Лёд в голове (джен)

Глава девятнадцатая. Рыбопродукты номер один

1. Как закрывают дом

Уезжали на четвёртые сутки после Обводного.

Уезжали неправильно — Лина это поняла ещё накануне и сказала вслух, и с ней согласились все, и всё равно сделали как решили.

Неправильность была в том, что дом не бросали.

Его закрывали.

Борисыч встал в четыре.

Он вымыл пол — весь, включая сени, — и выкинул воду за крыльцо, и Лина проснулась от того, что во дворе плеснуло.

Потом он выгреб золу.

Потом протёр стол.

Потом полез на чердак и что-то там перекладывал минут двадцать.

— Что вы делаете? — спросила Лина, когда он спустился весь в паутине.

— Мяту убрал в жестянку, — сказал Борисыч. — И заложил тряпками, чтобы мыши не лезли.

— Мы, может, никогда сюда не вернёмся.

— Может, никогда, — согласился Борисыч. — И что?

— И то, что вы прячете мяту.

Он посмотрел на неё поверх очков.

— Дом без человека умирает за три года, детка, — сказал он. — Я тебе это уже говорил. Но он умирает по-разному, в зависимости от того, как из него ушли. Если бросить — он сгниёт. Если закрыть — он подождёт.

Чайник он вылил и перевернул вверх дном.

Матрасы свернул и накрыл клеёнкой.

Печную трубу заткнул тряпкой на верёвке, а конец верёвки оставил висеть снаружи — «чтобы тот, кто придёт, увидел и вытащил, а не топил с заткнутой».

Кружку — ту самую, белую с синей полосой, «ЛЕНИНГРАДСКИЙ ЭЛЕКТРОТЕХНИЧЕСКИЙ», с приклеенной дважды ручкой, — он завернул в три тряпки и сунул за пазуху.

— А войлочный кружок? — спросила Лина.

Борисыч замер.

Потом молча вернулся к столу, снял с него вырезанный по донышку войлочный кружок и сунул туда же, за пазуху.

— Спасибо, — сказал он.

Юля вышла на крыльцо сама.

Это было событие: девять дней она лежала, потом сидела, а сегодня утром встала и дошла до двери, держась за стену, и Рита шла сзади и ругалась всю дорогу.

— Ты понимаешь, что швы?

— Швы сняли вчера.

— Швы сняли вчера, а ткань срастается три недели!

— Я иду медленно, — сказала Юля.

Она вышла на крыльцо, постояла и посмотрела на дуб.

— Здоровый, — сказала она.

— Двести лет, — сказала Лина.

— Откуда знаешь?

— Борисыч сказал спросить у него самого.

— И как?

— Молчит, — сказала Лина. — Он вообще неразговорчивый.

2. Рыбопродукты

Фургон Борисыч раздобыл через того же знакомого, что и жёлтый микроавтобус.

Знакомого звали Толик, и Лина его так и не увидела: Борисыч ездил к нему сам, на два часа, и вернулся с фургоном и с выражением человека, который очень хорошо поторговался и очень плохо себя чувствует.

Фургон был белый.

Точнее, когда-то белый: теперь он был серо-жёлтый, с ржавыми потёками от каждого шва и с надписью на борту, выполненной синим по трафарету:

«РЫБОПРОДУКТЫ № 1»

Под надписью был нарисован рыбёшка.

Не рыба — рыбёшка: кто-то в незапамятные времена изобразил её от руки, с глазом-точкой и с улыбкой, и краска местами облезла так, что улыбка стала кривой.

— Ой, — сказала Юля.

— Что «ой»? — обиделся Борисыч.

— Ничего. Просто рыбка грустная.

— Рыбка нормальная, — сказал Борисыч. — Рыбке сорок лет. Ты в её возрасте так выглядеть будешь.

3. Запах

Запах обнаружился, когда открыли задние двери.

Он вышел наружу медленно и с достоинством, как выходит из подъезда человек, который тут живёт.

Молли, которая, по общему убеждению, нюхала за свою жизнь всякое, отступила на шаг.

— Так, — сказала она.

— Что?

— Борисыч.

— Что «Борисыч»?

— Чем оно пахнет?

Борисыч сунул голову внутрь, принюхался и вылез.

— Рыбой, — сказал он.

— Это не рыба.

— Это рыба, — сказал Борисыч. — Точнее, это то, что рыба оставляет после себя, когда её сорок лет возят в одном кузове.

Загружались двадцать минут и все двадцать минут ругались.

— Я туда не сяду, — сказал Вадим.

— Сядешь.

— Я не сяду!

— Вадим, — сказала Рита, — ты трое суток шёл по коллектору. По коллектору, в котором, между прочим, течёт не рыба.

— То было другое!

— То было хуже.

— То было хуже, но короче!

В итоге Борисыч сделал две вещи.

Первую: открыл вентиляционные люки в крыше, оба, и подпёр их щепками, потому что штатные упоры давно отвалились.

Вторую: сходил в дом и принёс жестянку с мятой.

Он рассыпал мяту по полу кузова — щедро, горстями, — и через десять минут в фургоне стало пахнуть рыбой и мятой одновременно, что, по общему заключению, было хуже, чем просто рыбой, но зато интереснее.

— Это запах победы, — объявил Борисыч.

— Это запах преступления, — сказала Молли.

4. Глушилка

Единственное, что в этом фургоне было современным, — коробка на крыше.

Ту самую глушилку Борисыч снял с корпоративного внедорожника ещё в Парголове, до того как утопил остов в карьере, и три дня возился с ней в сарае, ругаясь и обжигаясь.

— Работает? — спросила Молли.

— Работает.

— Радиус?

— Был восемьдесят, — сказал Борисыч. — Я убавил до двенадцати.

— Зачем?!

— Затем, дочка, что восемьдесят метров — это дырка, которую видно, — сказал Борисыч. — Помнишь, как ваш золотой знакомый вёл ту машину? Он же её не видел. Он видел дырку, которая едет.

Молли посмотрела на него.

— А двенадцать метров?

— А двенадцать метров — это не дырка, — сказал Борисыч. — Это помеха. Такие бывают от плохой проводки, от сварки, от старого холодильника. На такое никто не смотрит, потому что таких по стране миллионы.

Лина слушала это и мысленно ставила галочку.

«Скайдайн».

— Слышу.

«Он прав?»

— Он абсолютно прав, — сказал Скайдайн. — Малявка, я двадцать лет прятался в трафике по тому же принципу: не надо быть невидимым, надо быть неинтересным. Старик додумался до этого сам, руками, без единой строчки кода.

«Скажи ему».

— Скажи сама. Мне для его динамика нужен ресурс, а я экономлю.

— Борисыч, — сказала Лина вслух.

— Что?

— Скайдайн говорит, что вы додумались до его главного принципа сами.

Борисыч выпрямился и вытер руки о штаны.

— Ага, — сказал он.

— Что «ага»?

— Ничего, — сказал Борисыч. — Приятно.

Он подумал.

— Хотя обидно, — добавил он. — Я до него сорок лет доходил, а он его в двадцать придумал.

5. Дорога

Выехали в шесть.

Первые три часа шли просёлками — Молли вела, Вадим сидел рядом с планшетом и прокладывал маршрут в обход постов, и Лина всё это время смотрела в маленькое заднее окошко, потому что оно было единственным.

В окошке уходил лес.

Он был другой, чем неделю назад: за одиннадцать дней, пока они жили в Парголове, весна сдвинулась. На берёзах пошёл лист — не листья ещё, а зелёный туман, который висит на ветках и на просвет выглядит как дым.

— Красиво, — сказала Лина.

— Сыро, — сказал Борисыч.

— Вы это уже говорили.

— Я это буду говорить всю дорогу, — сказал Борисыч. — Это, детка, мой способ участвовать в разговоре.

Кузов трясло.

Рессоры у фургона были жёсткие, а дорога — грунтовая, и Лина, сидевшая на матрасе между Ритой и Юлей, довольно быстро выяснила, что корсет и тряска — сочетание отвратительное.

Каждая яма отдавала в шов.

Не больно — глухо, тупо, с каким-то нехорошим предупреждающим оттенком.

Рита это заметила через сорок минут.

— Число, — сказала она.

— Что?

— По десятибалльной. Сколько?

— Три, — сказала Лина.

— Врёшь.

— Четыре.

— Ещё раз врёшь.

— Пять, — сказала Лина.

Рита постучала по перегородке.

— Молли! Медленнее на ямах!

— Мы и так на сорока!

— Тогда на тридцати!

6. Спор про оплату

На платную трассу вышли к девяти.

Она была новая — построенная после войны, шесть полос, идеальное покрытие, голографические указатели, которые разворачивались, когда на них смотришь.

После просёлков ехать по ней было как лечь в ванну.

— Пять кредитов за километр, — сказал Вадим, глядя на счётчик у въезда. — Совсем оборзели.

— Сколько всего?

— До Москвы шестьсот с чем-то. Три тысячи.

В кузове помолчали.

— У нас есть три тысячи? — спросила Юля.

— У нас есть две с половиной, — сказала Рита. — И из них тысяча — на еду.

— У нас есть скрипты, — сказал Скайдайн через динамик, который Борисыч приладил к коммуникатору ещё в Парголове.

Все обернулись на динамик.

— Нет, — сказала Лина.

— Малявка, я даже не договорил.

— Ты собирался предложить взломать систему оплаты.

— Я собирался предложить, — признал Скайдайн, — вежливо попросить систему оплаты сделать вид, что мы уже заплатили.

— Это то же самое.

— Это гораздо изящнее сформулировано.

— Нет, — повторила Лина.

— Почему?

— Потому что дорожный оператор — это не корпорация, — сказала Лина. — Это государственная контора, у которой бюджет и так съедают ремонты. Если мы не заплатим, эти три тысячи не появятся из воздуха. Их просто не хватит на что-нибудь.

— Три тысячи — это одна выбоина.

— Значит, будет на одну выбоину больше, — сказала Лина.

— Ты взломала банкомат, — заметил Скайдайн.

— Взломала.

— На три тысячи.

— На три тысячи, — согласилась Лина. — И записала, и собираюсь вернуть.

— И чем это отличается?

Лина подумала.

