Лафейсон, брат Одинсона (джен)

Маг всё так же сидел на коленях у брата и серьёзно размышлял. Тор не лез к нему с бесполезными утешениями, продолжая отрешённо обнимать. Он был доволен уже тем, что Локи успокоился, не рвёт, не мечет и, главное, не пытается себе навредить. А Лафейсон продолжал что-то соображать. И чем больше он думал, тем глупее себя чувствовал.

Вопрос был поставлен серьёзный: с чего он вообще возомнил, будто находится в плену у Таноса? Ну то есть его воспоминания, конечно, обрываются тем, что Хеймдалль умирает, Тора обездвиживают, Титан заполучает Тессеракт, а его самого душат. Вероятный исход — смерть Тора и, раз уж сам Локи жив, его попадание в рабство. Для развлечения Таноса и его приспешников, в качестве примера для остальных о том, что Титана нельзя предавать, чтобы вбить наконец послушание и смирение в его черноволосую голову и мало ли для чего ещё.

Но разве можно безоговорочно отрицать возможность совершенно иного развития событий? Танос же мог просто помиловать его, ну или, скорее уж, просчитаться и случайно оставить на самой грани между жизнью и смертью. Звучит странно, но нечто подобное с Лафейсоном ведь уже случалось. На Свартальхейме во время битвы с Малекитом Локи был ранен, смертельно ранен на первый взгляд. Но выкарабкался же как-то. Только память первое время слегка подтормаживала, точно так же, как и теперь.

Итак, смело можно предположить, что он каким-то чудом выжил. Тор же был оставлен в живых, потому что Танос не хотел лишний раз марать руки, понадеявшись на то, что взрыв Властителя уничтожит бога грома и без его непосредственного вмешательства. Или же громовержца просто помиловали. Всё-таки великая благая миссия Титана заключалась в спасении Вселенной, путём уничтожения половины её населения, а не в бессмысленном убийстве вообще всех живущих.

Так, значит, они с Тором остались живы, и после взрыва Властителя их подобрали эти напыщенно величаюшие себя Стражи Галактики. Доказательства? На Лафейсоне нет наручников; его магию никто не сдерживает; его память до полного восстановления хронологии событий работала так же странно, как после его предыдущей недосмерти; Тор всё ещё его обнимает, хотя, будь он в плену, пытки, вероятно, бы уже начались. Опровержения? Кхм... Таковых не выявлено.

Локи вдруг стало смешно. Похоже, Вселенная действительно дала ему ещё один шанс. Возможно, последний. А он, идиот, чуть не потратил его при попытке самоубийства. Да уж, ему определённо стоит заняться своей головой.

Скорбь по Хеймдаллю и всем остальным погибшим асам и революционерам с Сакаара непременно должна была настигнуть их. Но это случится потом. И обдумывать план по спасению мира и победе над Безумным Титаном, возомнившим себя Богом, они тоже будут потом. А сейчас Локи не выдержал и рассмеялся.

Как же это всё было глупо и... чудесно! Он всё ещё жив, всё ещё на свободе! И Тор по-прежнему рядом с ним, тоже целый и невредимый. Только без глаза, ну да что уж там, он всё равно привлекательный даже в своей пиратской, пародирующей Одина повязке. И надо немедленно сделать что-нибудь, что-то такое, такое... Точно!

Тор наблюдал за неожиданно рассмеявшимся братом с лёгкой толикой испуга за его здравомыслие, но в целом радостно. Локи смеялся весело, легко и искренне, совсем не как помешанный, который некоторое время назад чуть не насадил на кинжал собственное сердце. И вдруг маг выпрямился, так что его лицо оказалось на одном уровне с лицом брата, и подался вперёд.

Несколько сантиметров. Таинственный блеск в зелёных глазах и лёгкое удивление в голубом. Озорная усмешка. Поцелуй. Не горячий, не страстный, без языка и возбуждения, но на удивление приятный и как будто долгожданный. Тор отвечает не сразу, но явно даже не думает о том, чтобы оттолкнуть. А Локи обхватывает шею громовержца руками и двигается ещё ближе к нему. Это не акт соблазнения. Трикстер просто располагается поудобнее на коленях у бога грома. А Одинсон обнимает его за поясницу, подсознательно укоряет себя за что-то и целует в ответ.

Поцелуй длится не очень долго, он явно не самый лучший в жизни обоих богов, но его цель и не была в этом. Он нужен, чтобы Локи мог окончательно поверить в своё счастье и поделиться им. Он необходим, чтобы Тор мог выразить всю свою жалость и сочувствие, нежность, и любовь. И он выходит именно таким, какой мог бы и должен был бы случится у братьев, которые думали, что потеряли всё, но неожиданно вновь обрели друг друга среди горящих развалин прошлого.

Отстранившись, Локи, всё ещё тихо посмеиваясь, прячет лицо на груди Одинсона. Но тот перекладывает руки с поясницы брата ему на плечи и ласково, но настойчиво отодвигает мага от себя, чтобы вопросительно заглянуть ему в глаза.

— Ты сошёл с ума, — наконец, выносит вердикт Тор с целым спектром совершенно противоположных эмоций.

— Только заметил? — улыбается брюнет.

И уже оба брата смеются. Локи перестаёт обнимать громовержца за шею, но Тор, не зная, куда деть свои руки, возвращает их на поясницу Лафейсона.

— И всё-таки, что это значит? — снова задаёт вопрос царь.

— Раз уж мы не срываем друг с друга одежду, полагаю, ничего, — пожимает плечами маг.

— Локи! Я ведь серьёзно.

— Так и я серьёзно. Не смотри на меня так, я тут не при чём. Это в любом случае должно было произойти.

— Да? И с чего же ты это взял?

— Во-первых, мы с тобой сводные. Во-вторых, эта твоя новая причёска, — Локи протягивает руку и треплет брата по волосам, — делает тебя ещё более мужественным и привлекательным, хотя, казалось бы, куда уж больше. В-третьих, мне была интересна твоя реакция. В-четвёртых, я просто ужасно хотел сделать что-нибудь глупое. Имею право между прочим: я только что дважды едва избежал смерти. И в-пятых, ты сам этого подсознательно хотел, можешь не отрицать. Итак, как видишь, мои действия всегда можно обосновать и оправдать.

— Действительно, не прицепишься, — не нашёлся возразить громовержец.

— Ах да, ещё в шестых. У меня никого не было с самого Сакаара, — пожаловался маг.

— Бедняжка, — фыркнул Тор. — Месяц это не так уж и долго. Вот я ни с кем не встречался после Джейн.

