств, которые не давали ей спокойно жить. Если бы она только могла разгадать причину всего этого, то ей точно стало бы легче — но пока всё становилось только хуже и хуже.

Посидев с этими мыслями ещё немного, Джуди решительно встала и вытерла ладонью мокрое от слёз лицо — она даже не заметила, когда успела заплакать, но ей почему-то стало легче, словно напряжение внутри немного отпустило и позволило выдохнуть. Она подошла к раковине, умылась холодной водой и несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, чтобы успокоиться, а потом разделась и встала под душ — смывать с себя весь этот сложный день.

«Я люблю Фреда», — упрямо думала она, растирая себя мочалкой, как будто могла стереть вместе с грязью все сомнения, все страхи, все мысли о Джордже. — «Я сделаю всё, чтобы это доказать. Я буду хорошей женой. Я стану той, кого он заслуживает». Она повторяла это снова и снова, пока слова не начали казаться правдой — или, по крайней мере, пока она не перестала слышать ту часть себя, которая кричала о том, что она врёт.

* * *

25 августа 2001 года

«Нора»

Сад утопал в огоньках, придающих этому летнему вечеру очень романтический дух. Молли постаралась на славу: фонарики покачивались на ветках старых яблонь, отбрасывая на землю золотистые блики, которые дрожали при каждом дуновении ветра, и Джуди поймала себя на мысли, что никогда не видела ничего красивее этого вида, потому что — и это было видно — к украшению сада подошли со всей душой и энтузиазмом. Годовщину их свадьбы решили праздновать здесь, и Джуди об этом совершенно не пожалела: столы ломились от еды — пироги, запечённое мясо, овощные салаты, домашние соленья, в воздухе витал запах тыквенного пирога, звенели шутки и смех, и, как малодушно подумала она, самое главное было в том, что организовывать это всё пришлось не ей.

— За Фреда и Джуди! — провозгласил Артур, поднимая бокал так высоко, чтобы все увидели. — Чтобы у них было столько же счастья, сколько пирогов напекла Молли за последние три дня!

Все засмеялись — громко, раскатисто, как умеют смеяться только Уизли. Фред чокнулся с отцом, потом с Биллом, потом с Роном, потом наклонился к Джуди, притянул её к себе за талию и поцеловал в висок, прямо у линии роста волос, где билась тонкая жилка.

— Слышала? — прошептал он ей на ухо. — Нам положено быть счастливыми. Это приказ отца.

— Я всегда слушаюсь старших, — улыбнулась Джуди, и её улыбка даже была почти настоящей.

Почти.

Она смотрела на эту картину и чувствовала себя так, словно смотрит спектакль из зрительного зала, отделённая от сцены невидимой стеной, которую нельзя ни перешагнуть, ни разрушить. Все эти люди: Молли, суетящаяся с тарелками и то и дело поправляющая скатерть; Артур, рассказывающий очередную маггловскую историю про летающие машины; Джинни, смеющаяся над шуткой Гарри и запрокидывающая голову так, что её рыжие волосы рассыпаются по плечам огненным водопадом; Рон, уплетающий пирог за обе щеки, и все остальные, занятые общением друг с другом — они были семьёй. Настоящей семьёй, какой у Джуди никогда не было. А она была здесь чужой — и, наверное, навсегда останется чужой, сколько бы раз Фред не называл её своей женой перед родственниками.

— Джуди! — Гермиона подсела рядом, протягивая ей бокал с тыквенным соком, и внимательно посмотрела на неё. — Ты как? Не устала от всего этого бедлама?

— Нет, что ты, — Джуди покачала головой, принимая бокал и делая маленький глоток, чтобы занять руки и не смотреть на Гермиону слишком долго. — Это... удивительно. У меня такого не было.

Она не стала уточнять, что именно имела в виду, говоря «у меня такого не было»: праздника, на котором все собираются за одним столом; тепла, которое не нужно заслуживать; любви, которую дают просто так, не за достижения и не за фамилию, — но Гермиона, кажется, поняла, потому что кивнула и поправила салфетку, лежащую у неё на коленях.

— Знаешь, я тоже первое время чувствовала себя не в своей тарелке, — сказала она тихо. — Я же тоже одна в семье, а тут слишком все были... Активные. А потом я привыкла, и теперь это мой дом.

— Ты с Роном, — возразила Джуди, и в её голосе невольно проскользнула горечь, которую она не успела скрыть. — И ты знаешь всех с детства. Ты здесь своя.

— Ты с Фредом, — парировала Гермиона. — Ты тоже своя.