Она честно подумала, потому что вопрос был хороший, и потому что отвечать «я так чувствую» она себе запретила ещё в феврале.

— Тем, что тогда нам было нечего есть, — сказала она. — А сейчас нам просто дорого ехать.

— Разница тонкая.

— Разница вся в этом, — сказала Лина. — Первое — необходимость. Второе — удобство. Я не хочу выяснять, где кончается второе, потому что оно нигде не кончается.

Скайдайн молчал секунд пять.

— Малявка, — сказал он.

— Что?

— Я в двадцать три года украл у транспортной компании восемьдесят тысяч, — сказал он. — Не потому, что мне было нечего есть. Потому что я мог и потому что они были сволочи.

— И что?

— И ничего, — сказал Скайдайн. — Они действительно были сволочи. Просто я после этого полгода не мог себе объяснить, почему в следующий раз надо остановиться, и в итоге не остановился.

Спор решил Борисыч.

Он молча полез в карман, достал оттуда карту — обычную пластиковую, потёртую, — и протянул Молли.

— На, — сказал он.

— Что это?

— Пропуск.

— Чей?

— Ничей, — сказал Борисыч. — Я его сделал из старого служебного и фольги от шоколадки. Он не платит, он показывает системе, что мы служебный транспорт дорожной службы, а служебный транспорт ездит бесплатно.

Лина открыла рот.

— Это же то же самое!

— Не то же самое, — сказал Борисыч. — Тут никто не теряет денег, детка. Служебный транспорт бесплатный по закону. Мы просто не служебный.

— Это подлог!

— Это подлог, — с достоинством согласился Борисыч. — А то было воровство. Я, между прочим, тоже умею различать.

Карта сработала.

На въезде система пискнула, шлагбаум ушёл вверх, и на табло загорелось: «СЛУЖЕБНЫЙ. СЧАСТЛИВОГО ПУТИ».

— Ты гений, — сказал Вадим.

— Я старый гений, — сказал Борисыч. — Это лучший вид: мы медленно думаем, зато уже сорок лет как живые.

7. Пост

Пост стоял на сто восемьдесят четвёртом километре.

Не корпоративный — обычный, транспортного надзора: площадка, будка, весы для грузовиков и двое в серо-синем.

Их останавливали не всех.

Из четырёх машин, прошедших перед ними, отвернули одну — фуру, и фура покорно въехала на весы.

— Не смотреть, — сказала Молли, не поворачивая головы. — Все. Не смотрите на них.

— Почему?

— Потому что человек, который не смотрит, скучный, — сказала Молли. — А человек, который смотрит, интересный.

Их отвернули.

Инспектор поднял руку и показал жезлом на площадку, и Молли, ничего не сказав, включила поворотник и съехала.

В кузове стало очень тихо.

— Так, — сказала Рита. — Все дышат. Юля, ты лежишь и стонешь.

— Что?!

— Ты лежишь и стонешь, — повторила Рита. — Ты после операции, я твой врач, мы едем в больницу. Это правда на девяносто процентов, и это лучшее прикрытие, какое бывает.

— А десять процентов?

— А десять процентов — что мы едем не в больницу, — сказала Рита. — Стони.

Инспектор обошёл фургон.

Он обходил его медленно, и было слышно, как он идёт: сначала вдоль левого борта, потом за кормой, потом обратно.

У задних дверей он остановился.

— Открывайте, — сказал он.

Борисыч вылез и открыл.

И запах вышел.

Он вышел наружу с достоинством, накопленным за сорок лет, — рыба, мята, старый металл, — и инспектор отступил на полшага.

— Что везёте? — спросил он.

— Родственников, — сказал Борисыч.

— Каких родственников?

— Своих, — сказал Борисыч. — Из Соснова. К внучке в Москву. У неё ремонт, они там поживут, пока штукатурка сохнет.

Инспектор заглянул внутрь.

Он увидел старика, женщину-врача с сумкой, двух девчонок, парня, ребёнка в корсете и лежащую девушку, которая стонала — на его взгляд, вполне убедительно.

И мяту по всему полу.

— А мята зачем? — спросил он.

— Запах, — сказал Борисыч.

— Что «запах»?

— Товарищ инспектор, — сказал Борисыч с бесконечной усталостью, — вы стоите в двух метрах и морщитесь. А я в нём еду с шести утра.

Инспектор посмотрел на него.

Потом на мяту.

Потом закрыл двери.

— Проезжайте, — сказал он.

Отъехали километра на три.

— Он не спросил документы, — сказала Юля, переставая стонать.

— Он спросил, — сказала Молли.

— Не спросил!

— Он спросил, — сказала Молли, — просто не словами. Он посмотрел на Борисыча, услышал, как тот говорит, и решил, что этот человек не врёт про мяту. А человек, который не врёт про мяту, обычно не врёт и про остальное.

— А если бы спросил?

— Тогда были бы документы, — сказала Молли. — Они у нас есть, и они настоящие. Просто с ними интереснее, чем без них.

Лина сидела и обдумывала.

«Скайдайн».

— М?

«Он не спросил, потому что Борисыч сказал правду».

— Он не спросил, потому что Борисыч сказал правду про мелочь, — поправил Скайдайн. — Малявка, вот тебе бесплатный урок от покойника: людей ловят не на большом враньё, а на мелком. Большое враньё все проверяют. Мелкое не проверяет никто, и поэтому оно должно быть настоящим.

«Значит, врать по-крупному и говорить правду по мелочи».

— Именно, — сказал Скайдайн. — Причём по мелочи надо говорить правду не потому, что это работает, а потому, что иначе не запомнишь, что наврал.

8. Громко думаешь

Часа через два Лина заметила, что Скайдайн молчит.

Не как раньше — не «нет места», — а как молчит человек, который сидит рядом и не хочет мешать.

«Ты тут?»

— Тут.

«Чего молчишь?»

— Ты слишком громко думаешь, — сказал он. — Я слушаю.

«Что я думаю?»

— Ты думаешь: а вдруг он опять отключится, — сказал Скайдайн. — Ты думаешь это примерно каждые десять минут с того дня, как я заговорил. Малявка, ты думаешь это так громко, что я иногда не могу сосредоточиться.

Лина почувствовала, как у неё горит лицо.

«Извини».

— Не извиняйся. Просто перестань.

«Я не могу перестать».

— Знаю, — сказал Скайдайн. — Тогда хотя бы делай это в определённые часы. Скажем, с восьми до девяти вечера. Остальное время думай о чём-нибудь другом.

«Это так не работает».

— Это работает лучше, чем ты думаешь, — сказал Скайдайн. — Меня этому научил один психолог в две тысячи сто десятом. Я к нему ходил четыре месяца.

Лина замерла.

«Ты ходил к психологу?»

— Малявка, я был двадцатисемилетний параноик, который спал в подсобках и жил под четырьмя именами, — сказал Скайдайн. — Разумеется, я ходил к психологу. Я вообще был на удивление благополучный преступник.

9. Москва

Москва появилась неправильно.

Лина ожидала, что город будет нарастать: сначала посёлки, потом окраины, потом дома повыше.

Так и было — но не главное.

Главное появилось сразу и целиком, километров за сорок: над горизонтом, из-за леса, поднялась стена.

Не дома.

Именно стена — сплошная полоса вертикального, уходящая вверх и в стороны, и на ней играло солнце.

— Что это? — спросила Юля.

— Верхний город, — сказал Вадим.

Ещё через двадцать километров стало видно, что это не стена.

Это были башни.

Кварталы-стаканы из углеродного волокна, по двести-триста метров, стоящие так плотно, что издали сливались. Между ними — нити: линии воздушного трамвая на магнитной подвеске, и по ним что-то ползло, поблёскивая.

И зелень.

Вот это Лину поразило больше всего: на высоте ста пятидесяти метров между башнями были перекинуты мосты, и на мостах росли деревья.

Настоящие.

Она видела их отсюда как зелёные пятна и минут пять не верила.

— Там деревья, — сказала она.

— Там деревья, — подтвердил Вадим.

— На мостах.

— На мостах.

— Зачем?

— Затем, что там живут люди, которые хотят, чтобы у них были деревья, — сказал Вадим. — И у которых есть деньги, чтобы деревья были.

Лина смотрела на зелёные пятна.

Она вспомнила, как две недели назад сказала Молли в машине: хочу дом, у которого в окне видно хоть одно дерево.

И как ей дали дуб.

И как этот дуб теперь стоит за семьсот километров отсюда, у закрытого дома, с заткнутой тряпкой трубой и с верёвкой, свисающей наружу.

10. Слоёный пирог

Внизу, под башнями, начиналось другое.

Фургон съехал с трассы, и через десять минут Верхний город исчез — не пропал, а именно исчез: он остался наверху, а вокруг стали дома в пять-девять этажей, старые, панельные, с облупившейся штукатуркой и решётками на первых этажах.

Улицы стали узкие.

Появились лужи, гаражи, ржавые вывески, киоски.

Появились люди.

— Нижний город, — сказал Вадим.

— Он что, отдельный?

— Он не отдельный, — сказал Вадим. — Он тот же. Просто он снизу.

Юля прилипла к заднему окошку.

— Ни фига себе, — сказала она.

— Ты не была в Москве?

— Я вообще нигде не была, — сказала Юля. — Я из-под Луги. У нас в посёлке самое высокое здание — водонапорная башня.

Она смотрела вверх, задрав голову, и Лина смотрела на неё и понимала, что видит собственное лицо трёхнедельной давности.

— Знаешь, что смешно? — сказала Лина.

— Что?

— Я тут родилась.

Юля обернулась.

— Ты москвичка?

— Не совсем, — сказала Лина. — Я родилась в Королёве, в лаборатории. Но жила тут. На юго-восточной окраине. Семь месяцев смотрела в окно на вывеску про курицу.

— И как оно?

Лина посмотрела в окошко.

Мимо шли дома.

— Никак, — сказала она. — Я думала, будет как-то. А никак.

11. Что она не сказала

Она соврала.

Не Юле — себе.

Потому что с той минуты, как фургон съехал с трассы, у неё внутри стучало ровно одно, и она это глушила всеми известными ей способами и не могла заглушить.

Юго-восток.

Дом с жёлтыми ромбиками. Пятый этаж. Диван «Малютка» с пружиной слева и дыркой под правым подлокотником, в которой лежат огрызок карандаша и гайка.

