Сын Астории (джен)

Часть 1.

— СЛИЗЕРИН!

Шляпа пронзительно закричала, едва коснувшись его головы. Том снял ветхий головной убор, отдал профессору и пошёл к столу под жидкие аплодисменты. Он не улыбнулся, но внутри разлилось холодное удовлетворение. Юноша давно знал, что его место здесь, ведь он потомок основателя факультета. Никто из присутствующих не был достоин сидеть за этим столом так, как он.

Том занял место рядом с другими первокурсниками. Слизеринцы окинули его оценивающим цепким взглядом. Мать позаботилась о том, чтобы он выглядел достойно: дорогая мантия, сшитая на заказ, не оставляла сомнений, что этот юноша не из тех, кто считает каждый сикль. Он выпрямил спину, как учила Астория, и гордо вздёрнул подбородок. Он не должен был выглядеть испуганным или неуверенным.

Но под мантией, у самого сердца, юный волшебник почувствовал холодный, липкий страх, который преследовал его с самого детства. Страх, что его разоблачат. Что его место за этим столом — ошибка. Что он всё ещё тот мальчик из приюта, который прятал свои вещи под кроватью, потому что их воровали. Том сжал пальцы под столом. Нет. Теперь всё по-другому.

* * *

Комната Слизерина для первокурсников была рассчитана на четверых. Том стоял у своей кровати, самой дальней у окна, выходящего на мутные воды Чёрного озера. Сквозь толстое стекло пробивался тусклый зелёный свет. Где-то там, за стенами подземелья, бушевал шторм, но здесь было тихо и странно тепло. Камин у стены гнал сырость прочь, наполняя комнату мерцающим, почти уютным светом. Том перевёл взгляд на пламя. Он вспомнил приют. Там каминов не было. Только батареи, которые почти не грели.

Воспоминания уходили дальше. Общая спальня на восемь коек. Украденные ботинки, испорченная одежда, которую кто-то изрезал ножницами, пока он спал, постоянно исчезающие носки. Его маленькие ценности: оловянный солдатик и поломанная бабочка-заколка, которые он спрятал под половицей, но их всё равно нашли. Он помнил, как стоял тогда с пустыми руками и смотрел на разграбленный тайник.

Том сжал кулаки, потом разжал. Он моргнул, прогоняя слабость, и заставил себя дышать ровно.

«Ты не в приюте. Ты волшебник. Ты Гринграсс. Ты справишься.»

Он аккуратно разложил свои вещи. Книги — по алфавиту, корешком к корешку. Его раздражало, что книги были разной высоты, но иначе они бы шли не по порядку. Рубашки — строго по цвету. Мантии — на плечики, чтобы не мялись.

В приюте у него не было шкафа. Все вещи лежали в общем сундуке, который никогда не запирался. Здесь же шкаф можно было запереть, и это давало ему чувство безопасности, которого там у него никогда не было.

Но даже запертый шкаф не убирал страха. Он всё равно проверил замок дважды. На всякий случай.

Вошли остальные — оживлённая болтовня мальчишек доносилась из коридора. Они говорили между собой, но замолчали, увидев его.

— О, привет, — сказал один из них, рыжий, с крупными ушами и веснушками. — Ты, наверное, Гринграсс? Я Реджи. Реджинальд Холлис.

— Эдмунд Кроуфорд, — представился высокий парень с круглым лицом и добродушной улыбкой. — Можно просто Эд.

Третий был худым, бледным, с острым носом. Он стоял у своей кровати и молчал, не глядя на Тома, и рассеянно гладил большую зелёную жабу.

— А это Альберт Розье, — пояснил Эдмунд, кивнув в сторону молчуна. — Мы с ним уже ехали в одном купе.

— За час не проронил ни слова, — подхватил Реджинальд, усмехнувшись.

— Не люблю болтать по пустякам, — отозвался Розье, не оборачиваясь.

Том молча смотрел на них без интереса. Реджинальд немного помялся, не зная, что делать с этой тишиной.

— Ну... мы не будем мешать, — сказал он наконец и отошёл к своей кровати.

Эдмунд пожал плечами и начал разбирать вещи. Альберт сел на кровать и уложил жабу в корзинку рядом. Том отвернулся к окну. Они не лезли к нему, и это его полностью устраивало.

Когда все наконец легли, Том долго лежал с открытыми глазами, глядя в тёмный потолок. Бледные отсветы воды плясали паутинными узорами.

Он слышал чужое дыхание, ровное и спокойное. Соседи безмятежно спали. Они не боялись. Они не знали, что такое открыть глаза и понять, что кто-то украл твои вещи, пока ты спал. Том думал, что уже забыл это чувство.

В темноте он не видел своего шкафа, но знал, что вещи там, взаперти. Должны быть, ведь он его проверил. Чужие руки до них не доберутся. Но мальчик всё равно не мог уснуть. Мысль, что стоит ему закрыть глаза, и соседи проберутся к его шкафу, не давала покоя.

«Может, стоит ещё раз встать и убедиться, что замок надёжно закрыт?»

Против воли мысли потянулись к «Розе», где было безопасно и где его комната принадлежала только ему.

Он перевернулся на бок, прислушиваясь к каждому шороху. Сон не шёл. Он знал, что будет лежать так, пока тело само не отключится от усталости. Прямо как в приюте.

* * *

На второй день, когда Том вернулся в спальню после ужина, его соседи уже были там. Они сидели на своих кроватях, оживлённо обсуждая что-то, и замолчали, когда он вошёл.

Том не обратил на них внимания. Он подошёл к своему шкафу, проверил, заперт ли он, и достал учебник по зельям.

— Эй, Гринграсс, — окликнул его Эдмунд. — Ты слышал? В этом году Уимбурнские Осы почти наверняка возьмут национальное первенство! У них теперь новый ловец, говорят, очень сильный игрок!

Том поднял глаза и посмотрел на говорившего. Внутри мелькнула холодная усмешка. «И ты тоже? — подумал он. — Говоришь о глупостях, как магглы?»

— Я не интересуюсь квиддичем, — сказал он ровно, подавляя разочарование. — Это бессмысленная игра.

Наступила тишина. Реджинальд замялся.

— Ну... не такая уж и бессмысленная. Это же спорт. Все болеют. Метлы, скорость, снитч... Ты хоть знаешь, что такое снитч?

— Маленький золотой шарик с крыльями, который приносит сто пятьдесят очков. Его нужно поймать, чтобы закончить игру, — бесстрастно отчеканил Том. — Всё это пустая трата времени, когда можно заниматься магией. Думаю, любой дурак может летать на метле. Истинная сила не в скорости, а в знании.

Соседи переглянулись. Реджинальд попытался снова:

— Но это же весело! Ты сам-то когда-нибудь летал?

Том на мгновение замер. Перед глазами пронеслось воспоминание.

«Роза». Яблони. Астория с длинным свертком в руке и сияющими глазами:

«Том, я купила для тебя метлу! Комета-140! Одна из самых быстрых, мне сказали. Тебе понравится, я уверена!»

Она протянула её — длинную, гладкую, с пышным чёрным веником. Она так радовалась, так ждала его реакцию. А Том просто смотрел на неё и думал: «Зачем мне это? Я не хочу летать как обезьяна на палке.»

Он не сказал тогда этого вслух. Взял метлу, спокойно поблагодарил и убрал в угол на веки вечные. Астория смотрела на него с лёгкой грустью, но не настаивала.

Однажды она предприняла ещё одну попытку заинтересовать сына полётами, вытащив его на матч. Высоких ожиданий не было: местная команда не представляла ничего особенного. Но Астория настаивала: «Том, это же весело! Может, тебе понравится», — сказала она тогда с воодушевлением. Он уступил лишь потому, что она просила. Сев на трибуну, мальчик рассеянно окинул взглядом игроков, гоняющихся за мячом, и нехотя прислушался к её восторженным комментариям. Но уже через десять минут в его руках оказалась книга, с которой и просидел до финального свистка, ни разу не подняв головы.

Том моргнул. Вернулся в реальность.

— Летал, — ответил он коротко. — И ничего особенного не нашёл.

Эдмунд растерянно моргнул.

— Как так? Это же... мётлы, — повторил он, словно это могло что-то изменить.

— Кусок дерева, — повторил Том и закрыл книгу. — Мне не нужны уроки полётов. Мне нужны уроки заклинаний, трансфигурации и зельеварения. Это то, что даёт силу. Метла — нет.