— Согласен, месяц это не долго. Впрочем, пожалуй, всё же открою тебе тайну: к сакаарским невольницам я даже не притрагивался. Такое не по моей части. Так что возможности приятно провести время у меня не было уже лет шесть.

— Невольницы, значит, не по твоей части, а к брату приставать — по твоей? — усмехнулся Одинсон.

— И по твоей, насколько я могу судить, — беззаботно заметил трикстер. — И вообще, хватит этих разговоров. Я дико изголодался!

— О чём это ты? — уже с лёгкой опаской уточнил громовержец.

— Как о чём? Голоден я, говорю. Целого быка бы съел, наверное.

— А, ты про это, — выдохнул Одинсон.

— А ты о чём подумал? — невинно захлопал глазками бог коварства, слезая с брата и поднимаясь на ноги.

— Да так, — замялся громовержец, тоже вставая с пола. — Подлец ты, Локи, вот что. Пойдём лучше, со Стражами тебя познакомлю. Ты только сразу им свою настоящую сущность не показывай, пусть они сначала тебя накормят.

Маг усмехнулся и согласно кивнул. Вот что значит иметь брата. И он ни на что это не променяет. Ни на один Тессеракт в мире.

* * *

— Ты не мог бы не смотреть на меня так пристально? Мне некомфортно, — недовольно заметил Лафейсон.

Тор поднял брови, намекая на то, что инициатора их недавнего поцелуя уж никак не должен смущать обыкновенный взгляд, но маг сделал вид, что не заметил его возмущения.

Братья сидели в кают-компании Бенатара. Локи, уже познакомившийся со Стражами, которые, к слову сказать, оставив богам полную свободу действий, сейчас были заняты чем-то в рубке, с аппетитом уплетал вторую миску странного, но действительно довольно вкусного супа. Одинсон же сидел напротив него и, как ни старался, не мог отвести взгляд, до боли всматриваясь в знакомые черты лица.

А боль действительно была. Теперь, после того, как Тор узнал всю правду, он не мог спокойно смотреть на брата. Оставил, бросил, не спас, не защитил, подвёл. И как только Локи, такой хрупкий на первый взгляд, вообще смог перенести весь этот ужас? А после всего этого кошмара вместо утешения и звания, если не героя, то мученика, маг был растоптан, обесславлен и брошен в темницу, как и при Таносе. Ну не совсем, конечно. Вообще-то, в его камере было довольно комфортно. Но сути это не меняет.

И Тор ничего не сделал. Да, он не знал. Но и не пытался понять. О норны, он даже ни разу не спустился проведать Локи, пока не припекло. А бедный истосковавшийся по свободе маг был так рад отправиться с ним в то идиотское приключение. Невесёлое приключение, целью которого была месть за убийство матери и попытка защитить Джейн. И завершением которого стала смерть Локи.

Больно. Как же невыносимо больно смотреть на эту нервную, вспыльчивую фигуру в пыльном обшарпанном костюме, с грязными волосами, слишком резко выделяющимися лопатками и чересчур серьёзными, постаревшими глазами. Это совсем не тот холёный, выросший в солнечных асгардских садах бог хитрости и озорства. Это какая-то жалкая беспомощная тень. Раздавленная и бессмысленная.

Тор и сам выглядит не лучше, он это знает. Облачение его такое же грязное и потёртое. Правый глаз отсутствует, как и золотые пряди некогда длинных волос. Взгляд, должно быть, такой же измученный и безучастный. Вот только его душа... Да, и она изранена от бесконечных утрат. Но всё же что-то ещё теплится у него внутри, что-то горит и пылает, как солнце, что-то придаёт его жизни ценность и порождает стимул жить и бороться.

И может, это "что-то" и есть Локи. Локи, которого он должен был защищать и вести за собой, а в итоге бросил и довёл до этого поганого состояния. Локи, который то смеётся, то плачет, то собирается лишить себя жизни. Локи, которого он так боготворил когда-то в юности и который так жалок теперь. Локи, у которого, кажется, больше нет того самого огня.

Залит огонь души его собственной кровью вперемешку со слезами. Изувечено его сознание. Попрана его вера в семью, в любовь, в брата и в самого себя. И потому так больно на него смотреть. И оттого невозможно отвести взгляд. И по той же самой причине так хочется его обнять, и плакать, и просить прощения, и только не отпускать. Лишь бы этот самый огонь, который порой прорывается сквозь завесу пренебрежения ко всему вокруг и вспыхивает иногда, оживляя лучистые зелёные глаза, разгорелся бы ещё ярче, ярче, и не погас бы больше никогда.

— Тор! Я ведь, кажется, попросил не пялиться на меня, — возмутился Лафейсон.

— Ну знаешь, брат, я же не виноват, что за тобой глаз да глаз нужен, — заметил громовержец в своё оправдание.

— Ах да, конечно, как я мог забыть. И чего же ты опасаешься на этот раз? Думаешь, я перережу себе глотку ложкой, утоплюсь в супе или, может быть, захвачу власть на корабле? — ядовито осведомился Локи.

— Нет, брат, не угадал. Я только хочу на этот раз оказаться рядом, когда это потребуется, — вздохнул Тор.

Маг перестал усмехаться, отставил пустую тарелку в сторону и внимательно посмотрел на старшего. Нахмурился. Не озлобленно, скорее, задумчиво. И что-то промелькнуло в его глазах.

— Ты, кажется, хотел серьёзно поговорить, — наконец, как-то отстранённо заметил Локи.

— Да?

— Ещё до того как я признался, что ничего не помню и кхм... всего того, что произошло потом.

— Ах, да, точно. Но ты мм... уверен, что готов?

— Готов к чему? Я просто хочу узнать, что такого важного ты имеешь мне сказать. Да и вообще, хотя фраза "пора серьёзно поговорить", особенно из твоих уст, не внушает мне доверия, я всё же предпочитаю быть в курсе того, что творится у окружающих на уме.

— Тебе это не сложно, ты ведь телепат.

— Ах, замечательно! Можешь вообще больше со мной никогда не говорить! Я же телепат, мысли прочитать могу.

— Тише-тише, не заводись, — поспешил исправиться громовержец. — Извини, я не хотел тебя...

— Нет-нет, всё нормально. — Локи вздохнул. — Не обращай внимания. Я, должно быть, буду странно себя вести ещё какое-то время. Но мне, надеюсь, простительно. Это последствия стресса связанного с эмоциональным напряжением и необходимостью восстановления находящейся в критическом состоянии физической оболочки.