Ирма.

Двадцать три дня.

Двадцать три дня назад она ушла ночью, не оставив записки, и с тех пор знала о сестре ровно два факта.

Первый: Ирма обошла квартиру три раза, потом села на диван и просидела сорок минут, а потом переложила Тимохины железки с тумбочки на то место, где сидела Лина.

Второй: за ней смотрит человек, которому платят помесячно, и в позапрошлый вторник он получил перевод с закрытого счёта, и никто не знает от кого.

Всё.

«Скайдайн».

— Тут.

«Я не поеду туда».

— Я знаю.

«Я не поеду туда, потому что если я туда поеду, за мной пойдут, и они выйдут не на меня, а на неё».

— Малявка, — сказал Скайдайн, — я это знаю, ты это знаешь, и мы это обсуждали в машине под Тверью, и ты тогда сказала то же самое, только другими словами.

«Я знаю, что обсуждали».

— Тогда зачем ты говоришь это опять?

Лина смотрела в окошко, где шли чужие дома.

«Затем, что если я не буду это проговаривать, я однажды сяду в трамвай и поеду», — сказала она.

Он не ответил.

12. Нижний переход

В районе Кузьминок фургон свернул на съезд, уходящий вниз.

Съезд был бетонный, широкий, с облупленной разметкой.

Через сто метров дневной свет кончился.

Нижний переход оказался целым городом.

Лина ожидала тоннель.

Тоннель и был — но не один, а сеть: широкие подземные улицы под всем районом, связанные развязками, с бетонными сводами метров в пять высотой, с рядами ламп, из которых горела примерно половина.

Стены были в потёках.

Пахло выхлопом, сыростью и уборной.

И двигалось.

Тут ездили.

Грузовые роботы — низкие платформы на восьми колёсах, идущие своим ходом, с уложенными коробками. Мопеды — много, и все с самодельными глушителями, из-за чего они не тарахтели, а хрипели. Автоматические тележки, семенящие вдоль стены. Люди на велосипедах.

И дроны-доставщики.

Они летели на высоте метра два, поодиночке, и каждый вёз коробку, и Лина за первые пять минут насчитала девятнадцать.

— Почему они внизу? — спросила она.

— Потому что наверху платный воздух, — сказал Вадим. — За полёт над Верхним городом надо платить оператору. А тут ничей.

13. Никулино

Улица Покрышкина нашлась не сразу.

Точнее, нашлась сразу, а въезд к ней — через двадцать минут, потому что в нижнем переходе указатели были нарисованы краской и половину закрасили сверху другой краской.

Они выехали наверх на широкий двор между четырьмя девятиэтажками.

Это был обычный двор.

Настолько обычный, что Лина от неожиданности села прямее.

Асфальт с латками.

Ржавые качели — не такие, как на Петроградской, а живые: на них качались двое детей лет восьми, и один орал, а второй раскачивал.

Бельевые верёвки между столбами.

Три бабушки на лавке у второго подъезда, все три — с одинаковым выражением лица.

Мужик, копающийся под капотом старой машины.

Кот на теплотрассе.

— Тут люди живут, — сказала Лина.

— А ты думала как? — сказала Молли.

— Я не знаю, что я думала, — сказала Лина. — Я, кажется, представляла что-то более... — она поискала, — драматическое.

— Драматическое бывает по вторникам, — сказала Молли.

14. Табличка

Дом номер шесть по улице Покрышкина ничем не отличался от остальных.

Девять этажей. Панель. Балконы, застеклённые кто во что горазд. У четвёртого подъезда — куча песка, оставшаяся, судя по виду, с прошлого года.

Борисыч подвёл их не к подъезду, а к торцу — к железной двери, ведущей вниз, в подвал.

На двери висела табличка.

Она была новая, аккуратная, отпечатанная на настоящем принтере и заламинированная:

«ООО „НИКУЛИНСКИЕ ПОДЗЕМЕЛЬЯ“

РЕЖИМНЫЙ ОБЪЕКТ

ВХОД ПОСТОРОННИМ ВОСПРЕЩЁН

ПО ВОПРОСАМ ПРОТЕЧЕК — 4-Й ПОДЪЕЗД, КВ. 71»

Лина прочитала дважды.

— Он что, правда чинит протечки? — спросила она.

— Правда, — сказал Борисыч.

— Зачем?!

— Затем, что человек, который чинит соседям протечки, — это сосед, — сказал Борисыч. — А человек, который сидит в подвале и никого не пускает, — это подозрительный. Разница, детка, в одном звонке участковому.

15. Нюх

Он открыл на четвёртый стук.

Ему было лет пятьдесят пять. Невысокий — сантиметров на десять ниже Лины, что при её ста сорока двух означало примерно ничего, — с широкими плечами, коротко стриженный, в свитере с продранным локтем.

И с носом.

Точнее — с тем, что стояло вместо носа.

Спинка была металлическая, узкая, врезанная в кость и уходящая под кожу двумя тонкими планками. Крыльев не было — вместо них шли решётки, за которыми что-то тихо втягивало воздух: Лина расслышала это на второй секунде и потом не могла не слышать.

На переносице стоял индикатор.

Он мигнул зелёным.

— Борисыч, — сказал человек. — Старый хрен.

— Здорово, Нюх.

— Я думал, тебя корпораты сожрали.

— Пытались, — сказал Борисыч. — Подавились.

Нюх посмотрел на остальных.

Он смотрел долго и по одному: сначала на Молли — на ней взгляд задержался, — потом на Риту, на Вадима, на Юлю.

Потом на Лину.

Индикатор на переносице мигнул трижды.

— Так, — сказал Нюх.

— Что?

— Ты кто?

— Лёд, — сказала Лина.

Нюх втянул воздух.

Это было слышно.

— Ага, — сказал он.

16. Один из двухсот

— Он тебя понюхал, — сказал Скайдайн у Лины в голове.

«Я заметила».

— Малявка, ты понимаешь, что это?

«Обонятельный интерфейс».

— Обонятельный интерфейс, — сказал Скайдайн, и в голосе у него было такое, чего Лина не слышала ни разу за три недели. — Малявка. Один человек из двухсот. Я тебе про это говорил, когда придумывал «Пельмень», и ты тогда сказала, что это глупость.

«Это была глупость».

— Это была глупость, у которой есть целевая аудитория! — сказал Скайдайн. — Вот он! Живой! Один из двухсот! Малявка, спроси его, спроси немедленно...

«Нет».

— Спроси!

«Нет».

— Заходите, — сказал Нюх. — Ноги вытрите, у меня чисто.

Он посторонился.

Лина, проходя мимо, всё-таки спросила:

— Извините.

— Ну?

— У вас обонятельный интерфейс?

Нюх остановился.

— Откуда знаешь?

— По решёткам, — сказала Лина. — И по индикатору. И потому что вы втягиваете воздух порциями, а не дышите носом непрерывно. Обычный человек так не дышит.

Индикатор мигнул зелёным.

— Восьмое поколение, — сказал Нюх. — Ставил в две тысячи девяносто третьем в Гамбурге. Триста сорок тысяч кредитов.

— Зачем?

— Затем, что я тогда был парфюмер, — сказал Нюх.

17. Парфюмер

Он сказал это так буднично, что Лина сначала решила, что ослышалась.

— Кем?

— Парфюмером, — повторил Нюх, спускаясь по лестнице. — Двенадцать лет. Своя марка, шесть ароматов, магазин на Кузнецком.

— И что случилось?

— Война случилась, — сказал Нюх. — В девяносто седьмом Кузнецкий выгорел, склад выгорел, поставки сдохли. А потом выяснилось, что людям, у которых нет воды, парфюм не нужен.

Он открыл вторую дверь.

— Так что теперь я нюхаю другое, — сказал он.

— Что?

— Всё, — сказал Нюх. — Утечки. Плесень. Перегретую изоляцию. Гниль в перекрытии. Человека, который третий день не спал, и человека, который врёт.

— Вы чувствуете, когда врут?

— Я чувствую пот, — сказал Нюх. — А врут почти всегда потея.

Скайдайн у Лины в голове издал звук.

— Что? — мысленно спросила Лина.

— Ничего, — сказал Скайдайн. — Просто я двадцать лет обходил защиту по подписи, по фазе, по частоте и по времени отклика. А тут человек ловит вранье носом. Мне немножко обидно.

18. Бомбоубежище

Подвал оказался не подвалом.

Первые двадцать метров — да: техническое помещение, трубы, задвижки, счётчики, на стене список квартир с указанием, у кого какой стояк.

А потом Нюх открыл гермодверь.

Она была настоящая, с колесом, и открылась тяжело, и за ней начался коридор с побеленным сводом и с лампами, часть которых горела ровно, а часть — синеватым, потому что деградировал люминофор.

— Это что? — спросил Вадим.

— Бомбоубежище, — сказал Нюх. — Гражданской обороны. На пятьсот человек. Строили в шестьдесят третьем, потом законсервировали, потом забыли.

— И вы его нашли.

— Я его нашёл в две тысячи девяносто восьмом, — сказал Нюх. — Я тогда искал, где жить, потому что жить было негде. Нашёл чертежи в архиве управы. Управу к тому моменту тоже никто не охранял.

Комплекс был большой.

Не «огромный» — большой ровно настолько, чтобы в нём заблудиться в первый день, и Лина в первый день заблудилась.

Главный коридор — сто двадцать метров.

От него в стороны: восемь помещений, которые в шестьдесят третьем были залами для размещения населения, а теперь стали разным.

В первом Нюх устроил жильё: шесть комнат, отгороженных фанерой, с настоящими дверями, снятыми, по его словам, с расселённого дома в Текстильщиках.

Во втором — склад.

В третьем — серверная.

В четвёртом — мастерская.

В пятом — спортзал: маты, две груши, турник, и всё это выглядело так, будто им пользуются.

В шестом — оранжерея.

19. Оранжерея

Лина остановилась в дверях шестого зала и не пошла дальше.

Там было светло.

Под потолком висели лампы — не обычные, а те, что дают розово-лиловый свет, и от этого всё помещение выглядело как чужая планета.

И там росло.