Джуди посмотрела на мужа. Фред стоял в нескольких шагах от неё, оживлённо споря с Биллом о чём-то важном — его лицо раскраснелось от вина и спора, волосы растрепались, и он то и дело поправлял их рукой, делая ещё более взлохмаченными, и в этот момент он выглядел таким живым, таким далёким от того разбитого, потерянного человека, которого она встретила в баре в прошлом июне, что у Джуди на секунду защемило сердце.

Он поймал её взгляд и подмигнул — быстро, почти незаметно, как будто у них был маленький секрет, понятный только им двоим.

— Видишь? — сказала Гермиона, проследив за её взглядом. — Он на тебя так смотрит...

— Как? — переспросила Джуди, хотя уже знала ответ.

— Как на чудо.

Джуди отвела глаза и сделала ещё один глоток сока. Она знала этот его взгляд. Она видела его каждый день — утром, когда они завтракали вместе; вечером, когда он возвращался из магазина; ночью, когда они лежали в темноте и он гладил её волосы, думая, что она спит. И каждый день этот взгляд отзывался в ней глухой виной, которую нельзя было заглушить ни работой, ни разговорами, ни попытками убедить себя, что всё будет хорошо.

Потому что она не могла ответить ему тем же.

* * *

Джордж сидел в тени старого дуба, потому что отсюда было видно всё: стол, уставленный блюдами; людей, которые то и дело менялись местами, пересаживаясь поближе к тем, с кем ещё не успели поговорить; Фреда, который сейчас что-то доказывал Биллу, размахивая руками — и Джуди.

Он научился смотреть на неё так, чтобы никто не замечал. Никто не видел, как замирало его сердце каждый раз, когда он находил её в этой разноцветной, вечно движущейся толпе. Никто не знал, сколько раз за вечер он ловил себя на том, что ищет её глазами, ещё до того, как понимал, что делает.

Никто.

За этот год — долгий, тяжёлый, полный дней, когда ему казалось, что он сойдёт с ума от её отсутствия, и ночей, когда он лежал без сна и считал до ста, до тысячи, до бесконечности, — за этот год он стал мастером маскировки.

Они оба стали. Он видел это по ней — по тому, как она отводила взгляд, когда он входил в комнату; по тому, как её голос становился на тон выше, когда она обращалась к нему; по тому, как она замирала, если он оказывался слишком близко. Они оба играли одну и ту же роль, и оба знали, что это временно, и оба боялись того дня, когда маска упадёт — и всеми силами пытались этого не допустить.

Джордж вспоминал тот разговор на их кухне тем июньским вечером, и каждый раз благодарил судьбу за то, что они успели остановиться, что никто не вошёл, никто не спросил, почему на кухне так тихо, и почему Джуди не смотрит ему в глаза. С тех пор он жёстко следил за собой — ни одного лишнего взгляда, ни одного слова не по делу, ни одной секунды, когда они оставались бы наедине.

Он даже перестал приходить к ним в гости и находил тысячи причин не появляться там: работа, усталость, встреча с поставщиками, головная боль — Фред обижался, конечно, но лучше было так. Оставались только воскресные обеды в Норе, ставшие традицией — потому что, когда собиралась вся семья, ему можно было затеряться в толпе, сделать вид, что он разговаривает с кем-то, а не смотрит в её сторону раз за разом.

И иногда ему казалось, что это работает. Иногда он почти верил в то, что та вспышка в сентябре прошлого года, когда он впервые увидел её, и его мир перевернулся, была просто ошибкой, наваждением, которое рассосалось само собой, не оставив следа. Он верил, что можно жить дальше, не оглядываясь, не тоскуя, не думая о том, что могло бы быть, если бы в тот вечер в баре к ней подошёл он, а не Фред…

А потом он видел её — и всё возвращалось. Вот как сейчас — она сидела с Гермионой, улыбалась, поправляла волосы, закручивая непослушную прядь за ухо, и в этом жесте было что-то такое, отчего у Джорджа перехватило дыхание. Обычная женщина на семейном празднике, казалось бы — но для него она была всем.

— Эй, Джордж! — Фред плюхнулся рядом на траву, даже не спросив, можно ли, и протянул ему бокал, из которого только что отхлебнул сам. — Ты чего тут в тени сидишь, как филин? Иди к людям! Мама сейчас будет подавать торт, и он рискует погибнуть в животе у Рона!

— Люблю филинов, — хмыкнул Джордж, делая глоток. — Умные птицы. Не то, что некоторые.