— Конечно, я всё понимаю. Ты не переживай.

Лафейсон опять внимательно посмотрел на брата. Что-то определённо было не так.

— Так что насчёт важного разговора? — ещё раз напомнил трикстер.

Одинсон замялся. О чём он хотел поговорить? Он бы хотел ещё раз, и даже не один, попросить прощения за то, каким придурком он стал в последнее время. Он думал разговорить Локи, чтобы тот выговорился, обсудить Таноса и те ужасы, происходившие на Святилище, узнать, может ли он как-то помочь, что-то сделать. Он бы хотел долго-долго обнимать и говорить, что теперь он всё понимает, что ему так жаль и многое-многое другое.

В-общем-то, Тор и сам точно не знал, что именно, но что-то они определённо должны были обсудить. Должны были, пока не оказалось, что Локи ничегошеньки с прошлой ночи не помнит. Ни своих видений, ни того, что Тор пережил их вместе с ним — ничего. Так стоит ли вообще поднимать всю эту тему? Не будет ли это жестокостью? К чему лишний раз мучить брата? Наверное, лучше уж промолчать и не напоминать ему обо всём этом кошмаре.

— Да ничего такого уж важного, на самом деле, — наконец, нерешительно пробормотал громовержец.

— Подожди-ка... Вот что. Тессеракт. Ты про него хотел поговорить, верно? Ты мечешься между двумя огнями. Врезать мне за очередную ложь или пожалеть, ведь я всё-таки чуть не погиб. Сложный выбор, не так ли?

— Что? Да не хочу я тебя бить, Локи. И никогда больше не захочу, клянусь. Ну, может, и захочу, но ни за что этого не сделаю, ясно? Но насчёт Тессеракта ты прав. Вообще-то, мне очень даже интересно тебя послушать.

И это правда. Тор как-то успел позабыть уже о злополучном Камне, но ведь это действительно важная деталь. Это же многое меняет. Целый месяц, целый долбанный месяц трикстер хранил украденный Тессеракт прямо у него под носом... Он мог в любую секунду исчезнуть, но так и не сделал этого, даже когда объявился Танос. Почему? Вообще-то, ответ очевиден, но было бы интересно послушать версию самого Локи.

— Тор, прости, — слова эти явно дались магу нелегко, но он их всё же выговорил. — Я признаю, что я скотина и вообще полный идиот. Я забрал Тессеракт перед тем как бросил в огонь ту дурацкую корону. Я просто... Я испугался и... Я хотел оставить возможность... Если бы...

— Ты боялся, что у нас с тобой ничего не выйдет, и оставил себе лазейку к отступлению, — помог Одинсон. — Не извиняйся, думаю, это вполне нормально.

— Но из-за этого Танос нас выследил, — очень тихо проговорил Лафейсон. — Он искал Камни Бесконечности. Если бы я не взял Тессеракт, он бы не нашёл нас. Властитель был бы цел... Я убил их, Тор...

Одинсон увидел слёзы в опущенных глазах младшего брата. Вот оно настоящее доверие. А может, просто безысходность. Маг признаёт за собой эту страшную вину, ожидая расплаты. И как бы Тору не хотелось утешить и поддержать Лафейсона, тут он не смог. Все асгардцы, Брунгильда, Хеймдалль...

— Что случилось, то случилось, — всё же поговорил он хрипло.

— Ты так не считаешь. Ты думаешь, что лучше бы я остался в Асгарде, — пересиливая всё-таки желание разреветься, заключил маг. — И мне тоже так кажется.

— О чём ты? Асгард ведь...

— Да, я знаю. Это ведь я и устроил, помнишь? Я был тем, кого ты избрал. Тем, кто, по-твоему, не должен был проявить жалости и сочувствия, тем, кому чужды искренние эмоции, тем, кто не должен был сомневаться в таком решении и, наконец, тем, кто должен был умереть.

— Подожди, что ты такое говоришь? Безжалостный, неискренний, тот, кто должен умереть... Но всё совсем не так! Наоборот, ты был тем, кому я был готов доверить это дело, ты был нашим спасителем, и, главное, я верил в то, что ты-то как раз выбраться сумеешь.

Маг поднял на брата удивлённые глаза.

— Серьёзно? Так ты действительно рассчитывал на то, что я успею добраться до Властителя?

— Конечно. А ты что всё это время думал, что я хотел отправить тебя на смерть? — ужаснулся громовержец.

— Ну, вообще-то, если бы я не воспользовался Тессерактом, мне ни за что было бы не успеть на Властитель.

— Но ты же телепортироваться умеешь!

— Но не такие же расстояния! К тому же я был, мягко говоря, не в форме. Мне, знаешь ли, пришлось собственными руками конец света устраивать.

— Так, значит, я правда отправил тебя на верную смерть... Но почему ты ничего не сказал? Ты ведь даже не попытался возразить.

— Это был приказ, — пожал плечами маг. — В тот момент я как-то... Я не мог ослушаться, понимаешь? Да и к тому же, моя жизнь против половины населения Асгарда? Не думаю, что это сложный выбор.

— Да я бы сам лучше пошёл! — Тор вскочил на ноги. — Пожалуйста, Локи, прекрати так делать. Если вдруг я, идиот, отправлю тебя на смерть, возрази мне. Хватит уже геройствовать и трястись за свою репутацию. Если ты понимаешь, что не справишься, просто скажи мне это. И клянусь, я не заставлю тебя. Я бы ни за что тебя не отправил в сокровищницу, если бы знал, что ты можешь не вернуться. А то, что твоя жизнь ничего не значит, это вообще полный бред, ясно?! Ты меня понял?

Последние слова Тор произнёс грозно нависая над младшим братом. Тот на мгновение испуганно сжался на своём стуле, а потом вдруг порывисто обнял бога грома, прижимаясь щекой к его животу. Блондин сначала опешил, но затем мягко положил свою большую ладонь на затылок Локи.

— Я же говорил, что буду странно себя вести ещё какое-то время, — смущённо проговорил маг, сдерживая то ли смех, то ли слёзы.

— У тебя есть сколько угодно времени, — заверил Тор.

Всё время этого мира...

— Так, значит, ты не сердишься? — тихо уточнил Локи.

— Нет, нет, конечно. Я дурак. Я и не подумал, что, если бы не Тессеракт, ты бы остался в огне... Да и к тому же ты ведь мог исчезнуть в любой момент, но не сделал этого. Ты заслужил звание героя, Локи.

— Нет уж, спасибо, — вдруг пробормотал трикстер.

— Почему? — опешил громовержец. — Мне казалось, ты всегда хотел, чтобы тебя признали.