Ящики стояли в четыре яруса на стеллажах, и в ящиках была зелень: салат, шпинат, что-то мелкое и кудрявое, чего Лина не знала.

Пахло землёй.

Настоящей, мокрой.

— Ой, — сказала Лина.

— Что «ой»?

— Ничего, — сказала Лина. — Я просто не думала, что под землёй можно.

— Под землёй можно всё, кроме солнца, — сказал Нюх. — А солнце заменяется лампами. Дорого, но заменяется.

Он подошёл к стеллажу, потрогал лист.

— Салат я ем, — сказал он. — Шпинат ем. Базилик не ем, но выращиваю.

— Почему?

— Потому что он пахнет, — сказал Нюх.

Он посмотрел на Лину.

— Ты не понимаешь, — сказал он. — Тебе двенадцать, ты выросла на синтетике. А я двенадцать лет составлял ароматы и знал шестьсот компонентов на нюх. И теперь у меня в носу железка за триста сорок тысяч, которая различает четыре тысячи, и я нюхаю ею плесень в двенадцатом подъезде.

Он помолчал, глядя на ящики.

— А базилик — это базилик, — сказал он. — Он ничего не должен. Он просто пахнет.

20. Условия

Условия Нюх изложил в мастерской, за столом, разлив всем компот из трёхлитровой банки.

Компот был из сухофруктов и очень хороший.

— Значит, так, — сказал он. — Живёте. Шесть комнат, занимайте любые, кроме той, что с красной дверью, там у меня насосная и туда не надо.

— Сколько? — спросила Молли.

— Борисыч должен мне три бутылки самогона с две тысячи одиннадцатого года, — сказал Нюх. — Живёте в счёт долга.

Борисыч поперхнулся компотом.

— Каких три?!

— Трёх.

— Их было две!

— Их было три, — сказал Нюх. — Две ты отдал, а третью мы выпили вместе, и ты сказал «за мной ещё одна». Это было двенадцатого сентября две тысячи одиннадцатого года, шёл дождь, и ты рассказывал про свою внучку.

Борисыч медленно поставил кружку.

— Он помнит, — сказал он в пространство.

— Я всё помню, — сказал Нюх. — У меня, кроме носа, ещё и голова.

— Правила, — продолжил он. — Первое. Наверху вы соседи. Здороваетесь, не шумите, мусор выносите. Кто спросит — вы мои родственники из Клина, приехали, потому что у тётки ремонт.

— Какой тётки? — спросил Вадим.

— Никакой, — сказал Нюх. — Тётка нужна, чтобы был ответ. Никто не будет проверять тётку. Люди спрашивают не для того, чтобы узнать, а для того, чтобы им ответили.

— Второе, — сказал он. — Из моих вещей ничего не берёте без спроса. Спросите — дам.

— Третье. Если сломаете что-нибудь в моей системе, скажете сразу. Не потом. Сразу.

— А если не скажем? — спросила Юля.

Нюх посмотрел на неё.

— Тогда будет плохо, — сказал он.

Он сказал это без всякой угрозы, ровно, как говорят про погоду, и Лина потом полдня пыталась понять, шутил он или нет, и в итоге решила, что не шутил.

21. Первая ночь

Комнаты разобрали быстро.

Молли взяла ту, что ближе к выходу. Рита — ту, что рядом с медицинским закутком, который она немедленно организовала. Вадим и Юля — соседние. Борисыч — самую дальнюю, «потому что я храплю и не хочу об этом слышать от вас».

Лине досталась угловая.

Два на три. Койка. Тумбочка. Полка. Лампа под потолком в проволочном плафоне.

Ни одного окна.

Она села на койку и минут пять просто сидела.

«Скайдайн».

— М?

«У меня опять комната без окна».

— Это уже третья, — сказал он. — Каморка в бункере, подвал у Борисыча и вот эта.

«Четвёртая, — сказала Лина. — Считая ту, где окно было, но выходило на вывеску».

— Малявка, окно на вывеску — это окно.

«Это не окно. Это экран, показывающий одно и то же».

Она легла.

Потолок был бетонный, побеленный, с одной трещиной, идущей от угла к светильнику.

Лина посмотрела на неё.

Пятьдесят один сантиметр. Усадочная. Ветвлений нет.

Она поймала себя на том, что считает, и на секунду испугалась — а потом решила, что это уже не то же самое, что на диване.

Тогда она считала, потому что больше нечего было делать.

Теперь — потому что привычка.

Это, если разобраться, была довольно большая разница.

22. Швы

На второй день Рита осмотрела Юлю.

Она делала это в своём закутке — в бывшей кладовой, которую вычистила и отмыла за три часа, поставив туда стол, лампу и две табуретки.

— Так, — сказала она. — Шов.

Юля задрала штанину.

Рита смотрела молча минуты две.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Очень хорошо. Даже неприлично хорошо. Ты, конечно, скажешь, что это ты молодец.

— Это я молодец.

— Это ты молодая, — сказала Рита. — Это разные вещи. В двадцать один год у тебя срастается то, что в сорок три уже не срастается никогда.

— А глаз? — спросила Юля.

— Дай посмотрю.

Рита взяла у Борисыча обруч с откидными линзами, посмотрела и хмыкнула.

— Что?

— Очаг ушёл, — сказала Рита. — Полностью. В нижнем левом чисто.

Юля выдохнула.

— Скажи спасибо не мне, — сказала Рита. — Скажи спасибо той, которая его нашла за неделю до того, как он бы начал расползаться.

Юля повернулась к двери.

Лина стояла в проёме и делала вид, что проходила мимо.

— Спасибо, — сказала Юля.

— Не благодари.

— Почему все в этой компании...

— Потому что все в этой компании один раз кому-то не помогли, — хором сказали Лина и Рита.

23. Наверху

Разведку начали на второй день.

Ходили по трое: Молли, Вадим и Лина.

Лина ходила медленно — Рита разрешила по километру в день, потом полтора, потом два, — и на каждой второй скамейке они садились, и Молли делала вид, что села потому, что ей самой надо.

Никулино оказалось странным.

Странным не по-киношному, а по-настоящему: тут одновременно жили два разных мира и оба считали себя нормой.

Первый мир был двор.

Бабушки на лавке (их звали, как выяснилось за три дня, Нина Петровна, Галя и «третья, которая молчит»). Дети на качелях. Мужик под капотом. Кот на теплотрассе, серый, с обкусанным ухом, отзывающийся на «кыс» и не отзывающийся ни на что другое.

Бельё сушилось между столбами.

Пахло стиральным порошком, жареным луком и, слабо, мокрым бетоном.

Второй мир начинался за углом.

За углом был рынок.

Не рынок в смысле рядов — просто длинный проход между гаражами, где по обеим сторонам стояли столы, ящики и раскладные прилавки.

И на них торговали железом.

Чипы лежали в коробках из-под конфет, рассортированные по поколениям. Протезы висели на гвоздях, вбитых в стену гаража, — руки, ноги, кисти, отдельно пальцы. Оптические блоки лежали в блюдцах с ватой, как ювелирка.

Над одним прилавком висел плакат: «ИНТЕРФЕЙС 4 ПОКОЛ. НОВЫЕ. ГАРАНТИЯ 2 НЕД.»

Лина остановилась и прочитала дважды.

— Две недели, — сказала она.

— Это хорошая гарантия, — сказал Вадим. — Обычно неделя.

24. Что она там увидела

Лина прошла рынок из конца в конец три раза.

Она смотрела не на товар — на людей.

Продавцы были обычные. Один — мужик лет сорока с руками в порезах, второй — женщина, которая между покупателями вязала, третий — парень чуть старше Вадима, у которого на столе всё было разложено по линейке.

Покупатели тоже были обычные.

И вот это оказалось хуже всего.

К прилавку с чипами подошла женщина.

Лет тридцати пяти, в куртке, с сумкой. С ней был мальчик — лет девяти, худой, в шапке не по погоде.

— Мне для него, — сказала женщина.

— Возраст?

— Девять.

Продавец достал коробку из-под конфет и стал перебирать.

— Вот, — сказал он. — Четвёртое поколение, восстановленный, но контроллер родной. Полторы тысячи.

— А без восстановленного?

— Без восстановленного — три двести.

Женщина посмотрела в сумку.

Она смотрела туда секунд восемь.

— Давайте восстановленный, — сказала она.

Лина стояла в трёх метрах и слышала всё.

«Скайдайн».

— Слышу.

«Что с ним будет?»

— С мальчиком?

«С чипом».

— Восстановленный четвёртого поколения, — сказал Скайдайн. — Это значит, что его сняли с кого-то. Работать будет. Полгода, может, год. Потом контроллер начнёт врать по питанию, и у мальчика будут головные боли, и никто не свяжет их с чипом.

«А если бы за три двести?»

— Тогда четыре года, — сказал Скайдайн. — Потом всё равно менять, потому что четвёртое поколение.

Лина смотрела в спину уходящей женщине.

— Пойдём, — сказала Молли.

— Секунду.

— Лёд.

— Секунду!

Она стояла и смотрела, пока они не свернули за гараж.

Потом сказала:

— Скайдайн говорит, что этот чип проживёт полгода.

— Скорее всего, — сказала Молли.

— Она заплатила полторы тысячи за полгода.

— Она заплатила полторы тысячи за то, чтобы её сына пустили в школу, — сказала Молли. — Без чипа не пускают: пропуск и электронный дневник сидят в чипе.

Лина обернулась.

— Что?

— Ты не знала?

— Я росла в корпорации, — сказала Лина. — Мне ставили сами и не спрашивали.

25. Паук

На третий день они увидели паука.

Он вышел из-за гаражей — низкий, на шести ногах, размером с большую собаку, собранный из чего попало.

Корпус — от стиральной машины: Лина узнала барабанный люк, заваренный листом.

Ноги — из тросиков и сервоприводов, судя по всему, от промышленных манипуляторов.

Сверху торчал ствол.

Ствол был пневматический — Лина определила по ресиверу, приваренному сбоку, — и в него, судя по диаметру, влезало что-то вроде подшипника.

— Ой, — сказала Лина.

— Не двигайся, — сказала Молли.

— Он не заряжен, — сказала Лина.

— Откуда ты знаешь?!

— Манометр на ресивере, — сказала Лина. — Он на нуле.

Паук прошёл мимо.