Он замолчал, давая понять, что разговор окончен. Реджинальд пожал плечами и отвернулся.

— Как можно не любить квиддич? — прошептал он притихшим соседям.

Том слышал это, но не обратил внимания. Он снова открыл учебник и начал читать.

Но внутри, там, где никто не мог видеть, он чувствовал холодное разочарование.

Том так ждал Хогвартс. Он надеялся, что здесь, среди волшебников, найдёт таких же, как он. Тех, кто понимает, что такое магия, амбиции, власть. Тех, кто не тратит время на игрушки.

А они говорили о метлах, как магглы о футболе. Те же пустые лица, те же пустые разговоры. Его соседи теперь казались ему недалёкими, скучными и примитивными людьми с их низменными удовольствиями.

Когда все легли, Том долго лежал с открытыми глазами, слушая чужое ровное дыхание. На этот раз не только тревога за сохранность личных вещей отпугивала сон, но и ворох размышлений.

«Они не понимают, что я здесь не для игр. Я здесь, чтобы стать лучшим. А лучшие не тратят время на глупости вроде полётов.»

Он закрыл глаза. Завтра новый день. Новый урок. Новый шаг к власти.

* * *

Очень скоро соседи по комнате начали замечать странную привычку Тома. Каждый вечер, ровно в девять, он брал полотенце, пижаму и исчезал в ванной комнате. И возвращался через полтора часа.

Первый раз они не придали этому значения. На второй — переглянулись. На третий — Эдмунд не выдержал.

— Он что, там спит? — спросил он шёпотом у Реджинальда, который сидел на кровати и пытался разобраться в домашнем задании по зельям.

— Не знаю. Может, книжки читает.

— Читает в ванне? Час?

— Он вообще странный, — пожал плечами Реджинальд.

— Может, он просто боится темноты? — тихо сказал Розье, не поднимая головы от книги.

— Тогда он бы сидел в гостиной, а не в ванне, — резонно заметил Эдмунд.

Покачали головами и решили, что Том просто сумасшедший. Но на четвёртый день Эдмунд решил действовать. Он подошёл к Тому после ужина.

— Слушай, Гринграсс, мы это... ну, ванна. Мы все хотим помыться, а ты там торчишь вечность. Ты не мог бы быстрее?

Том поднял на него тёмные, мрачные глаза. Эдмунд почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок.

— Я моюсь, — сказал Том ровно. — Тщательно.

— Но… полтора часа? Да что же ты там намываешь столько времени…

— Не твоё дело, — отрезал Том. — Если тебе не нравится, можешь мыться утром. Или вечером. Или никогда. Мне всё равно.

Он отвернулся. Эдмунд хотел возразить, но Розье схватил его за рукав и покачал головой. Реджи, наблюдавший за этим, попытался разрядить атмосферу:

— Ты там маски для лица делаешь? Моя сестра тоже столетиями в ванне сидит.

Том не удостоил его даже взглядом.

Позже, лёжа в кровати, Реджинальд шепнул Эдмунду:

— Может, он наполовину русал или амфибия?

— Это бы объяснило его молчаливость, — фыркнул Эдмунд. — Он же с нами двумя словами за весь день не перекинулся.

Том закрыл глаза, слушая их тихий разговор. Он знал, что они говорят о нём. Ему было всё равно. Ванна — это его место. Единственное место, где он мог побыть один, где его никто не трогал и не смотрел.

Он повернулся на бок и провалился в сон.

* * *

Кабинет трансфигурации оказался светлым и хаотичным. Повсюду стояли приборы, издающие тихие звуки. Ряды парт, высокие окна, со стен смотрели грозные портреты старых мастеров. В воздухе пахло старым деревом, мелом и чем-то древним, могущественным.

Профессор Дамблдор стоял у своего стола. Высокий, в длинной оранжевой мантии, с каштановыми с проседью волосами, мягко блестевшими в свете утреннего солнца. Он не улыбался, но его глаза за очками казались светлыми и спокойными.

— Добро пожаловать на трансфигурацию, — сказал он тихо, но голос разносился по всей комнате, заставляя детей замереть. — Это одна из самых сложных и опасных магических дисциплин. Те, кто не готов к серьёзной работе, могут покинуть кабинет сейчас.

Никто не двинулся.

— Отлично. Тогда начнём.

Он подошёл к доске, легко взмахнул палочкой, и на ней появились аккуратные схемы, понятия и пояснения.

— Сегодня мы попробуем превратить деревянную спичку в металлическую иглу, — пояснил он. — Это простое превращение, но оно требует точности, концентрации и понимания того, что вы делаете.

Том сидел за второй партой, выпрямив спину. Юный волшебник с нетерпением ждал этого урока. Он уже прочитал эту главу, и не один раз. В голове проносились формулы и принципы.

Дети вокруг суетились, пытались повторять движения. Палочки дрожали, превращая спички в кривые, нелепые предметы. Кто-то случайно превратил свою спичку в зубочистку, кто-то — в маленький карандаш.

Профессор ходил между рядами, поправлял, подбадривал, легко улыбался. Иногда останавливался и терпеливо объяснял снова.

Том не торопился. Он наблюдал за другими, за их ошибками, за их неуверенностью. И чувствовал, как внутри разливается холодное превосходство.

«Они даже не понимают, как это работает, — думал он. — Просто машут палочками и надеются, что что-то получится. Никакой логики, никакой точности. Они не заслуживают этой магии.»

Его рука крепко сжала палочку.

Он представил иглу: её форму, блеск, холод, остроту. Он знал, что нужно делать — точно, без лишних движений. Он произнёс заклинание чётко, как заученное слово.

Спичка в его руке дрогнула, поплыла, сжалась… И через секунду на ладони лежала идеальная серебряная игла.

Он посмотрел на неё с лёгкой усмешкой. Хорошо. Даже лучше, чем он ожидал. Он поднял взгляд, готовый встретить удивление однокурсников, их зависть, хотя бы внимание. Но никто не заметил. Все были заняты своими неуклюжими попытками.

Заметив это, Том ощутил холодное раздражение, но не позволил себе его показать.

Внезапно он почувствовал на себе взгляд. Том поднял голову — и его глаза встретились с голубыми глазами за очками-половинками профессора. Мальчик не отвёл взгляд. Он держал иглу на виду, как доказательство.

«Он не удивлён, — понял Том. — Я не первый талантливый ученик в его карьере.»

Дамблдор равнодушно посмотрел на иглу, потом на Тома. Его лицо ничего не выражало: ни удивления, ни восхищения, ни тревоги.

Он лишь кивнул и отвернулся.

Том сжал иглу в кулаке. Что это было? Небрежность? Или что-то другое? Он не знал. Но внутри разрасталась досада. Он так ждал этого урока, хотел показать себя, а ему даже не дали повода.

«Мне не нужно его одобрение, — мысленно дёрнул плечами Том. — Мне нужны его знания.»

Он убрал иглу и снова сосредоточился на уроке.

А Дамблдор, проходя вдоль парт, уже складывал первое впечатление о своём ученике с тёмными глазами.

Этот мальчик сидел так прямо, будто боялся расслабиться даже на секунду. Его руки лежали на парте неподвижно: ни одной лишней дрожи, ни одного случайного движения. Игла была идеальной, как будто он делал это сотни раз. И мальчик не улыбнулся, когда она получилась. Не посмотрел на соседей, чтобы разделить успех. Он смотрел на иглу и в его взгляде была лишь холодная констатация: «Я сделал это. Как и должно быть.»

Профессор окинул взглядом остальных детей. Они ошибались, но они учились. Они радовались, когда что-то получалось. Их попытки вызывали живой шум и переполох. А у этого мальчика игла была идеальной. И он смотрел на неё, как на доказательство того, что он лучше всех.

Дамблдор понял это, даже не используя легилименцию.

«Талантлив, — подумал он, — очень талантлив. Но что-то в нём вызывает беспокойство.»

* * *

Когда последний урок закончился, Том собрал вещи и вышел в коридор, игнорируя гомон однокурсников. Он спустился в гостиную Слизерина, надеясь найти тихое место, чтобы почитать.

Но тишины не было. Повсюду были дети, которые ничего не делали. Кто-то играл в плюй-камни, кто-то листал журнал, кто-то просто смотрел на огонь. Они тратили время впустую.

В приюте у него никогда не было такой роскоши. Каждая минута была подчинена строгому распорядку, который он унес с собой в «Розу». А здесь ученики позволяли себе просто... жить.

Он не понимал этого. Как можно так несерьезно относиться к своим делам?