— Возможно. Но героем я становиться не собираюсь. Они все умирают. Это закон жанра.

— Вот как. Значит, ты всё-таки не хочешь умирать?

— Когда как. Прямо сейчас — нет. И ты тоже лишний раз не геройствуй, ладно?

Обыкновенно после случайно оброненных ласковых слов, чего-нибудь откровенного или хоть немножечко личного маг смотрел на Тора с вызовом. Ни перед кем кроме брата трикстер не открывался, но стоило ему проявить недостаточную сдержанность в общении с громовержцем, Локи злился на себя и готовился к отступлению, а порой и нападению. Такова была реальность их последнего, проведённого вместе месяца.

Нельзя сказать, чтобы она особо не устраивала громовержца. Одинсону было как-то не до того, чтобы вдумываться и анализировать каждую эмоцию младшего брата. Он был занят более насущными проблемами. Не так-то легко нести бремя правления огромной, рассекающей бесконечную пустоту космоса махиной. Конечно, Локи помогал ему. Но всё чаще они проводили свободное время порознь.

И не потому что им было скучно или некомфортно друг с другом. Они просто не могли друг друга понять. Как выяснилось, именно Тор не мог понять. И осознание этого мучило и раздражало мага. А громовержец продолжал порой вспоминать армию читаури и нападение на Нью-Йорк. И не понимал.

А вот теперь он наконец знает. И всё становится на свои места. Одинсон вновь понимает младшего брата. Остаётся лишь показать это Локи. И так же, как Тор вновь начал понимать, Лафейсон должен начать доверять. И что самое удивительное и прекрасное, сейчас в глазах мага нет того самого привычного вызова. Локи просит его не геройствовать; Локи хочет сказать, что ему нужен его брат, правда нужен; Локи смотрит на Тора снизу вверх своими большими зелёными глазами чисто и открыто и совершенно забывает ощетиниться.

— Эй, а если я перестану геройствовать, как же мне тогда красоваться перед девушками? — всё же не удержался от усмешки бог грома.

— Дурак.

С наигранной обидой Локи отпихнул от себя брата. Тор послушно сделал шаг назад, а затем вдруг опустился на колени, оказываясь ниже сидящего на стуле трикстера. С широченной улыбкой Одинсон смотрел на удивлённого мага и не мог, да и не хотел отвернуться. Его Локи с недоумением смотрел на него, теперь уже сверху вниз.

— Локи, — счастливо протянул громовержец.

— Тор... С тобой всё в порядке?

— Я не знаю, — честно признался Одинсон. — А ты за меня волнуешься, да, брат? — с явным удовольствием заметил он.

— Я лишь беспокоюсь за себя. Полагаю, в случае твоего психического расстройства, отгребать опять мне придётся.

— Не бойся. Даже если я сойду с ума, тебя я не трону. Обещаю. И всё-таки ты обо мне печёшься, признай это.

— Скажи, тебе просто нравится надо мной издеваться?

— Может быть, чуть-чуть. Но вообще, мне нравится, когда ты такой открытый. Я же знаю, что ты добрый. Ты просто не хочешь это показывать. Не желаешь выходить из образа... в который я сам тебя загнал. Но он больше тебе не нужен, Локи. Правда. Ты можешь быть снова самим собой. Пожалуйста, пусть всё будет как раньше, а?

Лафейсон настороженно смотрел в голубой глаз и не понимал. Что-то новое появилось во взгляде громовержца. И это были не просто жалость, беспокойство, чувство вины или инстинктивная потребность в некоторой близости, которые Тору уже пришлось испытать по отношению к брату на Властителе. Это было какое-то иное чувство. Более глубокое. Сопереживание, понимание и отчаянная любовь. Не секундная, обусловленная желанием отвлечься от горя и потерь, а настоящая, такая же, как пятьдесят лет назад, и может быть, даже ещё более сильная.

Но с чего бы вдруг? Может, Локи лишь мерещится то, что он хотел бы видеть? Да нет же, вот Тор сидит перед ним и смотрит так, что аж сердце отчего-то начинает биться быстрее. И так хочется поддаться этому наваждению, поверить в эту любовь, раствориться в ней... Но ведь для громовержца маг всё ещё должен быть лжецом, предателем и убийцей. На него попросту нельзя так смотреть. Почему же Одинсон так смотрит? Что это значит? Что делать, как реагировать, и почему Лафейсона вообще это волнует?

Пора стать реалистом. Он уже не сможет заслужить доверие окружающих, не сможет доверять сам. К чему же бросаться и падать ниц перед чьими-то, должно быть, ошибочно интерпретированными чувствами? Когда он уже наконец отпустит прошлое и просто пойдёт дальше, сам по себе, без оглядки на окружающих и, главное, Тора? Неужели эта зависимость от одобрения и чужой любви действительно неискоренима? Сколько можно безвольно таять при любом проявлении тепла? Возьми. Себя. В руки. Лафейсон.

— Как раньше, — задумчиво повторил слова брата Локи. — А как это, "как раньше"? Ты имеешь ввиду те далёкие-предалёкие времена, когда я мог сказать всё, что вздумается, не опасаясь кляпа, и когда ты без раздумий принимал из моих рук бокал, не боясь отравиться?

Маг ожидал какой-нибудь раздражённой реплики в стиле "извини, конечно, но ты ведь сам во всём виноват, брат". Но Тор, кажется, и не подумал об этом. Напротив, он вздохнул с искренним сожалением.

— Локи, пожалуйста, прости. Кляп этот... Это было низко. Я был зол тогда и... погорячился, прости. Конечно, ты можешь говорить, всё, что хочешь, я больше никогда... А вот бокал я бы и сейчас от тебя принял.

— Только потому, что ты идиот.

— Нет, совсем нет. Потому, что я тебя знаю. Зачем мне боятся того, кто меня любит?

Маг нервно облизнул губы и попытался отвести взгляд. Но тот непреодолимо возвращался и сталкивался с настойчивым, упорным взглядом сидящего перед его стулом громовержца. Локи стало не по себе. Нет, он не боялся брата. Ему просто не нравилось играть роль отстающего в их тандеме. А сейчас он явно что-то упускал. Что-то существенное.

— Тор... Что изменилось? — наконец, прямо спросил бог коварства.

— О чём ты?

— Что-то произошло, верно? Помимо моей очередной неудавшейся смерти. Что-то случилось, пока я не очнулся. Скажи, что именно?