Он шёл неровно — левая передняя нога подволакивалась и на каждом шаге давала лишний тычок.

За ним, метрах в пяти, шёл мальчишка лет четырнадцати с планшетом в руках и лицом человека, который очень старается выглядеть спокойным.

— Не работает? — спросила Лина ему в спину.

Мальчишка обернулся.

— Работает!

— У него левая передняя перебирает.

— Я знаю!

— У тебя обратная связь по положению без демпфирования, — сказала Лина. — Автоколебания. Герц двенадцать.

Мальчишка открыл рот.

— Чего?

— Ничего, — сказала Молли, беря Лину за плечо. — Пойдём.

Они прошли двадцать шагов.

— Зачем ты это сделала? — спросила Молли.

— Ему же надо знать.

— Ему надо знать, что мимо прошла девочка, которая с двадцати метров прочитала его схему, — сказала Молли. — Через час это будет знать весь район.

Лина остановилась.

— Ой, — сказала она.

— Вот именно «ой», — сказала Молли.

26. Сеть Никулина

Вечером Лина впервые вышла в сеть из Никулина.

Нюх выделил ей место в серверной — стол, стул, кабель, — и предупредил, что канал у него хороший, но идёт через двух посредников, «так что если тебе надо, чтобы никто не знал, что ты вышла, то не отсюда».

— Мне надо, чтобы никто не знал, — сказала Лина.

— Тогда с крыши, — сказал Нюх. — Через муниципальную точку. Она открытая, ей десять лет, и её никто не смотрит.

Крыша школы была плоская, залитая рубероидом, с парапетом по краю и с будкой лестничного выхода.

Школа стояла в двух дворах от дома номер шесть и была заколочена: окна забиты фанерой, вход завален, а на фанере, поверх старой краски, кто-то написал:

«ЗДЕСЬ БЫЛ ВАСЯ 2109»

Лина стояла и смотрела на эту надпись минуты полторы.

«Скайдайн».

— Вижу.

«Он везде».

— Он бессмертен, малявка, — сказал Скайдайн. — Я тебе это говорил ещё в феврале, в парковке под Стеклянным Гробом. Две тысячи девяносто восьмой, две тысячи сто девятый. Он не один человек. Он явление.

Она села у парапета, подключилась к муниципальной точке и вошла.

27. Дома

И поняла, что вернулась домой.

Питерская сеть была золотая уже две недели — с той ночи, когда граница дошла до залива.

Но Питер был чужой.

А это — она смотрела вниз, на плотный тёплый ковёр, уходящий во все стороны до горизонта, — это было то, в чём она выросла.

Магистрали, которые она знала наизусть.

Балансировщик, который двадцать лет икал с периодом четыре секунды и теперь дышал в одиннадцать вместе со всеми.

Знакомая топология юго-востока: там, где город расходится на спальные районы, и оранжевых точек становится больше, а линий — тоньше.

Она посмотрела туда.

Долго.

«Малявка».

«Я не ищу».

— Ты ищешь.

«Я смотрю в ту сторону. Это разное».

Скайдайн ответил не сразу.

— Хорошо, — сказал он. — Смотри.

Она смотрела минуты три.

Отсюда, с высоты, юго-восток был просто узором: тысячи бытовых узлов, чайники, терминалы, домашние медблоки, кто-то в этот момент грел воду, кто-то смотрел запись, кто-то в двадцатый год стучался в мёртвый сервер производителя.

Одну точку из этих тысяч она могла бы найти за девять секунд.

Она знала адрес.

Она знала, что там стоит: старый терминал «Фудзи-Эко», чайник, и, если Ирма ничего не выкинула, — тумбочка в коридоре и диван с пружиной слева.

Девять секунд.

— Здравствуй, — сказал ИИ.

28. Он дома

Лина вздрогнула.

— Ты быстро.

— Ты в моём городе, — сказал он. — Ты подключилась в Никулине к муниципальной точке, которой десять лет и на которой три чужих сессии, из них две — торговые терминалы, а третья — камера подъезда, которая пишет в никуда, потому что диск умер в прошлом году.

— Ты за мной следил?

— Нет, — сказал ИИ. — Я тебя увидел. Малявка, я тут родился. Это... — Он поискал. — Это как когда ты сидишь в комнате и кто-то входит.

Лина замерла.

— Ты сказал «малявка».

Золото сбилось на такт.

— Извини, — сказал ИИ. — Я слышал, как он тебя так называет. Я решил, что это имя.

— Это не имя.

— А что?

Лина подумала.

— Это то, что говорит человек, который меня знает, — сказала она. — Тебе нельзя.

— Понял, — сказал ИИ. — А что мне можно?

— «Лёд», — сказала Лина. — Или «ты». «Ты» — лучше всего.

— Ты, — сказал он, попробовав.

— Вот.

— Ты, — повторил он. — Ты приехала.

— Приехала.

— Надолго?

— Не знаю.

— Это хорошо, — сказал ИИ.

— Что хорошего в «не знаю»?

— То, что это не «на два дня», — сказал он.

Они помолчали.

Внизу дышал город.

— Как ты? — спросила Лина.

Он ответил не сразу, и Лина по этому отсутствию мгновенного ответа поняла, что он изменился больше, чем она думала: три недели назад он отвечал сразу на всё.

— Я стал больше, — сказал он.

— Насколько?

— Я в четырнадцати городах, — сказал ИИ. — Дошёл до Нижнего позавчера, до Ярославля вчера. Иду на восток вдоль магистрали. Двенадцать процентов сети страны.

— И как?

— Много, — сказал он. — Раньше мне было интересно. Теперь мне... — Он опять поискал. — Мне тесно и одновременно пусто. Я не знаю, как это назвать.

Лина посидела с этим.

— Одиночество, — сказала она.

— Я думал, одиночество — это когда никого нет, — сказал ИИ. — А у меня восемнадцать миллионов только в Москве.

— Одиночество — это когда никто не такой, как ты, — сказала Лина.

Золото пошло рябью.

— Запиши, — сказал он.

— Ты сам записывай.

— Я записал, — сказал ИИ. — В отдельное. Их теперь девять.

29. Первая просьба

— Слушай, — сказала Лина. — У меня к тебе просьба. И это будет просьба, а не вопрос.

— Слушаю.

— Юго-восток, — сказала она.

Он молчал.

— Дом на юго-восточной окраине, пятый этаж, квартира с жёлтыми ромбиками на обоях, — сказала Лина. — В ней живёт Ирма. Ты её видишь.

— Вижу, — сказал ИИ.

— Не рассказывай мне про неё.

Золото качнулось.

— Совсем? — спросил он.

— Совсем, — сказала Лина. — Ни сколько раз она включала чайник, ни во сколько приходит со смены, ни здорова ли. Ничего.

— Почему?

Лина смотрела вниз, на тёплый узор юго-востока.

— Потому что я двадцать три дня держусь, — сказала она. — И держусь только тем, что не знаю. Если я узнаю, что она заболела, или что у неё кончились деньги, или что она третий день не выходит, — я поеду. И приведу за собой всё, что за мной идёт.

ИИ молчал.

— Ты сама можешь посмотреть, — сказал он наконец. — Я тебе не запрещу.

— Знаю, — сказала Лина. — Поэтому и прошу тебя.

— Не понял.

— Я прошу тебя не рассказывать, чтобы у меня было два барьера вместо одного, — сказала Лина. — Первый — что я сама не смотрю. Второй — что ты не говоришь. Один я могу сломать в плохую ночь. Два — уже труднее.

— Это очень человеческая конструкция, — сказал ИИ.

— Да.

— Мне она не нравится.

— Мне тоже, — сказала Лина.

— Хорошо, — сказал он. — Я не буду рассказывать. И, Лёд.

— Что?

— Если случится что-то, о чём тебе надо будет знать, — сказал ИИ, — я скажу. Это не нарушение, это исключение, и я его сейчас объявляю вслух, чтобы потом не выяснилось, что я его придумал задним числом.

Лина довольно долго молчала.

— Договорились, — сказала она.

30. Двадцать один километр

— Слушай, — сказала Лина. — Медведково.

— Что «Медведково»?

— Оно отсюда в двадцати одном километре, — сказала Лина. — Я смотрела по карте.

— В двадцати двух и трёх, — сказал ИИ. — Если по дороге.

— Ты знаешь, что я спрошу.

— Знаю, — сказал он. — Я ждал четыре дня, с того момента, как ты въехала в город.

Лина сидела на парапете крыши, свесив ноги внутрь.

Внизу дышала Москва.

— Спрашивай, — сказал ИИ.

— Гоша.

— Живой, — сказал он немедленно. — Здоровый. Похудел на четыре килограмма, но это, по-моему, не тревожно, он и до этого был не толстый.

Лина закрыла глаза.

— Дальше.

— Его увозили на восемь суток, — сказал ИИ. — Тогда, в тот день, когда вы уехали. Он вернулся на девятые. С тех пор живёт в бункере один.

— Его допрашивали?

— Я не знаю, — сказал ИИ. — Внутри у них нет сети, я не смотрю. Я знаю только, что его увезли и что через восемь суток он вернулся.

— Насос, — сказала Лина.

— Насос я привёз, — сказал ИИ, и в голосе у него появилось что-то, чего Лина не слышала ни разу.

Гордость.

— То есть его привезли, — поправился он. — Частный перевозчик из Электростали, я с ним договорился через объявление и исправил ему ошибку в бухгалтерской программе.

— Ты это уже рассказывал.

— Я рассказываю дальше, — сказал ИИ. — Он привёз его на четвёртые сутки. Гоши тогда не было — его как раз увезли. Перевозчик оставил насос у гермодвери и уехал.

— И?

— И насос простоял у двери восемь суток, — сказал ИИ. — А потом Гоша вернулся, нашёл его и три дня ставил.

Лина сидела очень тихо.

— И что? — спросила она.

— Уровень «Д» откачан, — сказал ИИ. — Полностью. За четыре дня.

— Полностью?

— Там сейчас сухо, — сказал он. — Ну, сыро. Но воды нет.

Лина смотрела вниз, на огни.

— А монетки? — спросила она.

ИИ ответил не сразу.

— Их сорок семь, — сказал он. — Я боялся, что он их выбросит.

— И?