Том молча прошёл в угол, сел и достал учебник и углубился в чтение, отгородившись от их смеха и беззаботности.

И тут перед ним выросла тень.

— Это ты — Гринграсс? — спросил высокий парень, на голову выше Тома, криво усмехаясь. — Но в их роду нет наследников твоего возраста. Или я что-то путаю?

Том поднял голову. Он узнал его — это был староста, который показывал первокурсникам вход в подземелье факультета. Мальчик сжал книгу в руках, но не позволил себе показать, что его задели.

Том поднял на парня ледяной взгляд.

— Моя мать носит фамилию Гринграсс. Этого достаточно.

Его голос звучал ровно, без вызова. Он не добавил, что ему всё равно на сам род. Гринграссы никогда не будут его семьёй. Они отвергли Асторию, поэтому не заслуживают его уважения. Но их фамилия была полезна. Она давала ему по умолчанию то, чего он не мог получить сам — уважение. И пока она работала на него, Том с удовольствием будет ею пользоваться как инструментом.

Затем юноша взял свои вещи, встал и вышел из гостиной.

Том шёл по коридору, а внутри кипела тихая злость. Они уже проверяют. Уже сомневаются. Как в приюте. Всегда кто-то проверял, имеешь ли ты право на то, что у тебя есть.

Он заставил себя дышать глубже. «Ты не в приюте. Ты Гринграсс. Ты докажешь это. Даже если для этого придётся снова играть чужую роль.»

* * *

В субботу, когда весь преподавательский состав отправился отмечать в Хогсмите первую прожитую учебную неделю, старшекурсники довольно грубо разбудили новичков среди ночи и чуть ли не силком выволокли их в общую гостиную. Сонные дети боялись и испуганно переглядывались. Том стоял с непроницаемой маской. Руки спокойно лежали вдоль тела, не выдавая ни дрожи, ни напряжения.

— Наши долгожданные первокурсники! Мы разбудили вас, чтобы осуществить ежегодную традицию, в которой вам будет дана возможность продемонстрировать, достойны ли вы носить зелёный галстук, — сказал один из старших ребят, пнув корзину в центре комнаты. — Каждый возьмёт по змее и отнесёт её в Запретный лес. Не попадётесь — пройдёте. Попадётесь — будете прислуживать своему факультету весь год. Палочки придётся оставить здесь. Магия не должна помогать вам проявить свою хитрость.

Он выдержал паузу, оглядывая бледные лица первокурсников.

— И ещё одно. Чтобы никто не привлёк внимания раньше времени, на всех вас до конца испытания будет наложена немота. Вы не сможете говорить, кричать или звать на помощь. Только двигаться. Если кто-то попытается нарушить это условие — он сразу же провалит испытание.

Старшекурсник достал из кармана старый, потёртый амулет на цепочке. Он взмахнул им, и Том почувствовал, как его горло сжалось, будто кто-то схватил невидимой рукой вокруг шеи. Он попытался сказать что-то — и не смог.

Рядом кто-то испуганно пискнул и замолчал на полуслове. Дети забеспокоились, зашептались, но звука не было. Только испуганные лица и открывающиеся рты.

— Ну-с, начнём! — лукаво добавил ведущий. — Можете не бояться: змейки не ядовиты. Почти все.

Том выслушал всё это с холодным презрением. Да как они смеют?! Он — наследник Слизерина. Ему не нужно ничего и никому доказывать. Любое испытание, требующее от него «показать себя», он воспринимал как личное оскорбление. Но умом понимал: если пойдёт напролом и откажется от традиций, то создаст себе врагов на годы вперёд. А он не мог позволить себе этого. Он умнее. Он играет вдолгую.

Постепенно бледные от ужаса дети, кто брезгливо, кто закусывая губу, кто с немым визгом, стали разбирать змей из корзины. Те шипели, переплетались, сопротивлялись, скользили. Том спокойно подошёл и наклонился. Змеи часто были разумнее детей, которых он встречал, поэтому мальчик искренне не понимал реакцию своих однокурсников.

Он аккуратно взял одну небольшую, похожую на чёрный шнурок, с золотистыми глазами. Она не сопротивлялась. Лишь свернулась у него на руке, как будто всегда там и была.

Группа первокурсников двинулась по тёмным коридорам замка. Свечи в канделябрах гасли сами собой, оставляя их в полумраке. Каменные стены дышали сыростью, где-то в глубине этажей скрипели половицы, и эхо превращало этот звук в приглушённый шёпот. Витражи на окнах мерцали лунным светом, отбрасывая на пол бледные, искажённые тени.

Дети жались друг к другу, сжимая в руках извивающихся змей, и боялись дышать. Каждый шорох заставлял их вздрагивать.

А потом на них напали. Из ниши выскочили две высокие фигуры в чёрных балахонах и звериных масках. Дети беззвучно завизжали. Какой-то ребёнок швырнул свою змею прямо в маску — та упала на пол и заметалась по камням.

Все бросились врассыпную. Кто-то побежал обратно в гостиную, кто-то — в боковой коридор.

Том не побежал. Он сделал два шага назад и нырнул в альков за рыцарскими доспехами, сливаясь с тенью. Там ему открылось, как «монстры» нарочито громко топают, как один из них чуть не споткнулся о собственную мантию. Он понял: это игра. Дешёвый спектакль, чтобы напугать их.

Когда фигуры скрылись за поворотом, Том вышел из укрытия. На полу, в лунном свете, трепыхалась брошенная змея. Такая маленькая, пятнистая, с перепуганными глазами, она отчаянно пыталась уползти.

Том наклонился и тихо поманил её. Перепуганное создание замерло, потом подползло и тихо обвилось вокруг его запястья. Он спрятал её в рукаве, и пошёл бесшумно дальше.

* * *

Альберт Розье угрюмо возвращался обратно. Шаги гулко разносились по коридору. Какой же глупостью было швырять свою змею в незнакомцев! Теперь он понимал: те «монстры» были старшекурсниками. А он так глупо попался! Ещё и змею потерял.

Мысль о том, что он станет общим слугой факультета, приводила в ужас. Позор! Он, Розье, будет пахать, как домовой эльф? Мальчик стиснул зубы и ускорил шаг. Надежда ещё оставалась.

Он свернул в тот самый зал, где на них напали. Лунный свет заливал помещение мистическим сиянием. И посреди этого таинственного полумрака вырисовывался тёмный силуэт. Сердце Розье забилось быстрее — но стоило присмотреться, и он с облегчением выдохнул: это был просто ребёнок. Может быть, этот случайный товарищ по несчастью поможет ему найти пропажу?

Он приблизился и узнал своего соседа по комнате — молчаливого и замкнутого Тома Гринграсса. Не самая желанная компания, но сейчас Розье был рад и ему. Он принялся жестикулировать, показывая, что у него была змея, она сбежала, и теперь он её ищет. Последним жестом он указал на глаза, затем на Тома: «Ты не видел её?»

Тот несколько мгновений смотрел на него с пугающей отстранённостью, словно Альберта вовсе не существовало. А затем его губы медленно растянулись в зловещей улыбке. От этого оскала по спине Розье пробежали мурашки.

Том всегда казался странным. Если с ним близко не общаться, то он выглядел вполне обычным: улыбался, вежливо отвечал, был незаметным. Но иногда он смотрел с таким холодным отчуждением, что хотелось сжаться и исчезнуть. А от этой улыбки хотелось исчезнуть ещё быстрее.

Розье сглотнул.

Том медленно поднял руку и отодвинул пальцами рукав. По его бледной коже скользнула знакомая змея. Глаза Розье расширились. Он запомнил эту рептилию за характерные узоры на шкуре. Это была его змея!

Мальчик кинулся к находке, но Гринграсс отдёрнул руку. Рептилия перебралась на его плечи и шею и обвилась вокруг, словно шарф. А Том стоял неподвижно, будто это было обычным делом.

У Розье по спине пробежал липкий холод. Нет, с этим мальчиком определённо что-то не так. Тёмноглазый сосед вызывал у него почти животный ужас. Альберт вдруг почувствовал себя загнанным кроликом перед удавом. Тяжёлая аура сковала его тело.

И словно отвечая на немой вопрос, Том протянул руку, пустую, для рукопожатия. «Он хочет взять с меня клятву», — осознал Розье. — «За змею я буду у него в должниках». Быть рабом всего Слизерина или лишь одного пугающего типа? По крайней мере, Том был всего лишь первокурсником.