Одинсон замялся. Конечно, Локи не мог не обратить внимание на то, как поменялось отношение старшего брата к нему. В свою очередь Тор не мог не измениться. Но стоит ли объяснять это магу? Как рассказать то, что он теперь всё знает? И как Лафейсон воспримет эту новость? Не станет ли трикстеру ещё хуже от осознания того, что всю его боль выставили напоказ?

А вдруг Локи не поймёт? Может быть, магу нужен, жизненно необходим тот образ надменного и беспринципного лжеца, который он так старательно пытается поддерживать? Или же наоборот, этот возникший не по его воле образ слился с богом хитрости воедино в необременённых истиной сознаниях окружающих; и как бы Лафейсон не желал от него избавиться, с каждым новым днём отчуждения и безысходного мрака это становится всё труднее и труднее?

Так как узнать правду? Как понять, что будет лучше для его младшего брата? Горькая правда или кислая ложь... Всё одно, всё покругу, всё неправильно. Как же вести себя, чтобы не причинить боль? Как помочь? И как отбросить безумный страх совершить новую ошибку, глядя в эти вопрошающие зелёные глаза и содрогаясь от воспоминаний о воплях, что вырывались сквозь эти тонкие губы во время очередной пытки?

— Что случилось? — проговорил Одинсон. — Да так... Почему ты, собственно, вообще решил, будто что-то произошло?

— Вообще-то, на это есть несколько причин. Но основная — твой взгляд. Ты смотришь на меня так, словно... словно я какой-то... И вообще, встань! — не выдержал маг. — Почему ты сидишь?!

— Разве это запрещено?

— Да! Тебе нельзя сидеть передо мной на коленях и смотреть... так. Это выглядит компрометирующе. И ты меня пугаешь.

— Извини.

Тор покорно поднялся на ноги. Только стало ещё хуже. Он слишком уж возвышался над магом. Большой и высокий. И всё с таким же серьёзным, обеспокоенным, проникновенным взглядом. Взгляд этот упирался Локи в макушку, и чтобы поймать его Лафейсону пришлось задрать голову. Он тут же ощутил себя ребёнком, с надеждой и доверием заглядывающим в глаза старшего, и это показалось ему совсем уж глупым.

— Нет. Лучше сядь, — требовательно сказал он.

— Ты уж определись, высочество, — улыбнулся Тор и снова опустился на пол.

Да. Лучше уж смотреть сверху вниз. В любой ситуации нужно иметь хотя бы одно, хоть какое-нибудь преимущество.

— А теперь рассказывай, — повелел маг.

Он вообще привык общаться приказами. И не потому или, во всяком случае, не только потому, что ставил себя выше всех остальных, как некоторые думали; но из-за того, что подсознательно примерял на себя так и не доставшуюся ему роль царя, и только в ней чувствовал себя в относительной безопасности.

Ведь один в поле не воин. Даже если он владеет магией, даром убеждения и боевыми кинжалами. А царь — это другое дело. У него есть свита и стража, все уважают его, слушают и подчиняются. Никто не посмеет спорить с ним, ослушаться его и причинить ему боль. Ни физическую, ни моральную. Так почему бы не представить себя царём? Тем более, что какой-никакой опыт правления у него уже имеется.

— Локи, я... Что именно ты хочешь услышать?

— Хватит юлить! Просто расскажи мне всё, что случилось после того, как я сказал Таносу, что ему никогда не быть богом, и до того, как я сегодня проснулся. Я ничегошеньки не знаю, а что-то важное явно произошло. И я не могу понять, отчего ты пытаешься это скрыть. Может, мне вообще стоит начать тебя бояться?

— Нет же, ты в безопасности, — торопливо заверил Одинсон. — И я не пытаюсь ничего скрывать. Я просто не уверен, стоит ли...

— Ах, ты не уверен?! Пожалуйста, как знаешь! Я сам разберусь! Как и всегда!

Пальцы правой руки мага больно врезались в темя громовержца. Но тот не успел даже поморщиться. Его голова откинулась назад, рот раскрылся, а глаза закатились. И Локи оказался в разуме брата.

Это магия. Почти как чтение мыслей, но немного сложнее. Требуется немалая опытность и концентрация, чтобы так просто ворваться в чужое сознание и выловить туманные обрывки воспоминаний. Лафейсон не слишком хорошо знаком с этим разделом магических искусств. Но его знаний оказалось достаточно, чтобы высвободить на свет тщательно скрываемое прошлое валькирии. А значит, должно получится и с братом.

Локи не слышал в своей голове посторонние мысли и эмоции, не испытывал чужих ощущений. Он только видел обрывочно сменяющиеся картинки. Впрочем, этого оказалось вполне достаточно.

Его душат, тело падает на пол. Тор из последних сил подползает к нему и рыдает. Взрыв... Громовержец очнулся на чьём-то корабле. Вокруг не враждебные, но настороженные лица. А на его руках мёртвое тело... Бессмысленный и бессвязный монолог перед трупом. Случайное прикосновение и, очевидно, догадка. Ночь... Мешающие спать жалобные стоны. Попытка помочь. И чужие воспоминания.

Смотреть собственные воспоминания в чужой голове вдвойне странно и непривычно. Хорошо, что он не видит всё. Лишь несколько обрывков. Но этого хватает для того, чтобы тело пробила дрожь.

Одинсон вырывается из его воспоминаний. Пытается вернуть в реальность. Наконец, он очнулся. Проклятия, угрозы, какая грязь льётся из его рта. Но Тор держит, не отпускает. Громовержец видел слишком многое. Достаточно, чтобы понять и пропустить мимо ушей пустые слова... Тор просыпается от осторожного прикосновения к своим волосам. Стоп-стоп-стоп! Это уже не нужно!

Локи стремительно вылетает из чужой головы. В довершение ко всему он с ужасом понимает, что сполз со стула следом за обмякшим богом грома и разлёгся на его груди. Маг резко садится и отползает назад. Тор тоже приходит в себя и медленно принимает сидячее положение. Он смотрит на младшего брата с укором. Но в этом укоре чувствуется гораздо больше немого вопроса, сочувствия и искреннего беспокойства, чем гнева.

— Ну и зачем? — всё-таки спрашивает блондин, очевидно, не придумав более подходящего вопроса.

— Я... Я просто хотел... Ты не отвечал мне... Тор, я вчера столько всего сказал, прости. Я ничего не помню, правда. И на самом деле, я так не думаю, — торопливо заговорил маг.

Он чувствовал необходимость успокоиться и сосредоточиться на чём-то одном. И самым простым и однозначным казалась просьба о прощении за все гадости, которые его измученное, полуживое "я" вывалило на старшего брата.