— Это ты на меня намекаешь? — Фред притворно нахмурился, но в его глазах плясали чёртики, и Джордж знал, что он не обидится — никогда не обижался, сколько бы они ни подкалывали друг друга.

— Я не намекаю, а говорю прямо. — усмехнулся Джордж, снова отпивая из бокала — вино было терпким и сладким, и это ему понравилось. — В нашей паре весь ум достался мне.

Фред расхохотался, запрокидывая голову, и этим смехом напомнил Джорджу мальчишку — словно им снова было по двенадцать лет, и они были беззаботными, юными и полными идей — и между ними не стояла женщина, сводившая обоих с ума.

— Зато мне досталась лучшая на свете жена, — сказал Фред, отдышавшись. — И с этим ты точно не сможешь поспорить.

Он повернул голову и посмотрел на Джуди с такой нежностью, такой открытой, ничем не замутнённой любовью, что у Джорджа свело скулы.

— Ты счастлив? — вдруг спросил он, глядя на свои руки — лишь бы не видеть этот взгляд, которым его брат сейчас смотрел на жену. Фред обернулся, удивлённый серьёзностью его тона — обычно они не задавали таких вопросов, потому что всё было и так понятно, без слов, и немного помедлил, внимательно глядя на Джорджа.

— Очень, — сказал он наконец. — А что?

— Ничего, — Джордж пожал плечами, чувствуя, как каждое слово даётся ему с трудом. — Просто… Я рад за тебя.

— Эй, — Фред толкнул его плечом, и у Джорджа на секунду закружилась голова — от этого жеста из их детства, от тоски по тем временам, когда всё было проще. — Ты тоже когда-нибудь найдёшь свою половинку. Не всем же так везёт, как мне, с первого раза.

— Найду, — эхом отозвался Джордж. — Обязательно найду.

Он поднял бокал, посмотрел на звёзды, которые уже начали зажигаться на темнеющем небе, и подумал о том, что врать брату оказалось легче, чем он думал — гораздо легче, чем врать себе.

* * *

Торт действительно был впечатляющим — это было трёхъярусное сооружение из бисквита, крема и сахарных цветов, которое, казалось, вот-вот рухнет под собственной тяжестью, но держалось благодаря магии и усилиям Молли. Белая глазурь блестела при свете фонариков, кремовые розы выглядели такими настоящими, что хотелось протянуть руку и потрогать лепестки, а сахарные лебеди застыли на самом верхнем ярусе, соединив клювы в вечном поцелуе.

— Я пекла его целый день, — объявила Молли. — Если вы не съедите его до последней крошки, я никогда вам этого не прощу.

Надпись Молли вывела сама — видно было, как старалась, как боялась ошибиться, как переписывала несколько раз, пока не получилось идеально: «Фреду и Джуди — храни вас Мерлин».

— Храни вас Мерлин, — прочитал вслух Артур, и его голос дрогнул. — Красиво, Молли. Очень красиво.

Все захлопали, и Фред просиял — он обнимал Джуди за плечи, прижимая к себе, а она улыбалась — широко, открыто — и чувствовала, как эти слова, выведенные белым кремом на белой глазури, въедаются в неё, как клеймо.

«Храни вас Мерлин».

Она провела взглядом по буквам, по дрожащим линиям, по сахарным лебедям, которые никогда не узнают, что такое настоящая любовь, и наткнулась взглядом на Джорджа, который так и стоял в тени дерева, словно не решаясь подойти. И они, как всегда, поняли друг друга без слов — потом Джуди снова отвернулась к Фреду, а Джордж уткнулся взглядом в торт.

«Если бы Мерлин действительно хранил», — думал он, обводя глазами сад, полный смеющихся людей, горящих фонариков и надежд, которые не сбудутся, — «всего этого не случилось бы». Не было бы этого праздника, этого торта, этой надписи, этого года, прожитого во лжи. Не было бы её кольца на пальце. Не было бы его сердца, разбитого на тысячи осколков, которые никогда не получится склеить.

Но Мерлин молчал — как молчали они оба, и это было почти издевательством.

Джордж перевёл взгляд на звёзды, которые, казалось, насмехались над ним своей вечной, равнодушной красотой, и отвернулся, стараясь не смотреть на женщину, которую он так любил и которая была очень близко — и вместе с тем бесконечно далеко.

Он выдохнул, прикрыл глаза, собираясь с силами, улыбнулся — своей прежней, лёгкой, ничего не значащей улыбкой — и пошёл к столу, надеясь, что никто не заметит, как дрожат его руки.