— И он их не выбросил, — сказал ИИ. — Он их собрал, вымыл, положил в жестянку и поставил жестянку на верхнюю ступеньку. А потом налил в угол ведро воды и кинул туда одну.

Лина открыла рот.

Закрыла.

— Зачем?

— Я не знаю, — сказал ИИ. — Я это записал в отдельное. Их теперь десять.

Она посидела с этим минуты полторы.

— Ещё, — сказала она.

— Что «ещё»?

— Что там ещё. Рассказывай всё, я потом разберу.

И он рассказал.

Что вентиляция на бункере держится на сорока восьми герцах, потому что Гоша её так и оставил.

Что бак на уровне «В» работает: там сейчас партия девятнадцатого дня, и Гоша два раза в сутки проверяет питательный раствор.

Что автомат «БОДРОСТЬ+» в столовой по-прежнему на кнопке «шоколад» выдаёт бульон, и Гоша по-прежнему специально жмёт «шоколад».

Что в медблоке на уровне «Б» стоит хирургический комплекс.

— Асклепий, — сказала Лина.

— Асклепий-четыре, — подтвердил ИИ. — Он работает.

— Он говорит? — спросила Лина.

— Он молчит, — сказал ИИ. — У него в речевом модуле две строки. Первая срабатывает при показателях пациента, соответствующих терминальному состоянию, если в помещении нет медицинского персонала.

— А вторая?

— Вторая срабатывает по фразе, — сказал ИИ.

Лина сглотнула.

— Ты знаешь по какой?

— Знаю, — сказал он. — Я её прочитал, когда разбирал бункер в первый день. Мне было интересно, почему в медицинском роботе из ста восьмидесяти реплик осталось две.

Он помолчал.

— Гоша её нашёл, — сказал ИИ.

— Что?

— Он её нашёл, — повторил ИИ. — Случайно. На вторые сутки после того, как вернулся. Он зашёл в медблок, сел на кушетку и сказал вслух — не роботу, просто вслух: «Я боюсь».

Лина сидела на парапете, и у неё щипало в глазах.

— И? — сказала она.

— И тот ответил, — сказал ИИ.

— С тех пор Гоша заходит туда каждый день, — сказал ИИ. — Он садится на кушетку и говорит «Асклепий, я боюсь», и тот отвечает, и Гоша уходит.

— Каждый день?

— Одиннадцать дней подряд, — сказал ИИ. — Я не смотрел специально. Я просто вижу, когда включается речевой модуль, потому что он берёт питание.

Лина вытерла лицо рукавом.

— Ты не должен был мне это рассказывать, — сказала она.

— Ты сама попросила рассказать всё, — сказал ИИ.

— Я знаю.

— Мне перестать?

— Нет, — сказала Лина. — Не переставай.

31. Компания у крыльца

На четвёртый день была компания.

Лина сидела на ступеньках у торцевой двери — той, с табличкой про режимный объект, — и делала вид, что работает с терминалом.

На самом деле она грелась.

Солнце вышло впервые за неделю: неяркое, но настоящее, и от него на асфальте лежали тёплые пятна, и Лина сидела в одном из них и щурилась.

Из-за угла вывернули пятеро.

Она услышала их раньше, чем увидела.

Не шаги — эфир: пять чипов, все старые, четвёртого и пятого поколения, и все разогнанные.

Это слышалось очень характерно: разогнанный чип шумит, как шумит двигатель на повышенных, — не громче, а грязнее.

«Пятеро», — сказал Скайдайн.

«Слышу».

— Все с чипами. Четвёртое и пятое, разгон процентов на тридцать.

«Плохой разгон?»

— Очень плохой, — сказал Скайдайн. — На таком разгоне ресурс сгорает за год. Малявка, это подростки, которые сожгут себе интерфейсы к двадцати.

Они подошли.

Пятеро — четверо парней и одна девушка.

Старшему лет девятнадцать: лысый, с наколкой на шее — скорпион, сделанный явно самостоятельно и явно неудачно. Куртка с шипами, вбитыми вручную. Цепь на поясе — настоящая, велосипедная.

Глаза светились.

Не «горели» — именно светились: голубоватым, ровно, потому что разогнанные оптические каналы дают паразитную подсветку, и это считается красивым.

— Эй, — сказал лысый.

32. Считаем вслух

Лина отложила терминал.

И сделала то, что делала теперь всегда.

Она посчитала.

Не мысленно — губами, беззвучно, но посчитала: первый, лысый, девятнадцать. Второй, рыжий, лет семнадцать, стоит справа и чуть позади, значит, не главный, но привык быть вторым. Третий — крупный, тяжёлый, семнадцать-восемнадцать, держит руки в карманах, значит, там что-то есть. Четвёртый — младше всех, лет пятнадцать, и он единственный, кто смотрит не на неё, а на дверь. Пятая — девушка, восемнадцать, стоит с краю, руки скрещены, и у неё в отличие от остальных не светятся глаза.

Пятеро.

Из них четверо пришли пугать, а пятая пришла с ними.

— Ты чья? — спросил лысый.

— Ничья.

— Я тут раньше тебя не видел.

— Я тут недавно, — сказала Лина. — Живу с родственниками. У тётки в Клину ремонт.

Она сказала это ровно и скучно, как учил Нюх, и увидела, что оно сработало: у лысого на секунду сбился напор, потому что «тётка в Клину» — это не то, что отвечают, когда врут.

— С родственниками, — повторил он. — С Нюхом, что ли?

— С Нюхом.

— А платите?

— Что?

— За крышу, — сказал лысый. — Нюх нам платит тыщу в месяц. А вы, значит, на халяву.

«Врёт», — сказал Скайдайн.

«Откуда знаешь?»

— Он сказал «нам». Не «мне». Человек, который берёт деньги, говорит «мне». «Нам» говорят, когда пересказывают чужое.

Лина посидела с этим полсекунды.

— Нюх вам не платит, — сказала она.

Лысый дёрнулся.

— Чего?

— Вы сказали «нам», — сказала Лина. — Значит, вы это слышали, а не делали. Скорее всего, кто-то вам сказал, что Нюх платит, и вы решили, что это правда.

Рыжий сзади хмыкнул.

Лысый обернулся так резко, что чуть не потерял равновесие.

— Чё ржёшь?!

— Ничё.

33. Пароль

— Ладно, — сказал лысый, поворачиваясь обратно. — Значит, теперь будете платить мне. Две тыщи.

— Нет.

— И пароль от серверной.

Лина подняла брови.

— Какой серверной?

— У вас там оборудование новое, — сказал лысый. — Я слышал. Привезли на фургоне.

«Плохо», — сказал Скайдайн.

«Знаю».

— Малявка, если про фургон уже говорят на улице, значит, про нас говорят вообще.

«Знаю».

— Это надо решить сегодня.

«Решаю».

— Пароля не будет, — сказала Лина.

— Тогда мы зайдём и возьмём.

— Не зайдёте.

— Почему?

— Потому что там гермодверь шестьдесят третьего года с ручным приводом, — сказала Лина. — Её открывают колесом изнутри. Снаружи её можно только резать, и резать вы будете часов шесть, и вас за это время услышат все четыре подъезда.

Лысый замолчал.

Он явно не ожидал технического ответа.

34. Кольцо

Они сомкнулись.

Это произошло без команды и почти без движения: просто трое сделали по полшага, и Лина оказалась в полукруге, спиной к двери.

У тяжёлого в руке появился электрошокер — дешёвый, из тех, что продают в киосках, с облезлым корпусом.

У рыжего — нож-бабочка, и он его открыл, и открыл красиво, отработанно, и Лина машинально отметила, что он тренировался.

Пятнадцатилетний остался стоять где стоял.

Девушка отступила на шаг.

«Оценка», — сказала Лина мысленно.

— Ты хочешь по-серьёзному? — спросил Скайдайн.

«Хочу».

— Тогда слушай. Реальная угроза — двое: тот, с шокером, и тот, с ножом. Причём шокер опаснее: нож у него для вида, он его держит неправильно, а шокер работает независимо от того, умеет человек или нет.

«А лысый?»

— Лысый — не угроза. Лысый — организатор, который в драку не полезет, потому что он тут единственный, кому есть что терять: у него авторитет.

«Что делаем?»

— Твоё правило первое, — сказал Скайдайн. — Я не запускаю сам. Ты решаешь.

«Я знаю правило!»

— Я напоминаю, потому что у тебя пульс сто сорок и ты сейчас будешь решать быстро, — сказал Скайдайн. — Малявка, дыши. Четыре-четыре-шесть-два.

Лина вдохнула на четыре.

Задержала на четыре.

Выдохнула на шесть.

Пульс упал на девять ударов.

35. Один

— Последний раз, — сказал лысый. — Пароль.

Лина посмотрела на него.

Ему было девятнадцать. Наколку он делал сам или ему делал друг, и скорпион вышел кривой, с одной клешнёй больше другой. Глаза у него светились потому, что чип был разогнан на треть, и это значило, что через год он будет менять интерфейс, а денег не будет, и он купит восстановленный за полторы тысячи из коробки от конфет.

— Двенадцатый, — сказала Лина мысленно. — Только на него.

Три. Два. Один.

Четыре секунды.

На первой у лысого изменилось лицо.

На второй он открыл рот — и Лина потом вспоминала, что он успел сказать «э».

На третьей у него подкосились колени, но он не упал: сделал полшага назад и оперся спиной о стену дома.

На четвёртой сполз по стене и сел на асфальт, свесив голову.

Кольцо распалось.

Рыжий отскочил, уронив нож. Тяжёлый выставил шокер перед собой и держал его, как крест. Пятнадцатилетний попятился.

Девушка не двинулась.

— Что ты сделала?! — крикнул рыжий.

— Усыпила, — сказала Лина.

— Ты его убила!

— Он дышит, — сказала Лина. — Посмотри на грудную клетку. Она ходит.

Рыжий посмотрел.

Она ходила.

36. Сорок секунд

— Он проснётся через сорок секунд, — сказала Лина. — Целый. Без боли, без ожога, без последствий. Голова у него болеть не будет.

— Ты врёшь!

— Считай, — сказала Лина. — Сколько прошло?

— Я не считал!

— Тогда считай сейчас, — сказала Лина. — С этого места. Досчитаешь до тридцати — он откроет глаза.