— Не стоит, Локи, я всё понимаю. Ты тогда даже в себя ещё не пришёл. И все те... видения... Тебе просто нужно было как-то разрядиться. Тем более, что как минимум половину тех упрёков, я правда заслужил... Ты дрожишь?

— Да? И что же я... Что же мне...

Локи обхватил колени руками и закачался. Его действительно трясло. Вот. Именно этого Тор и опасался. Когда же это всё закончится? Нет, он не устанет успокаивать брата и бороться за него. Он сделает всё что потребуется и потратит сколько угодно времени, чтобы помочь. Он правда готов. Но сам Локи... Сколько ещё его младшему брату предстоит мучиться?

— Локи, слышишь меня? Слушай мой голос. Успокойся. Всё ведь хорошо, правда? Ну, чего ты весь трясёшься, как лист на ветру? И костюм у тебя такой же зелёный, как тот же лист. Был когда-то. Теперь-то голубой. Как вода. Или как небо. Что тебе больше нравится: небо или океан? Мне вот ты нравишься и в голубом костюме, и в зелёном плаще. А в чёрном ты чересчур уж серьёзный. Это тебе не идёт. Ты ведь бог озорства. Куда тебе в чёрное наряжаться? Курам на смех. Не знаю, что это значит, ни разу не видел, чтобы курицы смеялись.

Тор крепко держал брата за плечи, будто пытаясь таким образом не позволить ему выпасть из реальности и нёс какую-то чушь. И эта его новая тактика на удивление сработала. А может, Локи просто стал сильнее и уравношеннее после того, как заново пережил всё, что так его изводило. Во всяком случае, маг внимательно смотрел на громовержца и жадно ловил каждое его слово. А после фразы про смеющихся куриц, и вовсе улыбнулся.

— Это фразеологизм, дурак, — тихо произнёс он.

— Не будешь больше надевать чёрное?

— Только на твой день рождения.

— Я ещё не сказал, приглашу ли тебя.

— Будто бы мне нужно твоё приглашение.

— И правильно. Приходи без приглашения. А лучше не уходи. Никогда больше не уходи, Локи.

— Я и не уходил. Я упал.

— Да, точно... Ну ты, если вдруг будешь опять падать, позови меня.

— А что, хочешь посмотреть?

— Да. Если честно, я не равнодушен к падающим мужчинам.

— Всегда подозревал.

— И поэтому постоянно падал с коня?

— Скорее уж потому, что у меня хотя бы был настоящий конь, а не рыжая ручная кобылица, как у некоторых громовержцев.

— Тебе что нужно объяснить, чем мальчики от девочек отличаются?

— Я и так знаю. Мальчики на конях скачут, а златоволосые бородатые девчонки на ручных клячах.

— Ладно, Локи, прекращай, ты убиваешь весь мой настрой. А я ведь ещё обнять тебя собирался.

— А что, будучи бородатой девчонкой, ты меня обнять не можешь?

— Я не могу тебя обнять, будучи обиженным.

— Ой, значит, мой коварный план по избежанию телячьих нежностей сработал.

— А знаешь, брат, я ошибся. Я всё-таки могу тебя обнять.

И Тор притянул Локи, вопреки своим словам отнюдь не сопротивляющегося, ближе к себе и обнял его. А потом ещё и чмокнул в макушку. Тут уж маг хотел было возмутиться, но вместо того уткнулся носом брату в шею и, чтобы всё-таки выразить своё неудовольствие, сердито засопел. Громовержец только улыбнулся и погладил его по голове.

— Сколько раз за последние сутки мы с тобой обнялись? — поинтересовался Локи.

Он освободился от рук Тора и развернулся к нему спиной, но только для того, чтобы откинуться назад и устроить голову на груди брата. Одинсон опёрся левой рукой на пол, а правой обнял брюнета за талию, во первых, чтобы не упасть назад, а во-вторых, чтобы только не отпускать его. Подбородок Тор устроил на плече мага.

— А тебя это до сих пор волнует? — улыбнулся бог грома.

— Да нет. — Локи задумчиво устроил свою руку поверх обнимающей его руки громовержца. — Просто подумал, что мы с тобой уже совсем никуда не годимся. Ревём поочереди и плачемся друг другу в жилетку, как две размазни. А ещё верховные боги асгарда... Только представь, как отреагировал бы на наше нытьё Один.

— Это да. Лет пятьсот назад нас бы, наверное, поставили на угли, заставили наматывать круги по тренировочному корту или отправили в поход, чтобы мы сразили какое-нибудь забрёдшее слишком далеко чудище.

— Ага, чтобы не расслаблялись. Но я бы заставил бегать наши иллюзии и договорился бы с монстром о его проживании на территории Асгарда на взаимовыгодных условиях.

— Это точно. А остывший уголь выкрасил бы в красный цвет, — хмыкнул громовержец, вспоминая их юношеские проделки и уловки. — Но знаешь, вот сейчас мне кажется, что отец не стал бы злится. Наоборот, я думаю, он и сам был бы не против нас обнять.

— Да, может, даже пустил бы скупую слезу. Старик совсем дряхлым стал в последнее время, — согласился маг. Но тут же почувствовал напряжение бога грома и сообразил, как жестоко и неуместно звучат эти слова теперь. — Извини, я больше по привычке. Но всё-таки согласись, Одину действительно пришлось состариться, прежде чем он наконец смягчил свой нрав.

— Тут ты прав, конечно. Помню, я в детстве очень боялся его рассердить.

— Надо же, бог грома боялся?

— А то. Да и сам-то ты не лучше. Кто всегда дрожал, когда отец нас отчитывал?

— Ты, разумеется. Ладно-ладно, не буду спорить, — сдался Лафейсон, когда Тор уничижительно дунул тёплым воздухом ему в затылок. — И всё-таки, какой бы ни был у Одина авторитет, мы продолжали его выбешивать.

— Как же без этого.

— Наверное, если бы не Фригга, от асгардских наследников остались бы одни рожки да ножки.

— Да, маме вечно приходилось нас выгораживать.

— И она неплохо справлялась. — Локи вздохнул. — А потом Один и сам как-то размяк.

— Да. С годами он стал добрее.

— Настолько, что ты даже осмелился назвать его старым дураком.

— Не напоминай, — понуро буркнул блондин. — Мне до сих пор стыдно. Да и ты ведь знаешь, я в то время вообще вёл себя как свинья.

— Ага, — беззаботно согласился трикстер. — Впрочем, к чему думать об этом? Своё наказание в виде изгнания в Мидгард ты стоически перенёс. И ведь даже действительно исправился. Такое не каждому под силу, между прочим.

