Цикл Неизбежности (джен)

Мадам Пуалис недолго беседовала с Авророй; спустя десять с лишним минут они вышли из кабинета. Люмиан с сестрой проводил мадам Пуалис за дверь.

Затем он посмотрел на Аврору:

— О чём она тебя попросила?

Аврора скривила губы и сказала:

— Хотела, чтобы я была запевалой на Празднестве хвалы. Я отказалась.

Четыредесятница в деревне Корду состояла из трёх частей: во-первых, шествие с благословением Духа весны; во-вторых, ритуал у воды; в-третьих, Празднество хвалы в церкви. Последняя часть проходила главным образом в форме игры на инструментах и большого общего пения. В районе Дариёжа запевалой обычно становился кто-нибудь из церковного хора, но в Корду таких условий не было, поэтому приходилось искать замену среди тех, кто хорошо пел.

Что касается игры на инструментах, тут жители деревни не тревожились. В селениях с пастушьими традициями музыка, или, точнее, музыкальные инструменты, были необходимой частью повседневной жизни.

Нужно понимать: пастухи круглый год жили на воле, то в шалашах, то в землянках, и, кроме товарищей и овец, чаще всего имели дело лишь с флейтой, которую носили при себе. Помимо выпаса, карт и разговоров, почти каждый пастух играл на флейте, успокаивая музыкой душу. Именно поэтому о пастухе, который оказался в тяжёлом положении и дошёл до крайней бедности, говорили: «У него даже флейты нет».

Живя рядом с таким множеством пастухов, остальные жители Корду неизбежно тоже кое-что перенимали. Когда они собирались на площади поговорить, кто-нибудь непременно играл на инструменте, и певучая мелодия расходилась вокруг.

— Угу. — Видя, что сестра тверда, Люмиан в душе был весьма доволен.

На таких празднествах достаточно поглазеть и пошуметь вместе со всеми. Если и правда становиться главным лицом, это не только отнимет время, но ещё и легко привлечёт какие-нибудь ненужные чужие притязания.

Чтобы беречь зрение, при свете одной только керосиновой лампы Люмиан почитал совсем немного, умылся, лёг в постель и всерьёз задумался, как безопасно проверить, что именно в нём особенного в этом сне. Советы той женщины несколько раз подряд оказывались удивительно точными, и Люмиан невольно уже полностью ей поверил.

Когда ночь стала глубокой и тихой, Люмиан вновь вошёл в сон и проснулся там. Он ощупал все карманы и по привычке пересчитал добычу, убедившись, что двести семнадцать верль д’ор и двадцать пять коппе по-прежнему при нём. С облегчением выдохнув, Люмиан взял топор и стальные вилы, с грохотом спустился по лестнице и направился прямо к очагу. Огонь в печи уже погас.

«Когда я не вижу сна, здешние часы всё равно идут…» Люмиан слегка нахмурился.

В таком «реальном» сне что вообще особенного могло быть в нём самом?

«Часы всё равно идут» — поговорка из района Дариёжа: время не останавливается ради людей и вечно течёт вперёд.

Люмиан вернулся в спальню, которую считал самым безопасным местом, отложил топор и стальные вилы и быстро скинул одежду. Затем он подошёл к зеркалу во весь рост, встроенному в шкаф, и дюйм за дюймом принялся осматривать собственное тело, проверяя, нет ли отличий от реальности. Ничего необычного.

«Особенность в сознании?» Люмиан не стал спешить одеваться, прямиком вернулся к кровати и, подражая сестре, сел, скрестив ноги.

Раньше Аврора, чтобы научить его осознанным сновидениям, показывала несколько простых приёмов медитации, не связанных с мистическими элементами. Теперь он хотел попробовать: получится ли в совершенно тихой обстановке ощутить возможную особенность духа и тела.

Первый шаг — отрегулировать дыхание. Люмиан стал дышать глубже и медленнее. Раз за разом дыша медленно, протяжно и в собственном ритме, Люмиан мало-помалу освобождал голову. Одновременно он очертил в сознании багровое солнце и сосредоточил на нём всё внимание, все мысли, чтобы отогнать всякий беспорядочный сор.

Аврора специально предупреждала: во время медитации нужно непременно выбирать для мысленного образа что-то существующее в действительности и символизирующее свет, чтобы не привлечь взгляд каких-нибудь грязных, злых вещей. Как один из широкого круга почитателей Вечного Палящего Солнца, Люмиан первым делом представил себе солнце. Душа его постепенно успокаивалась, и весь мир для него будто сузился до одного этого багрового пылающего солнца.

Вдруг Люмиану почудилось, что он слышит какой-то звук. Он словно доносился с бесконечной высоты и в то же время будто звучал прямо у уха; разобрать его было невозможно, но в нём ощущался громовой раскат.

В этом невыразимом жужжании сердце Люмиана бешено заколотилось, а в голову ему будто вонзили железный штырь и несколько раз с силой провернули, будто перемешивая внутри. Жестокая боль вспыхнула мгновенно; то пылающее солнце стало алым, как кровь, и быстро налилось густой чернотой. Картина медитации вслед за этим рассыпалась.

Люмиан распахнул глаза и стал жадно хватать воздух; ему казалось, что он вот-вот умрёт. Лишь спустя добрых десять-двадцать секунд он пришёл в себя после этого предсмертного переживания.

Он инстинктивно опустил голову и принялся осматривать тело. Слева на груди он увидел что-то странное.

Какие-то густо-чёрные, похожие на тернии знаки словно исходили из сердца, прорастали изнутри наружу и, один за другим соединяясь между собой, как цепь, тянулись к спине. А над этими «терниями» были узоры, похожие на глаза, и искривлённые отрезки, похожие на червей; все они были сине-чёрными. В эту минуту все эти похожие на татуировки отметины медленно бледнели.