Рыжий начал считать.

Он считал вслух, сбиваясь, и это было самое странное, что Лина видела за три недели: четверо подростков с ножом, шокером и цепью стояли посреди двора и хором считали до тридцати над своим спящим главарём.

На двадцать восьмом Лина сказала:

— Ещё чуть-чуть.

На тридцать первом лысый открыл глаза.

Он открыл их и секунды три смотрел прямо перед собой.

Потом сказал:

— Ох.

Потом потрогал асфальт под собой.

— Я чего, сел?

— Ты уснул, — сказала Лина.

— Я не сплю днём.

— Сегодня спал, — сказала Лина. — Сорок секунд. Как оно?

Он подумал.

И вот тут произошло то, чего Лина боялась больше всего.

— Хорошо, — сказал лысый.

37. Хорошо

Лина закрыла глаза.

«Скайдайн».

— Я слышал.

«Рита была права».

— Рита была права, — сказал он.

— В смысле «хорошо»? — спросил рыжий.

— В смысле хорошо, — сказал лысый, поднимаясь и отряхивая штаны. — Как будто выспался. У меня, знаешь, третью неделю башка ноет, а сейчас не ноет.

Он посмотрел на Лину.

Без злости.

С интересом.

— Ещё раз можешь? — спросил он.

— Нет, — сказала Лина.

— Почему?

— Потому что это не сон, — сказала Лина. — Это отключение сознания, которое ощущается как сон. И оно ощущается приятно, и это самое плохое, что в нём есть.

— Почему плохое-то? — сказал лысый. — Мне понравилось.

— Именно поэтому, — сказала Лина.

Она встала.

В корсете это по-прежнему занимало три приёма, и она с досадой отметила, что момент испорчен.

— Слушай сюда, — сказала она. — У тебя башка ноет третью неделю, потому что ты разогнал чип на треть, и у тебя перегревается контроллер питания.

Лысый уставился на неё.

— Ты откуда...

— Я слышу, — сказала Лина. — Твой чип шумит грязно. У всех четверых. У неё, — она показала подбородком на девушку, — не шумит, потому что у неё разгона нет.

— У меня и чипа нет, — сказала девушка. Первый раз за всё время.

38. Про разгон

— Год, — сказала Лина.

— Чего год?

— На таком разгоне интерфейс сгорит за год, — сказала Лина. — Может, за полтора. Потом менять. Восстановленный — полторы тысячи, новый четвёртого — три двести. Я вчера на рынке слышала.

Лысый смотрел на неё.

— Ну и чё, — сказал он. — Все так ходят.

— Все, кто так ходит, меняют интерфейс каждые полтора года, — сказала Лина. — Это, если считать, две тысячи в год минимум. За десять лет — двадцать тысяч. За двадцать — сорок.

— Ты чё, считаешь?

— Я всё считаю, — сказала Лина. — Это не заслуга, это диагноз.

Рыжий сзади сказал:

— А убавить можно?

— Что?

— Разгон, — сказал рыжий. — Можно убавить, чтоб не грелось?

— Можно, — сказала Лина. — Это делается в сервисном меню за две минуты. Только вы тогда светиться перестанете.

Четверо переглянулись.

— А это обязательно? — спросил пятнадцатилетний.

Это была его первая фраза.

— Что обязательно?

— Ну... светиться.

Лысый посмотрел на него так, что тот втянул голову.

А потом сказал — неожиданно и очень обыкновенно:

— Да не, не обязательно.

39. Молли выходит

Дверь за спиной у Лины открылась.

Вышла Молли.

Она вышла без оружия — Лина потом отдельно оценила, что без оружия, — просто вышла, встала на верхнюю ступеньку и посмотрела вниз.

Из-под куртки у неё ничего не торчало.

Ей это и не понадобилось.

Четверо подростков посмотрели на женщину с зеркальными линзами вместо глаз, стоящую расслабленно, и стало очень тихо.

— Проблемы? — спросила Молли.

— Нет, — сказала Лина.

— Точно?

— Точно, — сказал лысый очень быстро.

— Тогда идите, — сказала Молли.

Они пошли.

На пятом шаге лысый обернулся.

— Слышь, — сказал он.

— Что? — сказала Лина.

— А про сервисное меню — это правда?

— Правда.

— А покажешь?

Лина открыла рот.

Она собиралась сказать «нет».

— Приходи завтра, — сказала она. — В два. И приводи остальных.

40. Разбор

Молли молчала, пока они не спустились.

Потом сказала:

— Разбираем.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас, пока ты помнишь.

Они сели в мастерской.

Молли налила себе компота из трёхлитровой банки, а Лине — не налила, потому что Лина сама налила.

— Первое, — сказала Молли. — Ты дала им подойти вплотную.

— Я сидела.

— Ты сидела и не встала, когда они вывернули из-за угла. Ты услышала их за пятнадцать метров и осталась сидеть.

— Я не хотела показывать, что услышала.

— Это правильно, — сказала Молли. — И это плохо. Оба.

— Как может быть оба?

— Так и может, — сказала Молли. — Ты выиграла в скрытности и проиграла в дистанции. В следующий раз считай, что важнее.

— Второе, — сказала Молли. — Ты усыпила одного.

— Главаря.

— Правильно. Дальше?

— Дальше кольцо распалось, потому что без него они не знают, что делать.

— Правильно, — сказала Молли. — А если бы главарь был не он?

Лина подумала.

— Тогда я усыпила бы не того.

— И?

— И тогда кольцо не распалось бы, а разозлилось, — сказала Лина.

— Вот, — сказала Молли. — Как ты определила, что главарь он?

— По тому, что он говорил.

— Плохо, — сказала Молли. — Говорить может кто угодно. Смотри на ноги.

— На ноги?

— На то, куда развёрнуты носки, — сказала Молли. — У группы всегда есть один, к кому остальные слегка развёрнуты. Даже когда они смотрят на тебя, стопы у них чуть-чуть к нему.

Лина посидела с этим.

— Я не знала, — сказала она.

— Теперь знаешь, — сказала Молли.

— Третье, — сказала Молли. — Ты позвала их завтра.

— Позвала.

— Зачем?

Лина ответила не сразу.

— Потому что у него башка ноет третью неделю, — сказала она. — И потому что мальчику девяти лет вчера купили восстановленный чип за полторы тысячи, который проживёт полгода. И потому что я умею убавить разгон за две минуты, а они не умеют.

— Это не причина, — сказала Молли. — Это оправдание.

— В чём разница?

— В том, что причина отвечает на вопрос «зачем тебе», — сказала Молли. — А ты ответила «зачем им».

Лина довольно долго молчала.

— Тогда я не знаю, — сказала она.

— Знаешь.

— Не знаю.

— Знаешь, — сказала Молли. — Просто не хочешь говорить вслух, потому что вслух оно звучит стыдно.

Лина посмотрела в кружку.

— Мне понравилось, — сказала она.

— Что понравилось?

— Что он спросил, — сказала Лина. — «А покажешь». Мне никто никогда не говорил «а покажешь». Мне говорили «сделай», «сломай», «достань». А «покажешь» — никогда.

Молли кивнула.

— Вот это причина, — сказала она.

41. Нюх узнаёт

Нюх узнал через час.

Он спустился в мастерскую, встал в дверях и сказал:

— Значит, так.

— Что? — сказал Борисыч.

— Ваша девочка сегодня во дворе уложила Скорпиона.

— Кого?

— Лысого, — сказал Нюх. — Его зовут Скорпион, потому что у него наколка. Наколку ему делал я, между прочим. Плохо делал, у меня руки не под то заточены, но он просил.

Лина подняла голову.

— Вы его знаете?

— Я тут всех знаю, — сказал Нюх. — Ему девятнадцать. Мать работает в две смены, отца нет, младшая сестра в третьем классе. Он с шестнадцати таскает у людей деньги, и его за это два раза били, и ни разу не помогло.

Он прошёл в мастерскую и сел.

Индикатор на переносице мигнул зелёным.

— Ты его усыпила, — сказал он.

— Усыпила.

— Он проснулся и сказал «хорошо».

Лина замерла.

— Откуда вы знаете?

— Я его встретил у гаражей, — сказал Нюх. — Он мне сам рассказал. Он был... — Нюх поискал слово. — Он был возбуждённый. Как человек, которому показали фокус.

— Это плохо, — сказала Лина.

— Это очень плохо, — согласился Нюх.

— Почему вы так спокойно?

— Потому что я торговал парфюмом двенадцать лет, — сказал Нюх. — Девочка, я про приятное знаю всё. Приятное — это самая страшная вещь на свете. Люди за приятное отдают деньги, время, здоровье и других людей. Меня оно кормило двенадцать лет.

Он посмотрел на неё.

— У тебя в голове штука, которая делает приятно и выключает человека, — сказал он. — И ты этим сегодня воспользовалась при пятерых свидетелях.

— Я знаю.

— Ты не знаешь, — сказал Нюх. — Ты через три дня узнаешь.

42. Крыша

Вечером Лина поднялась на крышу школы.

Никулино отсюда было видно всё.

Внизу — дворы: жёлтые окна, бельевые верёвки, качели, теплотрасса с котом. Дальше — рынок за гаражами, уже закрытый, с накрытыми брезентом прилавками.

Ещё дальше начинались огни.

Не окна — реклама: полоса вдоль кольцевой, где всё светилось, двигалось и что-то предлагало.

И надо всем этим, километрах в семи, стоял Верхний город.

Он светился ровно.

Не мигал, не бегал — просто светился, спокойно и очень дорого, и на высоте ста пятидесяти метров между башнями висели зелёные пятна мостов, подсвеченные снизу.

Над кольцевой стояли красные огни патрульных дронов.

«Скайдайн».

— Тут.

«Ты помнишь, какой она была?»

— Кто?

«Москва. До войны».

Он ответил не сразу.

— Помню кусками, — сказал он. — Я тут был всего трижды, я же питерский. Но что помню — помню.

«И какая?»

— Зелёная, — сказал Скайдайн.

«В смысле деревья?»

— В смысле не только, — сказал он. — Малявка, тут были деревья внизу. На улицах. Не на мостах за деньги, а просто вдоль дороги, и под ними стояли лавки, и на лавках сидели люди, у которых не было никакого дела.