— Может, и исправился, да недостаточно. Я ведь так и не понял, насколько паршивым братом я стал.

— Тор... Послушай, тебе вовсе не обязательно каждый наш разговор сводить к тому, каким ты был придурком и как тебе теперь жаль, я серьёзно.

— Извини. Я, наверное, делаю только хуже. Но я просто... Я ведь кругом виноват. И я просто хочу, чтобы ты простил меня, брат.

Лафейсон не ответил. Тор и не ждал этого. Он уже был удивлён и обрадован хотя бы потому, что маг попытался поддержать его, напомнив, что громовержец прошёл свои испытания и встал на путь исправления. Всё ещё кривой и неверный, как впоследствии выяснилось, но всё же...

— Знаешь, о чём я подумал? — после продолжительного молчания заговорил маг. — Мы с тобой — двое мальчишек, которые ужасно боялись Одина. И это несмотря на то, что с каждым годом Всеотец учился усмирять свой жестокий нрав вождя и становился чуточку добрее и мягче, хотя бы по отношению к нам — своей семье. А что насчёт нашей сестры?

— Ты про Хелу? — удивлённо переспросил бог грома.

— Да, именно. Она бы одна. Маленькая девочка, которая выросла и окрепла под началом Одина при всей его свирепости и том безграничном могуществе, которое мы с тобой даже не застали. К тому же в то время Один ещё не полюбил Фриггу, и, насколько я знаю, Хела в принципе росла без матери, так что защитить её от гнева Всеотца было совершено некому. Только представь, как ей было тяжело. И ведь у неё не было выбора, кроме как стать сильной и жестокой воительницей, захватчицей миров, гордостью Одина.

— Подожди, я не могу понять, ты что сейчас оправдываешь её?

— А почему нет? Хела лишь пыталась выжить в тех реалиях, куда её определила жестокая судьба. Она просто хотела оправдать ожидания своего отца. И как это часто бывает, ученик превзошёл учителя. Хела стала той, кем Всеотец хотел её видеть. Она была грозой девяти миров, держала в страхе сам Иддрагсиль. И что же она получила за свой успех? Именно в это время Один повстречал Фриггу и начал осознавать свою неправоту во многих аспектах и политической, и семейной жизни.

— Да, мама смогла кардинально изменить его мировоззрение.

— Может быть, на характер Одина повлияла ещё и настигнувшая его зрелость. Поздновато он, конечно, повзрослел, впрочем, не суть. Главное, Всеотец начал меняться. А вот взращённая в дни его всевластия Хела так быстро перестроиться не смогла. Отец и дочь начали оказываться по разные стороны. А затем у Одина появился славный белокурый сынок. С ним нужно было не прогадать, воспитать по-новому. Он должен был стать не просто размахивающим мечом завоевателем, но ещё и хорошим дипломатом, а также мудрым правителем. И Хела, с таким трудом добивающаяся отцовского одобрения, стала казаться просто ошибкой молодости. Она не будет наследницей. Теперь у Асгарда есть новый герой, будущий царь девяти миров Тор Одинсон.

— Да уж, если вдуматься, похоже я знатно ей жизнь попортил.

— Определённо. Впрочем, виноват здесь не ты, а Всеотец, который не смог умягчить собственноручно выкованное сердце богини смерти и не придумал ничего лучшего, кроме как сослать бунтующую дочь в Хельхейм и стереть её имя из истории. И пусть Один молодец, что смог преодолеть путь от Чингисхана до царя Соломона, если перевести на человеческие мерки; но с Хелой он поступил поистине несправедливо.

— Может и так, но это всё не имеет значения. Она уничтожила Асгард, и этому нет оправданий.

— Нет, Тор, не она. И ты прекрасно это знаешь, — с горечью выдал Локи. — Это сделали мы. А Хела всего лишь его захватила. Она просто желала свободы и того, что считала справедливым. Конечно, не стоит опускать тот момент, что вероятнее всего из-за неё была бы развязана одна из самых масштабных и кровопролитных войн между девятью мирами, которые наша сестричка наверняка попыталась бы подчинить. Но всё же как минимум на Асгард Хела действительно имела право.

— Знаешь, а вы с ней похожи не только внешне, — задумчиво пробормотал Тор, вновь собирая и прокручивая в голове всю полученную от брата информацию. — Так ты думаешь... А ведь правда. По-хорошему Хелу нужно бы пожалеть. А я... Локи, я убил её! — наконец, с ужасом выдал он. — Я убил нашу сестру! Да что со мной не так?!

— Подожди-подожди, — перебил маг, слегка разворачиваясь и с любопытством заглядывая громовержцу в лицо. — Ты серьёзно думаешь, что она мертва?

— Да, конечно. Суртур ведь... А что, разве нет?

— Тор, порой ты меня просто поражаешь. Да, мы лишили Хелу силы и вновь сослали её в Хельхейм. Причём так хорошо сослали, что сама она теперь вряд ли выберется. Но убить богиню смерти? Серьёзно? Как ты это себе представляешь?

— Ну, знаешь ли, во всяком случае, бога лжи мне уже несколько раз удалось обмануть. А меня самого вообще электричеством вырубили.

— Эй, на личности переходишь? Если уж на то пошло, в первую очередь я бог озорства, и только потом уже коварства. А ты вообще бог грома. Да и отключился ты не от удара молнии, а под действием шокера. Хела — это другое дело. К тому же она старше нас на добрую тысячу лет. Нет, её так просто не уничтожить.

— Так ты абсолютно уверен, что она жива?

— Если моих слов тебе недостаточно, обрати внимание на то, что нежить из Хельхейма по-прежнему сидит там и не высовывается в остальные миры. Хела продолжает охранять врата, что было бы проблематично, если бы она умерла.

— Значит, жива. А я уж было решил... Локи, спасибо! Ты самый чудесный брат!

И Одинсон обнял мага второй рукой тоже и так стиснул беднягу, что у того воздуха в лёгких не осталось, чтобы возмутиться. Однако вскоре сцену семейного насилия, как про себя Локи окрестил чересчур крепкие объятия громовержца, прервал неожиданно возникший в дверном проёме енот.

— Слушайте, голубки, — недовольно начал Ракета, и старший Одинсон наконец прекратил сжимать младшего в удушающем порыве братской любви и благодарности. — Я тут вроде как глашатай от нашего капитана. Так вот Квилл попросил меня передать, что уже совсем скоро мы будем у Коллекционера. А ещё, и я это говорю, конечно же, вовсе не потому, что сам наш бесстрашный капитан, струсил, так вот, ещё Квилл требует, чтобы вы взялись за ум и прекратили весь этот разврат. Иначе он высадит вас на первой же попавшейся звезде... Хм, ага, как же, посмотрел бы я на его попытки вас выгнать, — вдруг усмехнулся енот.