Розье протянул слегка дрожащую руку и пожал ледяную ладонь Тома. Ощущение было такое, будто он передал свою душу во владение дьяволу.

Змея послушно соскользнула по руке Тома и вернулась к хозяину. Альберт всегда считал себя крепким, как кремень, но сейчас, от происходящего, казавшегося сюрреалистичным сном, волосы встали дыбом. Змеи глупы. Они не могут так слушаться. Но Том повелевал ими, словно индийский заклинатель.

Какие тайны ещё скрывал этот жуткий тип? Розье не хотел знать.

Том довольно кивнул и беззвучно исчез в темноте.

Розье остался стоять в залитом лунным светом зале. Сердце бешено колотилось. И, сглотнув, он на ватных ногах побрёл в противоположную сторону. Этот путь был длиннее, зато гарантировал, что он не столкнётся с Томом Гринграссом.

* * *

За порогом замка воздух стал плотным и влажным. Запретный лес встретил его тишиной: ни ветра, ни птиц, только редкие капли срывались с веток. Деревья стояли кривые, обросшие мхом, их корни, как пальцы мертвецов, впивались в землю. Том шёл осторожно, ступая так, чтобы не хрустнула ни одна ветка. Луна почти не пробивалась сквозь густую крону; лишь изредка серебряный свет разрезал темноту.

На опушке его ждал старшекурсник со светящейся палочкой.

— Ого! Ты первый, — заметил он. — И не выглядишь испуганным.

Том опустил свою ношу на листву. Чёрная змея подняла голову и скользнула во тьму.

Старшекурсник нарисовал в воздухе светящийся знак в виде изогнутой змеи, которая вспыхнула зелёным и впиталась в мантию Тома.

— Теперь ты — слизеринец, — сказал он. — Можешь возвращаться.

Хотя с горла словно сняли цепь, Том лишь равнодушно кивнул. Но в глубине его глаз сверкнул холодный огонёк. О, эта ночь была очень продуктивной.

Часть 2.

Письма от Астории приходили каждую неделю. Аккуратные конверты из плотной пергаментной бумаги, запечатанные сургучом с гербом Гринграссов. Том открывал их в пустых классах, читал и чувствовал внутри странное, тягучее тепло. Она писала о погоде, о саде, о том, как скучает. Мать никогда не жаловалась и никогда не просила отвечать. Просто писала, так тепло и нежно, будто держала его за руку через расстояние.

Ему было некогда отвечать. Замок был огромен, а учёба захватывала целиком.

«У меня всё хорошо, — думал он. — Напишу, когда будет время.»

Но время не находилось.

Однажды на зельях сосед по парте кивнул на конверт в кармане его мантии:

— Кто пишет?

Том поднял глаза. Слово «мать» уже почти сошло с языка, но он вовремя остановил себя.

— Не твоё дело, — сказал он.

Сосед не решился спросить снова, а Том отвернулся к котлу.

«Мать».

Это слово едва не вырвалось само без малейших усилий. Оно было естественным, и это не было ложью.

Позже, в тот же вечер, он написал ей короткие три строчки: «У меня всё хорошо. Учёба интересная. Не волнуйся.»

* * *

Постепенно вокруг Тома стали расползаться слухи. Сначала это были лишь шёпот и переглядывания за его спиной. Короткие взгляды, которые он чувствовал на себе. Потом обрывки фраз, долетавшие до него в гостиной или за столом во время ужина: «Слышал, он не настоящий Гринграсс…», «Его мать — бастард…», «Говорят, его из приюта…».

Том делал вид, что не слышит.

Слизеринцы стали называть его «бастардом» и «попрошайкой», но пока только в узком кругу. Иногда проходились по его личным качествам: «ходит как голем!», «зубрила», «отмороженный». Том не показывал, что происходящее его задевает. Но внутри запоминал каждое сказанное слово.

Он знал: чтобы выжить, нужно знать о других больше, чем они знают о тебе. Ему нужны были настоящие тайны — те, что люди прячут даже от самих себя.

И он начал с наблюдения.

Пока Том сидел в гостиной с книгой, делая вид, что читает, на самом деле он внимательно напрягал слух, ловя обрывки разговоров, случайные признания, запоминая, кто с кем дружит, кто кого боится, кто кому должен.

Но этого было мало. Тогда он обратил внимание на старшекурсников, от которых исходило больше всего слухов о его прошлом.

Он дождался, пока спальня старших ребят опустеет. Как только они ушли на тренировку по квиддичу, Том скользнул в комнату, как тень. У него было около часа. Для такого тщательного обыска ему пришлось даже выучить отпирающее заклинание.

Юноша невольно удивился тому, что многие из этих взрослых парней даже не удосуживались навести порядок в своих вещах. Тайны лежали в грандиозном бардаке на кроватях и тумбах, а шкафы были раскрыты нараспашку, словно приглашая ознакомиться с их содержимым. Мальчик читал письма, запоминал имена и детали, находил колдографии, которые не стоило показывать. Если попадалось полезное письмо или колдография, он без угрызений совести отправлял находки в свой карман.

* * *

Когда он вернулся в спальню, Розье сидел на кровати и делал вид, что читает. Сосед поднял голову, когда Том вошёл, и на его лице мелькнула тень беспокойства. Они не разговаривали с того вечера в залитом лунным светом зале.

— Ты опять ходил в библиотеку? — спросил Розье, пытаясь казаться безразличным.

— Нет, — ответил Том, садясь на свою кровать. — Я ходил в комнаты старшекурсников.

Розье застыл от удивления. Том не смотрел на него, но Альберт почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Зачем?

Том проигнорировал его вопрос.

— Мне нужно знать, когда они уходят и когда возвращаются, — сказал Том, не поднимая головы. — Ты будешь следить за ними. Запоминать, кто с кем встречается, о чём говорят, кто кого боится. Всё, что услышишь, будешь передавать мне.

Розье сглотнул.

— Зачем тебе это?

Том поднял на него глаза. Такие холодные, ничего не выражающие, похожие на чёрную бездну.

— Это не твоё дело, — сказал он ровно. — Ты просто делаешь то, что я сказал.

Розье хотел возразить, но слова застряли в горле. Он вспомнил змею, ледяное рукопожатие, зловещий блеск в глазах Тома.

— Хорошо, — сказал он тихо.

Том уже отвернулся к книге. Розье остался сидеть на кровати, глядя в стену, и чувствуя, что попал в сеть, из которой не выбраться.

* * *

Через неделю Том повторил свой поход. На этот раз его целью стала комната одного из старшекурсников — того самого старосты, который первым усомнился в его родословной. Том знал: он ушёл на собрание и вернётся не раньше чем через час. Времени было достаточно.

Том вошёл и начал терпеливо обыскивать вещи.

И тут из коридора послышались шаги.

Не успел Том опомниться, как дверь распахнулась. Он метнулся под кровать, в нос ударил запах пыли.

Старшекурсник с кем-то вошёл. Они смеялись, обсуждали матч, какие-то планы. Том лежал под кроватью, слыша каждое слово, не позволяя панике охватить себя, хотя ладони вспотели.

Староста сел на кровать, и матрас под ним прогнулся. Том смотрел на его ботинки в нескольких сантиметрах от своего лица.

— Покажешь своё сочинение? — сказал он своему собеседнику.

Вскоре хозяин кровати встал и вышел из комнаты. Шаги затихли в коридоре.

Том вылез из своего убежища, отряхнулся и вышел следом.

Через пятнадцать минут он сидел в библиотеке, глядя в раскрытую книгу, но не видел ни строчки. Пальцы всё ещё дрожали — он не замечал этого, пока не попытался перевернуть страницу.

Чуть не попался.

Если бы староста заглянул под кровать. Если бы он заметил тень, услышал дыхание, почувствовал чужое присутствие — всё было бы кончено. Он был бы опозорен навечно. Или ещё хуже— Тома бы выгнали из Хогвартса.

Он сжал пальцы в кулак, заставляя их перестать дрожать. В груди растекалось ядовитое чувство.

«Я не имею права на ошибку, — сказал он себе. — Я не могу позволить себе быть слабым.»

Но противное ощущение не уходило. Том не знал, что это было, — сомнение. Впервые за долгое время он не был уверен, что всё идёт по плану.

* * *

С того дня Том больше не рисковал собой. На подобные задания он отправлял Розье. Тот довольно быстро стал его ушами и глазами: подслушивал разговоры, запоминал детали, а вечером, когда остальные не видели, коротко пересказывал услышанное Тому.