Люмиан сначала испугался, и тут же в голове его пронеслось множество мыслей. Он быстро слез с кровати, бросился к зеркалу во весь рост и встал к нему спиной. Затем изо всех сил повернул голову влево, стараясь рассмотреть, что происходит на спине.

Он с трудом увидел, что цепь из чёрных «терний» на спине снова вбуравливается в тело. Иначе говоря, эта «терновая» цепь кольцом запирала его сердце вместе с прилегающей частью тела.

«Чёрные и сине-чёрные — это два разных вида знаков. Эти сине-чёрные кажутся немного знакомыми, хм… очень похожи на те, что были на старике, которому я помог, когда бродяжничал… И именно с тех пор мне начали сниться сны с большими клубами тумана…» Люмиан разбирал эту «особенность», отличавшую его от себя настоящего, пока знаки окончательно не побледнели и не исчезли.

Увидев это, Люмиан ощутил немалое разочарование.

Особенность он нашёл, но считал её вовсе бессмысленной. Потому что сам процесс, вызывавший её появление, причинял ему нестерпимую боль и почти доводил до смерти. В таком состоянии, когда вот-вот потеряешь сознание, какая разница — идти на то чудовище, у которого за спиной охотничье ружьё, или нести ему еду? А если ждать, пока он снова сможет сражаться, эта «особенность» уже почти исчезнет.

Во сне было довольно холодно, как ранней весной в горах, и Люмиану было не слишком удобно всё время оставаться голым; он быстро снова оделся. От одного лишь такого простого действия он необычайно устал, и голова снова немного заболела. Было очевидно: от потрясения, которое только что вызвала медитация, так скоро не оправиться. В таком положении Люмиан решил сегодня ночью отказаться от исследований, ничего больше не пробовать, как следует поспать и серьёзно восстановиться.

…

Когда он проснулся, небо ещё не посветлело. Глядя на темноту в комнате и слабый багрянец возле занавесок, Люмиан тщательно припомнил всё, что случилось во сне.

«Раньше я в реальности медитировал много раз, но никогда не слышал того странного звука и не чувствовал никакой боли… Значит, особенность существует только в том сне?» Люмиан с сомнением сел, собираясь это проверить.

Он снова проделал всё по порядку и попытался медитировать. Багровое солнце быстро возникло у него в сознании, а сумбур в душе постепенно осел. Это было знакомое Люмиану ощущение медитации: никакого странного звука, никакой сильной боли и тем более никакого предсмертного переживания.

Через некоторое время он закончил медитацию, расстегнул пуговицы и опустил взгляд к месту, где находилось сердце. Там не было ни одного знака.

«И правда, это особенность, принадлежащая сну; на реальность она не влияет…» Люмиан не знал, радоваться ему или разочаровываться.

Он поднял голову и посмотрел на окно, закрытое занавеской; мысли его тут же разбежались, и он стал размышлять, можно ли использовать эту «особенность» из сна и как именно.

И в этот миг он увидел, что за окном будто появилась тень — небольшая тень. Зрачки Люмиана резко расширились, всё тело его напряглось до предела.

Первым, инстинктивным порывом было позвать сестру, но он тут же вспомнил: он дома, Аврора говорила, что будет присматривать за этой стороной, значит, она уже должна была что-то заметить. Поэтому он осторожно слез с кровати и медленно приблизился к окну. Всё это время Люмиан всякий миг ждал, что сестра велит ему остановиться.

Аврора не появилась.

Люмиан подошёл к окну, взялся за ткань занавески и осторожно приоткрыл её на узкую щель. За окном стояла тихая, глубокая ночь, а багровая луна висела далеко у края неба.

На вязе неподалёку, где едва покачивались листья, тихо сидела сова, повернувшись прямо к окну Люмиана. Она была крупнее большинства своих сородичей, глаза у неё совсем не казались тусклыми и застывшими, а во взгляде, устремлённом на Люмиана, было невыразимое чувство, будто она смотрит сверху вниз.

Та самая сова! Она снова пришла! Сердце у Люмиана так и подскочило к горлу.

Как и в прошлый раз, эта сова смотрела Люмиану в глаза десять с лишним секунд, а потом, ничего не сделав, расправила крылья и улетела в глубь ночи.

«…» Люмиан на какое-то время лишился слов.

Лишь спустя довольно долгое время он раздвинул занавеску и, ругаясь, сказал:

— Ты что, больная на голову? Каждый раз приходишь только глянуть, глянуть, и, не сказав ни слова, уходишь! Ты немая или у тебя с интеллектом что-то не так? За столько лет так и не выучила человеческий язык?

На самом деле у Люмиана была собственная догадка о поведении этой совы: он считал, что из-за присутствия сестры она не осмеливается что-либо сделать. В конце концов, Аврора говорила, что ночью, пока он не покидает этого здания, она может поручиться за его безопасность. Если бы он только что, поддавшись порыву, высунул голову в окно, эта сова, скорее всего, не улетела бы так же тихо, как сейчас.

Поругавшись немного, Люмиан решил задёрнуть занавеску и ещё чуть-чуть поспать. Он небрежно скользнул взглядом наружу — и вдруг застыл.

В десяти с лишним метрах, у опушки небольшой рощицы, медленно проходила человеческая фигура. На ней было длинное тёмное платье из грубой ткани, а волосы — редкие и белёсые.

«Нарока…» Люмиан узнал эту фигуру.

Это была та самая Нарока, у которой он прежде расспрашивал о предании про Чернокнижника. Лицо Нароки словно наполовину слилось с темнотой, глаза в слабом багровом лунном свете отражали странный блеск, а двигалась она необычайно скованно, словно блуждающий призрак.