— Постой-ка, о чём речь? — медленно переспросил маг, поднимаясь на ноги и с демонстративно презрительным выражением отряхиваясь от пыли.

— А вы будто не догадываетесь. Нет уж, нечего тут невинность изображать. Раскрыли вас. Мне-то, знаете, абсолютно плевать, чем вы там по ночам занимаетесь. Но то, что устроили вы это в кровати Грута, меня категорически не устраивает. Да и не время сейчас для любовных похождений. У нас тут война на носу, как выяснилось. Так что я, что крайне редко бывает, согласен с Квиллом. Либо выкиньте из голов эту озабоченную дребедень, либо проваливайте с корабля.

— Я что-то не понял, — всё так же медленно, но с отчётливо нарастающей ноткой угрозы начал маг. — На что это ты намекаешь? Хочешь сказать, что все на этой посудине считают, будто мы с моим братом состоим в тесных и совсем не родственных отношениях?

— Чего ты там не понял, божок? — начал раздражаться Ракета. — Я говорю, что мы ничего против ваших отношений не имеем, но на Бенатаре держите себя в руках, пожалуйста. Ладно, Квилл, но не хватало ещё, чтобы Грут твои стоны услышал.

Тут Тору стало страшно. Слишком уж неестественно перекосилось лицо бога хитрости.

— Стоны? Отношения? Да что ты себе позволяешь, животное?! Я, значит, по-твоему, под собственного брата лёг?! Это ты хочешь сказать?! Отвечай! — заорал трикстер прямо в лицо ошарашенному еноту.

— Да чего ты разволновался-то так? Ну раскрылся ваш маленький секрет. Вы, кажется, и не скрывали особо, — пробормотал Ракета.

— Ты ещё и пререкаешься? Да ты хоть знаешь, кого ты сейчас оскорбил?! Я — сын Одина, принц Асгарда, король Ётунхейма, бог, в конце концов! И не смей даже думать о том, чтобы я мог кому-либо отдаться! Это унизительно, ясно тебе?!

Лафейсон напирал на бедного Ракету с такой праведной яростью, что тот непроизвольно попятился. Ничем хорошим закончится всё это явно не могло, поэтому громовержец предпочёл вмешаться до появления ещё кого-нибудь из членов экипажа.

— Локи, Локи, успокойся, — мягко заговорил он, тоже поднимаясь на ноги и подходя ближе к брату. — Не переживай так из-за всякой ерунды. Уверен, это просто глупое недоразумение. Уж не знаю, откуда Ракета взял всю эту чушь, но, поверь, тебя здесь достаточно уважают, ни у кого даже в мыслях не было тебя оскорбить.

— Уважают?! — Маг резко развернулся к Одинсону. — Интересно... Тогда почему этот зверь сейчас думает о том, что лучше бы они меня в космос выкинули, пока я не очнулся?

— Что? — Эти жестокие слова, старательно скрываемое отчаянье в зелёных глазах и представившаяся перспектива навсегда потерять Локи моментально уничтожили всё миролюбивое настроение бога грома. — Да как ты смеешь о таком думать?! — осторожно отпихивая брюнета в сторону, заорал он на несчастного енота, у которого шерсть встала дыбом. — Мой младший брат, может, и не подарочек, но убить его я не позволю! Ещё раз тебе в голову придёт нечто подобное, и я тебя...

— Прекратите! — раздался вдруг тонкий, но решительный голос. Тор, грозно нависающий над затравленный енотом, удивлённо замер. На пороге стояла взволнованная Мантис. — Не смейте его обижать! Я пошла за Ракетой, потому что боялась, что он может быть слишком груб и обидеть вас. А вместо этого вы сами набросились на него. Да, Ракета, может иногда быть слишком резким, но он — моя семья. И вы не имеете право делать ему больно и так кричать на него, ясно?

Слова явно давались девушке нелегко. Она не привыкла открыто выступать против кого-то, повышать голос, бросать кому-либо вызов. Но не заступиться за Ракету, которого она действительно считала членом своей не совсем традиционной, но уже такой привычной и родной семьи, Мантис просто не могла.

— Да я же ничего... Я его и пальцем не тронул, — слегка смутился блондин. — Но он должен хотя бы извиниться! Разве ты не слышала, Ракета считает, что...

— Довольно, — вдруг решительно прервал брата молчавший доселе Лафейсон. — Ракета прав.

— Что? — совершенно оторопел Одинсон. — Да ты ведь и сам только что...

— Я не говорю, что Ракета прав во всём, — уточнил Локи. — И разумеется, я считаю своим долгом оповестить всех членов экипажа, что не являюсь твоим сексуальным партнёром. Хоть я и впрямь сексуален, что сразу заметно, — подмигнул он, впрочем тут же посерьёзнев. — Но всё же необходимо признать, что зверёк верно изложил суть происходящего. Сколько мы с тобой, Тор, уже тут сидим, абсолютно ничего не предпринимая? Война уже началась, и каждая минута на счету, а мы ностальгируем по детсву, вспоминаем хорошее и плохое и пытаемся залечить раны друг друга. Это глупо, ведь раны уже зажили. Остались только шрамы, и их не скрыть, как бы мы не старались. Так что не время плакать о прошедшем, пора спасать настоящее. Время бросить вызов Таносу.

— Верно, — воодушевлённо подхватила Мантис, не без уважения глядя на серьёзного и отважного мужчину, почти юношу.

Тор тоже посмотрел на мага, и Локи показался ему ещё прекраснее в своём новом состоянии холодной, сдержанной решительности.

— Ты, конечно, как всегда, прав. Но ты уверен, что готов, брат? — всё-таки уточнил громовержец, не в силах забыть ни о недавнем подобии смерти, сковавшем тело и сознание Лафейсона, ни о том, что пришлось пережить магу в плену у Титана, ни о том, как Локи рыдал, умоляя убить его, ни о том, что о самом главном они переговорить так и не успели.

Локи, безусловно, понял всё это, и холодный взгляд его слегка смягчился. Он немного грустно, но искренне улыбнулся громовержцу, как бы давая разрешение на заботу о себе, и кивнул.

— Да, я уверен. А даже если и нет, когда меня это останавливало? — с какими-то решительным, обречённым весельем заметил он.