Розье не задавал вопросов. Он просто делал то, что велели, и старался не встречаться с Томом взглядом.

А Том не просто собирал компромат — он создавал карту страхов и слабостей. Он узнавал, кто боится темноты, кто врёт о своих оценках, кто тайком бродит по ночам, кто спит с палочкой под подушкой. Юный волшебник знал, кто ворует зелья из лаборатории, кто переписывается с другими факультетами, кто изменяет своей невесте.

Он не использовал эти знания сразу — выжидал подходящего момента.

Но всё рухнуло в один вечер.

Том сидел в гостиной, когда к нему подошёл один из старших — тот самый, что вёл посвящение первокурсников, Кассиан Флинт. Его лицо было перекошено от ярости.

— Гринграсс. Поговорим.

Том поднял голову, мгновенно оценивая ситуацию. Они что-то узнали.

— О чём?

— О твоём маленьком шпионе.

Сердце Тома пропустило удар, но лицо осталось непроницаемым.

— Я не знаю, о ком ты говоришь.

— Розье. Мы поймали его, когда он шарился в моих вещах. Он всё рассказал.

«Идиот, — мелькнуло в голове Тома. — Тупой, трусливый идиот.»

Но вслух он сказал лишь:

— Это твои проблемы. Я здесь ни при чём.

Старшекурсник наклонился к нему, и голос его стал тихим и угрожающим:

— Мы знаем, что это ты. Так что советую оглядываться по сторонам, когда будешь ходить по коридорам.

Кассиан выпрямился, развернулся и ушёл. Том остался сидеть, сжимая книгу в руках. Внутри закипала ярость.

«Розье. Тупой, слабый, трусливый Розье. Я выручил его, дал ему шанс, а он всё испортил. Я должен был знать, что он не справится. Никто не справляется. Никто не может быть полезен по-настоящему.»

Том захлопнул книгу и уставился в камин.

Он мысленно перебирал варианты. Они теперь будут ждать. Следить за ним.

«Нужно время. Я затаюсь. Пусть думают, что напугали меня. А потом я найду способ заставить их заплатить. Каждого.»

* * *

Однако старшекурсники не собирались ждать.

Сначала они начали с мелочей. Его учебник по зельям, оставленный на столе в гостиной, оказался в камине — обугленный, непригодный для чтения. Том заказал новый на свои сбережения, не показывая виду, что его это задело.

Через день исчезли его конспекты по трансфигурации. Он переписал их заново по памяти — и они вышли даже лучше прежних.

Ещё через день на его кровати, аккуратно сложенная, лежала мантия с оторванным слизеринским значком.

Том сжал зубы, но промолчал. Он пробовал починить заклинанием, но почему-то ткань не отреагировала. Тогда пришлось искать у однокурсников иголку с ниткой и пришивать значок обратно. Пальцы дрожали от едва сдерживаемой ярости, но стежки были ровными и аккуратными.

Но напряжение росло с каждым днём. Том чувствовал на себе взгляды, слышал шёпот за спиной. Слизеринцы нашли для себя игрушку, за которой можно было с интересом наблюдать: как он отреагирует, сломается ли, покажет ли слабость.

Он не сломается. Но внутри точка кипения уже была почти достигнута.

* * *

Кульминация наступила через три недели после разговора в гостиной.

Том возвращался из библиотеки. Коридор был пуст — уже почти отбой, и большинство студентов разошлись по спальням. Он шёл, погружённый в свои мысли, и не сразу заметил, что его окружили.

Из было четверо под предводительством Кассиана. Он был в центре, с кривой усмешкой на лице.

— Попрошайка.

Том остановился. Оценил расстояние до ближайшей двери, до лестницы, до возможного убежища. Слишком далеко. Он не успеет.

— Ты думал, что мы просто так всё оставим? — Кассиан шагнул ближе. — Что ты можешь шпионить за нами, а мы ничего не сделаем?

Том молчал. Он знал: слова сейчас бесполезны. Они пришли не за разговором.

— Мы просто хотим тебя немного проучить, — сказал Кассиан и сделал знак остальным.

Всё произошло быстро. Они направили на него заклинания — со всех сторон, не давая опомниться, не давая защиты. Том попытался поставить самый простой щит, постараться отбиться, хоть его арсенал заклинаний был смехотворен по сравнению с ними. Но чьё-то заклинание выбило палочку из рук. Она упала на пол, откатившись в тень.

Удары сыпались градом. По спине, по бокам, по лицу. Том свернулся в клубок, защищая голову, и терпел. Где-то в сознании мелькнула мысль: «Они не убьют. Они хотят унизить, а не убить. Это я переживу.»

Он сжал зубы и изо всех сил заставил себя молчать.

Им потребовалось несколько минут. Когда Кассиан дал знак остановиться, Том лежал на холодных каменных плитах, не в силах пошевелиться. Всё тело болело. Во рту была кровь. Левый глаз заплыл, не открывался.

— Передай привет своей мамочке, бастард, — усмехнулся Флинт и пнул его в бок напоследок. — Если кому скажешь — станешь кормом для кальмара.

Шаги затихли в коридоре. Том остался лежать один.

Он не знал, сколько времени прошло. Минуты? Может быть, часы? Он лежал на полу, глядя в потолок одним глазом, и думал о том, что он сделает с ними. О том, как они заплатят.

Кое-как, опираясь на стену, он встал. Каждое движение отдавалось болью. Он подобрал палочку, стёр кровь с лица — насколько это было возможно — и медленно, шаг за шагом, побрёл в сторону уборной.

Он шёл по пустому коридору, не чувствуя ног. Только боль. Только пульсирующая, оглушающая боль, которая растекалась по телу с каждым шагом. Глаза слипались, перед ними плыли тёмные пятна. Том не знал, сколько прошёл, — он просто переставлял ноги, пока они не перестали слушаться.

Он споткнулся, схватился за стену, но пальцы соскользнули по холодному камню, и он рухнул на пол.

Где-то вдалеке раздался испуганный девичий крик. Кто-то бежал по коридору, звал на помощь. Том слышал это сквозь нарастающий шум в ушах, но не мог пошевелиться. Сознание уплывало, таяло, оставляя после себя только темноту и далёкие, приглушённые голоса.

— Он весь в крови...

Том хотел сказать, что это не его кровь. Что он не слабый. Что он справится сам. Чтобы от него отстали. Но он только открыл рот, а слова не пришли. Липкая, чёрная волна накрыла его с головой.

* * *

Очнулся он в больничном крыле.

Белый потолок. Белые стены. Запах чистящих зелий и какой-то сладковатой мази. Голова раскалывалась. Рёбра ныли при каждом вдохе. Он попытался сесть и едва не закричал от боли.

— Лежи, — раздался голос рядом.

Том повернул голову — и увидел Розье. Тот сидел на соседней койке, лицо его было в синяках, рука на перевязи.

— Ты как? — спросил Розье.

Том не ответил. Он смотрел на его разбитое лицо, на его виноватый взгляд. Его тоже избили.

— Я не хотел, — сказал Розье тихо. — Они меня поймали. Я испугался.

Том молчал, пока внутри него кипела холодная, как лёд, ярость.

«Он никчёмный. Но он ещё может быть полезен. Просто теперь я должен быть умнее. Я не могу доверять ему полностью, но могу использовать его страх.»

— Замолчи, — сказал Том тихо. — Я всё знаю.

Он закрыл глаза, обдумывая план мести. Но в голове пульсировала только боль. Он попытался перевернуться на бок, чтобы найти более удобное положение, и тут взгляд его упал на прикроватную тумбу.

На ней лежал конверт.

Том парализованно застыл. Сердце пропустило удар и сразу тревожно забилось о рёбра — он узнал этот почерк. Аккуратные, мелкие буквы, выведенные перьевой ручкой. Сургучная печать с гербом Гринграссов — его мать всегда запечатывала письма с особой тщательностью.

Как она узнала? Кто ей сказал?

Паника поднялась в груди липкой, горячей волной. Если кто-то написал матери о том, что происходит в школе... если она узнает, что его избили, что над ним издеваются... она вмешается и поставит под угрозу всё, что он строит.

Том протянул онемевшую от волнения руку и взял тяжёлый конверт. Она и раньше присылала длинные письма, но тут был, скорее, целый свиток. Юноша разорвал конверт, развернул бумагу и начал читать, сжав зубы.