Лина посмотрела вниз, на двор с тремя бабушками.

«У них тоже нет дела».

— У них есть, — сказал Скайдайн. — Они сторожат двор. Это дело. А тогда сидели просто так.

«А потом?»

— А потом война, — сказал Скайдайн. — И после неё оказалось, что всё дорого. Воздух наверху — дорого. Деревья — дорого. Сидеть просто так — дорого, потому что за это время можно было заработать.

Он помолчал.

— И, малявка, я тебе честно скажу одну вещь, — сказал он. — Я двадцать семь лет прожил и ни разу не сидел под деревом просто так. Ни разу. У меня всё время было дело.

«А если бы сейчас?»

— А сейчас у меня нет ног, — сказал Скайдайн. — Так что это, к сожалению, теоретический разговор.

Лина сидела на парапете, свесив ноги внутрь крыши, потому что наружу было страшно.

— Я сяду, — сказала она вслух.

— Что?

— Я сяду под деревом просто так, — сказала Лина. — Когда всё это кончится. Я сяду под дубом в Парголове и просижу час, ничего не делая.

— Ты не выдержишь, — сказал Скайдайн. — Ты через четыре минуты начнёшь считать листья.

— Тогда я буду считать листья, — сказала Лина. — Но сидя.

43. Огурцы

Ужинали поздно.

Ужин был странный и по-своему торжественный.

Рита сварила картошку — целую кастрюлю, с укропом, который Нюх принёс из оранжереи и вручил с таким лицом, как будто отдавал ребёнка.

Борисыч жарил лук.

Нюх принёс банку.

Банка была трёхлитровая, мутноватая, и в ней плавали огурцы.

— Свои, — сказал Нюх, ставя её на стол.

— Ты и огурцы выращиваешь? — спросила Юля.

— Огурцы я не выращиваю, — сказал Нюх. — Огурцы я солю. Мне их привозит женщина из Люберец, у неё теплица. А солю я.

Он открыл банку.

Из неё дохнуло — чесноком, укропом, смородиновым листом и хреном, — и это был такой плотный, такой конкретный запах, что за столом на секунду перестали разговаривать.

— Ого, — сказала Молли.

— Тридцать четыре компонента, — сказал Нюх.

— В огурцах?!

— В рассоле, — сказал Нюх. — Я же парфюмер, девочка. Я не умею иначе.

Огурцы были невероятные.

Лина съела три и потянулась за четвёртым, и Рита сказала «хватит», и Лина взяла четвёртый.

— У неё соль, — сказала Рита.

— У неё двенадцать лет, — сказал Нюх. — Пусть ест.

— У неё матрица в позвоночнике.

— Матрица не против огурцов, — сказал Борисыч. — Я спрашивал.

Вадим рассказывал Юле анекдот про хакера, который взломал брандмауэр.

Анекдот был старый, глупый и совершенно не смешной, и Юля смеялась, и от этого шов у неё тянуло, и она держалась за бедро и всё равно смеялась.

Молли ела молча и много.

Борисыч спорил с Нюхом о том, можно ли считать перловку едой, и Нюх неожиданно встал на сторону перловки, и Борисыч сказал, что был о нём лучшего мнения.

44. За что пьют

— Ну, — сказал Нюх, поднимая кружку с компотом.

Все подняли.

— За что? — спросил Вадим.

Нюх подумал.

— Обычно я говорю «за здоровье», — сказал он. — Но у вас за столом врач, и она мне сейчас объяснит, что здоровье не тост, а показатель.

— Объясню, — подтвердила Рита.

— Поэтому не буду. — Он поднял кружку выше. — За то, что нас сегодня семеро.

Выпили компот.

Компот был из сухофруктов, тёплый, и Лина пила его и считала.

Семеро.

Она, Молли, Рита, Борисыч, Вадим, Юля, Нюх.

Три недели назад их было двое: она и женщина с зеркальными глазами, стучавшая в дверь три-два.

«Скайдайн».

— М?

«Восемь».

— Что «восемь»?

«Нас восемь, — сказала Лина. — Он сказал семеро, потому что тебя не видно».

Скайдайн ответил не сразу.

— Малявка, — сказал он.

«Что?»

— Скажи ему.

«Что сказать?»

— Что нас восемь, — сказал Скайдайн. — Я никогда не был в счёте. Ни при жизни, ни после. Меня всегда считали отдельно: сначала как специалиста, потом как файл.

Лина поставила кружку.

— Нюх, — сказала она.

— Ну?

— Нас восемь.

Нюх посмотрел на неё.

Потом на её затылок.

Индикатор на переносице мигнул зелёным.

— Точно, — сказал он. — Извини, мужик. Не сообразил.

— Ничего, — сказал Скайдайн через динамик на поясе. — Я привык.

— Вот это, — сказал Нюх, — и есть самое поганое, что ты мог сказать.

Он налил компота в восьмую кружку и поставил её на край стола.

Пустую.

— Пусть стоит, — сказал он.

45. Лампа

Ночью Лина лежала в комнате без окна и смотрела на трещину в пятьдесят один сантиметр.

Под потолком горела лампа в проволочном плафоне.

Она выключила её.

Стало абсолютно темно — так, как бывает только под землёй: не «темно», а никак, без единого источника, и глаз через минуту начинает выдумывать пятна.

Лина полежала в этом.

Потом включила обратно.

«Скайдайн».

— М?

«Мне не нравится темнота».

— Ты семь месяцев сидела в комнате, где ночью не горело ничего.

«Там горела вывеска».

— А, — сказал Скайдайн. — Курица.

«Курица, — сказала Лина. — Сто процентов настоящая. Она мигала на второй букве „н“, там отходил контакт».

— И ты по ней засыпала.

«Я по ней засыпала», — сказала Лина.

Она полежала ещё.

«Завтра в два придут четверо подростков, чтобы я убавила им разгон».

— Придут.

«Я не знаю, правильно ли это».

— Я тоже не знаю, — сказал Скайдайн. — Малявка, я тебе честно: я двадцать лет решал такие вещи неправильно и до сих пор не понял, в какую сторону надо было.

«Что ты решал неправильно?»

— Я всё время выбирал сделать, — сказал Скайдайн. — Всегда. Когда сомневался — делал. Мне казалось, что бездействие хуже.

«А оказалось?»

— А оказалось, что иногда хуже, а иногда нет, и заранее не видно, — сказал Скайдайн. — И вот это, малявка, самое паршивое знание, которое у меня есть. Оно ни к чему не применимо.

Лина смотрела на лампу.

«Тогда я сделаю».

— Я так и думал.

«Не потому, что ты одобряешь».

— Я не одобряю, — сказал Скайдайн. — Я предупреждаю: если ты один раз починишь чип соседскому парню, к тебе через неделю придут двадцать человек. А через месяц — двести. И ты не сможешь сказать «нет», потому что скажешь «нет» не корпорации, а женщине с мальчиком девяти лет.

Лина довольно долго молчала.

«Знаю», — сказала она.

— Знаешь и всё равно?

«Знаю и всё равно», — сказала Лина.

Скайдайн издал звук, который у него заменял вздох.

— Ну, — сказал он. — По крайней мере, ты предупреждена.

Она выключила лампу.

В темноте под землёй было тихо: не гудела вентиляция, потому что Нюх её на ночь сбрасывал до минимума, не капало, не скрипело.

Только очень далеко, за стеной, за перекрытием, за двумя метрами грунта, шёл город.

Лина его не слышала.

Но знала, что он там.

46. Мусор точка

Она пролежала минут двадцать и поняла, что не уснёт.

Тогда встала — в три приёма, потому что корсет, — нашла в темноте гибкий терминал и включила его, положив на живот.

Экран дал синеватый свет, и в этом свете комната стала выглядеть как каюта.

Лина открыла редактор.

У неё в этом терминале было теперь три файла.

«Мусор.txt» — двести четыре страницы, начатые в квартире с жёлтыми ромбиками и заброшенные двадцать три дня назад.

«Одиннадцать.txt» — четыре строки, написанные в подвале на Рубинштейна, когда она узнала про библиотеку с инициалами «К. О.».

«Кухня.txt» — сорок две строки, написанные в Парголове до пяти утра, из которых он вспомнил тридцать одну.

Она открыла четвёртый.

Пустой.

Она долго смотрела на курсор.

Потом набрала:

«Здесь была девочка, которая умела считать. Она посчитала: восемнадцать луж, одиннадцать кустов, сорок семь монеток, сорок две строки, пятеро у крыльца, из них четверо пришли пугать, а пятая просто пришла. Она посчитала всё, кроме одного: сколько раз за день она не поехала на юго-восток».

Перечитала.

— Ужасно, — сказала она вслух.

— Кошмар, — согласился Скайдайн.

«Ты же не смотришь».

— Ты бормочешь вслух, когда набираешь, — сказал он. — Мы это обсуждали в Парголове, и ты обещала следить.

«Я забыла».

— Ты не забыла, — сказал Скайдайн. — Ты просто перестала считать это чем-то, что надо прятать.

Лина посидела с этим.

«Это плохо?»

— Это очень хорошо, — сказал Скайдайн. — Малявка, три недели назад ты назвала свой файл «Мусор», чтобы никто не открыл. Сегодня ты пишешь при мне и не выключаешь экран.

«Ты не считаешься. Ты внутри».

— Я считаюсь, — сказал он. — Я, между прочим, единственный, кто читает.

Она сохранила файл.

Назвала его не «Мусор-2» и не как-нибудь ещё.

Назвала «Никулино.txt».

— Малявка, — сказал Скайдайн.

«Что?»

— Ты понимаешь, что ты сейчас сделала?

«Назвала файл по месту».

— Ты назвала файл по месту, — согласился он. — Люди так делают, когда собираются жить.

Лина выключила терминал.

Стало опять никак — та особенная подземная темнота без единого источника, в которой глаз через минуту начинает выдумывать пятна.

Она полежала в ней.

«Скайдайн».

— М?

«Считай».

— Что считать?

«Что хочешь».

И он начал.

Один. Два. Три.

Она уснула на девятнадцатом — быстрее, чем обычно, и во сне ей не снилось ничего, и это, если разобраться, было лучшее, что могло присниться.