Глаза лихорадочно скользили по тексту, но ничего необычного не было. Письмо было длинным, тёплым, полным обычных бытовых деталей, которыми Астория так любила делиться. Ни слова о том, что кто-то ей сообщил о происходящем в школе. Никаких тревожных вопросов.

«Никто не написал ей, — с облегчением понял Том. — Это просто очередное письмо, как и всегда. Она не знает.»

Чувство лёгкости разлилось теплом по груди. Он даже не заметил, что задержал дыхание, пока читал. Теперь он медленно выдохнул и позволил себе откинуться на подушку.

Но вместе с облегчением пришло что-то другое. Он не мог дать этому странному чувству названия. Оно сжало горло, и стало трудно дышать. Он посмотрел на конверт, на мелкий почерк матери, и вдруг остро, до боли, захотелось оказаться там, дома. В своей комнате. На кухне, где пахло яблочным пирогом и где Астория ставила перед ним тарелку, не задавая лишних вопросов.

Он тряхнул головой, прогоняя эту мысль. Какая позорная слабость. Он не может себе позволить это. Не сейчас, когда он пытается выстроить свою репутацию в Хогвартсе. Не сейчас, когда враги окружают его со всех сторон.

Он ещё раз перечитал последнюю строчку из её письма: «Береги себя, мой мальчик. Я люблю тебя. Мама»

Пальцы сжали край пергамента. Том сглотнул ком в горле, который он отказывался признавать.

— Гринграсс? — раздался голос Розье с соседней койки. — Ты в порядке?

— Отстань, — ответил Том, не глядя на него.

Он отвернулся к стене и убрал письмо под подушку, туда, где его никто не увидит. Рядом с письмом лежала маленькая коробочка, перевязанная ленточкой.

Там оказались шоколадные конфеты в золотых обёртках. Такие же, как те, что она принесла ему в приют много лет назад.

Том выловил одну и провёл пальцем по золотой фольге.

«Я тогда спрятал обёртки в карман и хранил их потом целую вечность.»

Рука сжала конфету, и на мгновение мир перед глазами растворился, уступив место другому, давно минувшему дню. Солнечный день на приютском дворе. Жёсткая скамья, прохладная даже сквозь тонкую ткань брюк. Тёплый, тягучий вкус тающего шоколада на языке. И незнакомая женщина рядом, которая смотрела так, будто видела в нём не приютского урода, а просто ребёнка. Первое в жизни ощущение, что кто-то заботится о нём просто так, без причины.

Том моргнул, и видение исчезло. Серая приютская скамья сменилась белой больничной койкой.

Он медленно разжал пальцы, посмотрел на конфету, на золотую фольгу, поблёскивающую в тусклом свете больничного крыла. Затем аккуратно положил её обратно в коробочку, завязал ленту и убрал коробку под подушку, рядом с письмом.

«Я справлюсь», — сказал он себе. И его охватила странная уверенность, которая рождается, когда знаешь: кто-то верит в тебя. Где-то далеко, в маленьком домике среди яблонь, его ждут, любят и помнят.

Это придавало сил.

* * *

После того как закончились бесконечные расспросы о произошедшем — Том ничего не видел, кажется, это были ученики с Гриффиндора — его наконец выпустили из больничного крыла. Абсолютно здорового, но жаждущего праведной мести.

Но прежде чем к ней приступить, сначала следовало провести воспитательную беседу с Розье. Ему не следовало забывать, чью руку он пожал. Что ж, он напомнит.

Том нашёл Розье после ужина у выхода из Большого зала.

— Пойдём, — сказал он тихо. — Мне нужна твоя помощь с одним заклинанием.

Альберт покорно пошёл за ним.

Они спустились в подземелья, миновали общую гостиную, свернули в один из заброшенных коридоров, где факелы горели через один, а пыль лежала нетронутой уже который год. Розье шёл на полшага позади, сжимая в кармане мантии свою палочку.

Том остановился у ниши за старой статуей и повернулся. Затем пошарил в складках мантии и вытащил зелёную жабу. Очень знакомую зелёную жабу.

— Фафнир! — воскликнул Альберт.

Том несколько секунд просто держал жабу на весу, разглядывая её с тем же отстранённым любопытством, с каким когда-то разглядывал спичку перед превращением в иглу.

— Твоя? — равнодушно спросил Том.

— Да! — Розье сделал шаг и выхватил своего питомца. Он не понимал, зачем его сосед взял его жабу и привёл в это заброшенное место. Вся эта ситуация ему изначально не внушала доверия, а теперь совсем не нравилась.

— Почему ты… — начал было он, но Гринграсс перебил его.

— Смотри.

Взгляд его чёрных глаз казался пугающе пустым. Он взмахнул рукой и сжал пальцы в кулаке.

Внезапно жаба неистово забилась. Её лапки в отчаянных судорогах заскребли по воздуху.

— Что ты делаешь?! — Розье взвизгнул, и этот звук эхом прокатился по коридорам подземелья.

Бедное земноводное, казалось, не могло вздохнуть. Жаба издавала жуткие кряхтения в предсмертной борьбе. Альберт в ужасе перевёл взгляд со своего питомца на Тома. Его пальцы медленно сжимались, будто это было самым естественным делом на свете. Никакой палочки. Никакого заклинания.

— Прекрати! — закричал Розье. — Пожалуйста, прекрати!

Жаба уже почти не двигалась. Глаза её выпучились, тело обмякло.

Том спокойно смотрел на неё ещё мгновение, будто оценивая, сколько ещё секунд у него в запасе. Потом разжал пальцы.

Жаба обмякла в его раскрытых ладонях. Бока её судорожно вздымались, один глаз слезился, лапка неестественно подрагивала.

Розье прижал питомца трясущимися руками к груди, будто это могло что-то исправить. Жаба слабо дёрнулась в его пальцах.

— За что… — начал Альберт, и голос его сорвался. — Она же ни в чём…

— Я знаю, — сказал Том ровно. — Это твоя вина, Розье.

Он развернулся, чтобы уйти, но у самого поворота коридора остановился и, не оборачиваясь, добавил:

— В следующий раз, когда ты ошибёшься, я не буду таким добрым.

Он ушёл, и гул его шагов постепенно стихал где-то в темноте подземелий.

Розье остался стоять один, прижимая к груди дрожащее, полуживое существо, и по спине у него бежал холод, который не имел ничего общего с сыростью подземелий.

* * *

Время тянулось в напряжённой, холодной войне. Шёл разгар ноября. Том старательно делал вид, что урок усвоен, но сам украдкой наблюдал за старшекурсниками и действовал гораздо осторожнее, чем прежде. На его вещи продолжали покушаться, хотя уже не так открыто. Надписи на пергаментах: «Бастард», «Попрошайка» — появлялись всё реже. Слизеринцы не знали, как к нему относиться: он не ломался, не жаловался и не просил о помощи. А Том просто ждал и готовился.

В библиотеке он с остервенением изучал дополнительные заклинания. По ночам, когда спальня затихала, отрабатывал их. Это была его страсть, его сила. Никогда ещё не чувствовал он такого подъёма — прямо сейчас он становился сильнее. Каждая минута практики возвышала его над всеми однокурсниками. И Том верил, что настанет момент, и он станет недосягаемым ни для кого.

* * *

Но Розье не выдерживал. Он был слабее и трусливее, чем Том. И старшекурсники чувствовали это, как стая волков — жертву. Теперь они методично изводили его, как когда-то Тома: портили вещи, учебники пропадали. Но больше всего ему доставались в его адрес самые изощрённые обзывательства: «трус», «навозный жук», «тупорылый».

Том видел, как Розье сжимается при каждом встречном взгляде и виновато опускает глаза. В ответ он испытывал к нему только раздражение. Какой же он никчёмный, бесполезный слабак.

Но однажды, за несколько недель до Рождества, возвращаясь из библиотеки, он услышал приглушённые голоса. Они доносились из ниши за поворотом. Том сразу узнал один из них: Розье. Второй принадлежал Кассиану Флинту, а ещё два или три сливались в общий хор — явно прихлебатели старшекурсника.

Том замедлил шаг и бесшумно прильнул к стене, скрестив руки на груди. Его первым порывом было уйти — Розье не стоил ни его времени, ни тем более риска. Но что-то удержало его на месте.

Он выглянул за угол.

Картина была почти комичной, если бы не была такой унизительной. Розье висел в воздухе — его подвесили за лодыжки. Мантия была разорвана, штаны спущены до колен, а из-под них торчал поросячий хвост. Флинт и его прихлебатели стояли вокруг, посмеиваясь. Парень был бледен, из его светлых глаз, смешиваясь с кровью из разбитой губы, текли слёзы.

Том не испытывал к Розье ни симпатии, ни тем более привязанности. Он уговаривал себя уйти. Розье был лишь инструментом. Сломанным, хлипким, но он мог быть ещё на что-то полезен. А Том не позволял никому трогать свои вещи.

Но открытое вмешательство привлечёт внимание к нему.

Юноша нахмурился, не понимая, что делать. Затем его губы чуть дрогнули: он нашёл решение. Он не станет защищать Розье. Он просто укажет Флинту на то, что тот ведёт себя глупо.

Он оттолкнулся от стены и, не ускоряя шага, свернул за угол.

— Ну что, мелкий, — усмехнулся Флинт, — больше не будешь языком трепать?

Двое других стояли рядом, ухмыляясь, и один из них, ухватив за шиворот, приподнял Розье, чтобы дать возможность Флинту хорошенько приложить его заклинанием в живот. Альберт застонал.

— Ну, скажи, что ты жалеешь, — произнёс Флинт, склоняясь над ним. — Скажи, что ты извиняешься.

Том слышал, как Флинт говорил что-то о «доносах» и о том, что «аристократишки думают, что им всё сойдёт с рук». Розье пытался что-то ответить, но его голос срывался.

«Розье пытался на них нажаловаться? Как же глупо. Он же аристократ. Флинт тоже. Они из одного круга. Но Флинт старше и сильнее. Хотя, если родители Розье узнают, то тогда Флинту не поздоровится.»

Но Том также понимал, что Кассиану это безразлично. Он был достаточно богат и влиятелен, чтобы замять дело. А Альберт — недостаточно силён, чтобы дать сдачи.

«Идиот, — подумал Том о Розье. — Ты не умеешь защищать себя. Ты не умеешь даже правильно жаловаться. Ты просто даёшь им повод.»

Он шагнул вперёд.

— Флинт.

Кассиан обернулся, и его лицо исказила презрительная усмешка.

— Гринграсс. А ты что здесь забыл? Решил присоединиться?

— Нет, — сказал Том спокойно. — Я пришёл сказать тебе, что это жалко.

Флинт нахмурился.

— Что ты сказал?

— Шестикурсник, который издевается над первокурсником, — это убого, — ответил Том, и голос его звучал ровно, без насмешки, но с ледяной уверенностью. — Особенно когда этот первокурсник с твоего же факультета. Ты думаешь, это делает тебя сильным?

Флинт сжал зубы. Его прихлебатели за спиной замялись.

— Ты кто такой, чтобы учить меня?

— Я тот, кто видит, как ты ведёшь себя, — ответил Том. — Ты унижаешь слабого. Это трусость. Настоящий слизеринец использует свои преимущества с умом, а не тратит их на то, чтобы доказать, что он может пнуть лежачего. Это не по-слизерински. Это по-гриффиндорски.

Он специально сказал последнюю фразу. И попал в точку. Флинт дёрнулся, словно его ударили.

— Как ты смеешь! По больничной койке соскучился?

Флинт шагнул к Тому, оказавшись с ним лицом к лицу. Он был выше и шире, и в его глазах горела ярость.

Где-то в глубине коридора донеслось эхо — кто-то приближался.

Повисла тишина. Флинт смотрел на Тома с ненавистью, затем махнул рукой, и невидимая верёвка, державшая Розье, исчезла. Тот рухнул на пол, вскрикнув от боли. Флинт и его прихлебатели развернулись, и прежде чем уйти, старшекурсник бросил Тому:

— Мы ещё вернёмся к этому разговору, не сомневайся.

И они ушли.

Том посмотрел на Розье. Тот лежал на полу, дрожа, не в силах подняться.

— Ты спас меня, — прошептал Розье. — Ты…

— Я не спас тебя, — перебил Том, смотря на слабую попытку его соседа встать. — Теперь иди в больничное крыло. Приведи себя в порядок.

Розье кивнул и, хромая, побрёл по коридору.

Том остался стоять, глядя ему вслед. Он понимал: дипломатия не сработала. Нужно что-то другое. Что-то, что заставит Флинта бояться по-настоящему.

* * *

Он нашёл Кассиана через два дня. На пустой лестнице, когда старшекурсник был один.

В руках Том держал неброскую коробку с плотно закрытой крышкой. Похожая коробка была на испытании Слизерина целую вечность назад.

Заметив его, Флинт лениво обернулся:

— Эй, оборвыш, что забыл?

Том проигнорировал вопрос и в молчании поставил коробку на пол между ними.

Из коробки, переплетаясь и скользя друг по другу, поднимались змеи. Пёстрые ленты тел, покрытых чешуёй, плавно переливались, выползая наружу. Они не шипели, не нападали — просто скользили, завораживающе красивые и смертоносные.

Флинт от неожиданности попятился.

— Что за...

И тут Том заговорил. Шипящий, древний язык полился из его уст. Змеи замерли, как заворожённые, подняли головы и зашипели в ответ. Они слушались его — в этом не было сомнений. Беспрекословно, как под действием отработанного заклятия.

Флинт отступил назад, ударившись спиной о перила. Его лицо было серым, а глаза широко раскрытыми.

— Слышал о парселтанге? — спросил Том, переходя на человеческий язык. Он наклонился, и чёрная змея медленно обвилась вокруг его руки, как живой браслет. — Салазар Слизерин им владел. Змеи следовали за ним, как тень. Такое послушное оружие.

Он шагнул ближе к вжавшемуся в перила старшекурснику. Змея на руке Тома подняла голову и зашипела, обнажая тонкие, острые клыки.

— Ты думал, что можешь угрожать мне, Флинт, — сказал он, и голос его звучал тихо и смертельно опасно. — Ты ошибался. Эти змеи — лишь малая часть того, что я могу призвать. Они будут ждать тебя. В твоей постели. В твоей обуви. В твоей сумке. В любое время, когда я захочу. И ты никогда не узнаешь, когда это случится.

Он улыбнулся. И в его холодной улыбке не было ни капли тепла.

— Я не буду угрожать тебе, Кассиан. Я не буду предупреждать тебя. Я просто сделаю так, что ты пожалеешь о том дне, когда решил связаться со мной.

Флинт стоял неподвижно. Его лицо было белым, как мел, и на нём застыло выражение, в котором смешались ужас, ненависть и что-то похожее на уважение.

— Ты… ты сумасшедший, — выдохнул он.

— Нет, — ответил Том. — Но ты запомнишь этот момент. И ты будешь держаться от меня подальше.

Том прошипел приказ, и змеи бесшумно скользнули обратно в коробку. Он закрыл крышку, затем, с коробкой в руках, развернулся и пошёл прочь, не оборачиваясь.

Флинт остался стоять на лестнице. Как был: бледный, дрожащий, вжавшийся в перила. Он смотрела вслед первокурснику и чувствовал, как внутри него медленно, неумолимо прорастает страх.

* * *

Слух о том, что Гринграсс разговаривает со змеями, расползся по Слизерину как пожар. И на этот раз сплетни были подкреплены не пустыми словами. У старшекурсников исчезла сама мысль о том, что с этим первогодкой можно связываться.

Флинт больше не смотрел в его сторону. Когда они встречались в коридоре, он отводил взгляд и ускорял шаг. Его прихлебатели делали то же самое.

Вместе с этим и отношение к Тому начало меняться. Сначала почти незаметно. Кто-то посторонился, пропуская его в коридоре. Кто-то кивнул при встрече. Кто-то восхитился зельем или идеальным заклинанием.

Его связь с основателем факультета, впечатляющий талант к магии, спокойная и безупречная выдержка постепенно приносили свои плоды. Флинт и его компания оставили его в покое.

На этом их холодная война закончилась.

* * *

Солнечные лучи проливались сквозь узоры первых заморозков на окнах Большого зала. Том шёл вперёд к своему месту, сжимая в руке только что прочитанное письмо. Астория в вежливой манере предлагала ему пригласить кого-нибудь из друзей на Рождественские каникулы.

Друзей.

Он перечитал эту строчку трижды, но смысл не менялся.

Друзей.

Слово казалось чужим, нелепым, как ложка в правой руке.

Том сел за стол Слизерина, сложил письмо и убрал в карман. А затем поднял голову и посмотрел на Большой зал странным, отстранённым взглядом, словно увидел его впервые.

Дети шутили, смеялись, болтали, смущались, пихали друг друга. Кто-то брызнул соком в соседа и теперь пытался незаметно вытереть его мантию. Кто-то громко рассказывал историю, размахивая вилкой. Две девочки перешёптывались, поглядывая на мальчиков за соседним столом.

И вдруг Том ощутил себя чужим. Словно он находился на другой планете, а они — где-то далеко, за стеклом. Он смотрел на них, но не чувствовал себя частью этого. Он был здесь, но не принадлежал этому миру. Он всегда был здесь чужим. Он всегда будет чужим. Даже если они улыбаются ему. Даже если он улыбается в ответ.

«Друзья», — вновь пронеслось у него в голове. Слово показалось ему смешным и одновременно пугающим. Юноша никогда не знал, что это значит. И сейчас, глядя на них, он понял, что, вероятно, никогда и не узнает.

Том опустил взгляд в тарелку. На мгновение он почувствовал что-то, похожее на пустоту, но сразу подавил это чувство. Астория, наверное, хотела, чтобы он был счастлив. Чтобы у него были друзья, как у других детей. Но он не умел.

Он тряхнул головой, прогоняя эту мысль. Глупости. Это слабость. Он взял вилку и приступил к еде с непроницаемым лицом.

Завтрак продолжился, но Том больше ни на кого не смотрел.

* * *

Шли дни. Том молчал, наблюдал, запоминал. Он видел, как другие слизеринцы собирались в группы, как они смеялись над общими шутками, как поддерживали друг друга. Может, это и есть «дружба»? Довольно выгодно и удобно. Он видел, что те, кто умел улыбаться и казаться «своим», получали больше, чем те, кто держался в стороне. Даже если они были менее талантливы.

Он вспомнил Асторию. Её слова, её уроки. «Улыбайся. Здоровайся первым. Не смотри в одну точку. Люди боятся того, что не понимают. Если ты будешь молчать и смотреть исподлобья, они будут думать, что ты странный.» Том думал, что здесь, среди волшебников, ему не придётся притворяться. Но он ошибался.

Теперь стало ясно: чтобы выжить, нужно хотя бы внешне играть по правилам толпы. Эти правила работают как в мире магглов, так и у волшебников. Отвечать на вопросы, даже если они глупые. Улыбаться, когда нужно. Создавать видимость, что он такой же, как они. А когда они перестанут его бояться и начнут доверять — тогда он сможет использовать их.

Ведь ему нужны были союзники. А союзников не привлекают холодные взгляды и презрительное молчание.

Всё чаще Том приходил к мысли, что имеет смысл наладить контакты с перспективными учениками и за пределами его факультета. Пуффендуйцы и гриффиндорцы в общей массе были для него не полезнее камней под ногами: от них не стоило ждать ни ума, ни амбиций, ни даже элементарной выгоды. Но вот на представителей Когтеврана он решил обратить внимание.

Долго присматриваться не пришлось. С их потока больше всего выделялся Тобиас Лавгуд. Тихий, замкнутый мальчик с вечно взъерошенными волосами и близоруким прищуром, который, казалось, видел мир сквозь увеличительное стекло. Тому не доводилось с ним общаться, но на совместных занятиях Лавгуд стабильно занимал второе место по успеваемости, уступая лишь самому Тому. А это уже было поводом заинтересоваться. К тому же он был явно одинок — Том ни разу не видел, чтобы с ним кто-то разговаривал из однокурсников.

Он обдумал несколько вариантов, как с ним сблизиться: от случайной встречи в библиотеке до демонстрации собственных знаний, которая могла бы вызвать у когтевранца уважение. Но в итоге пришёл к выводу, что самым надёжным способом будет поставить Лавгуда в условия, где тот окажет Тому маленькую услугу, чтобы возникла ниточка, которую в будущем можно будет потянуть.

В следующий раз, увидев Лавгуда в коридоре между занятиями, Том подошёл к нему с самым непринуждённым видом, на который был способен.

— Лавгуд, — окликнул он.

Когтевранец обернулся с таким видом, будто его только что разбудили среди ночи. Его глаза за толстыми стёклами очков моргнули пару раз, прежде чем сфокусироваться на собеседнике.

— Мне нужна твоя помощь, — сказал Том, и в его голосе сквозило деловое предложение. — Я не уверен, что правильно записал дату на последней лекции по Истории Магии. Мог бы ты дать мне свериться с твоими конспектами?

Лавгуд смотрел на него с секунду, затем без единого слова полез в сумку и извлёк аккуратно свёрнутый пергамент. Он вручил его Тому с такой торжественной важностью, словно рыцарь вручает голову дракона своему сюзерену. В его глазах мелькнуло что-то похожее на гордость: будто он ждал этого момента, готовился к нему всю жизнь и наконец удостоился чести представить свои труды на суд знатока.

Том развернул свиток, чисто чтобы соответствовать своей роли. Он собирался бегло просмотреть текст, сделать вид, что удовлетворился, и вернуть пергамент с пылкой благодарностью, которую репетировал в одиночестве перед зеркалом. Но взгляд его невольно зацепился за строчки.

Он читал, и с каждой секундой его лицо становилось всё более каменным, а брови сами собой поползли вверх и застыли в изумлении. Оказалось, этот тип прописывал все знаки препинания.

«Реальная угроза заключалась в том запятая что пытки вынуждали многих юных волшебников к неконтролируемой магии запятая что приводило к аномалиям тире так называемым кавычки Обратным выбросам кавычки запятая которые магглы списывали на кавычки Божью кару кавычки или чуму точка»

Пауза была тяжёлой. Том даже дышать забыл, так был поражён. Лавгуд, стоявший рядом, почувствовал себя неуютно и начал переминаться с ноги на ногу, когда молчание затянулось:

— Всё в порядке вопросительный знак, — сказал он, и Том вздрогнул, услышав, как странно, почти механически, когтевранец произносит знак препинания вслух. — У меня там ошибка вопросительный знак, — продолжил Лавгуд, наклоняя голову с искренним беспокойством. — Ты запятая кажется позеленел многоточие…

Том замер, не веря своим ушам. Он поднял глаза от пергамента и уставился на Тобиаса, который смотрел на него с таким видом, будто ничего необычного не произошло.

— Ты… — начал Том, но осекся.

Он опустил взгляд обратно на конспект и прочитал ещё раз, с ужасом осознавая, что видит именно то, что только что услышал. Том закрыл глаза на мгновение, чувствуя, как где-то внутри разливается странное, непривычное чувство — смесь изумления, ужаса и понимания того, что на этом свете живут настоящие чокнутые.

Он медленно свернул пергамент, аккуратно, чтобы не порвать, и протянул его обратно Лавгуду.

— Спасибо, точка, — сказал Том голосом, которому не хватало обычной уверенности, и сам вздрогнул от того, что вырвалось. Он сглотнул и поправился: — Всё в порядке.

Лавгуд взял свиток с явным облегчением, но всё ещё с лёгкой тревогой.

Том резко развернулся и быстро ушёл, не оглядываясь, оставляя когтевранца стоять в коридоре с озадаченным выражением лица.

Мимо проплывали портреты, сменялись лестничные пролёты, но Том не замечал ничего вокруг. В голове у юного слизеринца было странно пусто.

А потом он понял, что сможет вполне обойтись и без других факультетов.

* * *

К Рождественским каникулам лицо Тома потеряло ту мрачную отстранённость, которая отпугивала многих. Юноша старался улыбаться ровно настолько, чтобы не казаться холодным. Он научился здороваться первым, задавать нейтральные вопросы, делать вид, что ему интересно, когда на самом деле ему было безразлично.

Том больше не позволял себе открыто показывать презрение, стараясь прятать его за маской. Он играл роль каждый день, каждую минуту.

Том заработал признание уже за пределами Слизерина. Не любовь, но холодное, расчётливое уважение.

Он был лучшим на зельях, лучшим на трансфигурации, лучшим в истории магии. Лучшим во всех предметах. К нему подходили за помощью, и юноша давал ровно столько, чтобы они чувствовали себя обязанными.

* * *

Поезд стоял на станции Хогвартс-Экспресс, ожидая, когда все ученики рассядутся, чтобы отвезти их на каникулы. Очередь шумных детей быстро втягивалась в вагоны. Среди них молчаливо стоял Том. Прежде чем зайти в поезд, он позволил себе бросить взгляд на величественный замок. И приятное ощущение разлилось в его груди. Это было его место. Он имеет право быть здесь. Он больше не был никем.

Он был Томом Гринграссом.

И он только начинал.