Золото, за которое не пришлось никого резать в тёмном переулке, ощущалось в кармане странно — почти непривычно, но пилось на него в «Принцессе и Пятёрке» ничуть не хуже.
Карвик откинулся на спинку дубовой скамьи в самом углу прокуренного портового зала, закинув ногу на ногу, и лениво подбрасывал на ладони полновесный золотой с профилем старого лорда Невервинтера. Даже за вычетом той тысячи монет, которую они сегодня днём отвалили рыжебородому Дагрину за будущую механическую руку для Финнена и выделку нагрудных бронепластин из изумрудной шкуры Веномфанга, в седельных сумах отряда оставалось столько звонкого металла, сколько Карвик за всю свою воровскую жизнь не держал в руках разом.
На столе перед ними дымились жареные перепела в брусничном взваре, гора горячих лепёшек с чесночным маслом и три пузатых кувшина тёмного портера.
Правда, сам хлеб Карвик не трогал — с той самой минуты, как Бахамут выдернул его из-под серой Стены Душ Келемвора, любая выпечка на языке казалась ему пресной древесной стружкой без малейшего вкуса. Вор запивал мясо пряным пивом и вполуха следил за залом.
У соседнего стола трое подвыпивших грузчиков с верфи громко гоготали, пихая сапогом под зад маленькую, забитую судомойку-кобольдиху в залатанном мешковинном переднике. Та уронила на пол глиняную плошку с солью, прижала к плоской чешуйчатой голове уши и тонко, жалобно всхлипывала, размазывая когтистой лапкой слёзы и грязь по мордочке.
Карвик уже положил было пальцы на рукоять крайнего ножа на перевязи, собираясь популярно объяснить портовым быкам правила хорошего тона, но Финнен опередил его.
Полурослик соскочил со своего высокого табурета, на ходу выхватил здоровой правой рукой из кувшина на стойке пышный пучок сушёной лаванды и поздних осенних ромашек, ловко прошмыгнул между грузчиками — попутно «случайно» наступив деревянной колодкой протеза самому горластому верзиле прямо на оттоптанный мизинец — и с галантным поклоном протянул букетик плачущей кобольдихе.
— Не роняй жемчуга из таких прекрасных глаз, сударыня! — звонко объявил бард, сверкнув серебряными драконьими зрачками так, что матросы мгновенно прикусили языки, и сунул в маленькую чешуйчатую лапку серебряную монету. — Пусть эти мужланы сами пол подметают, им для фигуры полезно!
Маленькая кобольдиха замерла, прижала цветы к груди, шмыгнула носом и юркнула за занавеску кухни.
Карвик молча проследил за её тонким хвостом, и его всегдашняя белозубая ухмылка вдруг стала мягче.
Память сама собой подбросила картинку трёхлетней давности: такой же дождливый осенний вечер за палатками бродячего цирка, где он тогда прятался от городских ищеек и учился ходить по канату. Хозяин зверинца купил на потеху толпе полуживую маленькую кобольдиху в железном ошейнике, чтобы травить её собаками. Карвик тогда ночью вскрыл замок клетки куском гнутой проволоки, отдал дрожащей пигалице свой последний кусок вяленой конины и вывел её за околицу к лесным норам.
Никому в жизни он об этом не рассказывал — репутация циничного прохвоста страдала от таких подробностей.
— Пойду проветрюсь до ростовщика на углу, — бросил Карвик, поднимаясь из-за стола, где Орианна и Зул уже наперебой показывали Саю и Гутрину чертежи новых наручей. — Приценюсь к паре хороших клинков взамен того, что вчера о камень сломал.
Вечерний Невервинтер блестел мокрой брусчаткой под светом масляных фонарей.
Лавка старого ростовщика помещалась в полуподвале на кривой улочке за рыбным рынком. Карвик уже взялся за железное кольцо двери, но остановился у низкого, забранного решёткой окошка, откуда падал тусклый жёлтый свет свечи.
Внутри перед конторкой менялы стояла женщина лет тридцати пяти в выцветшем, но аккуратно заштопанном сером платке и поношенном дорожном плаще. Её худые плечи были опущены, а тонкие пальцы с обветренной кожей нерешительно протягивали ростовщику простую овальную подвеску из потемневшего серебра на тонкой цепочке — старинный деревенский медальон с выгравированным на крышке колоском ржи.
Ростовщик брезгливо приподнял медальон двумя пальцами, бросил обратно на сукно и покачал головой: работа грубая, серебро низкопробное, больше двух медяков не дам.
Женщина тяжело вздохнула, повернулась к выходу в профиль — и свет сальной свечи упал прямо на её щёку с маленькой тёмной родинкой у левой скулы и тонким белым шрамиком над бровью от упавшей когда-то с сеновала граблины.
Сердце Карвика пропустило удар, а потом глухо, больно бухнуло прямо в горло.
Ноги приросли к мокрому булыжнику. Он узнал её.
Марта. Жена кузнеца со второго двора от старого колодца в их родной деревне. Та самая тётка Марта, которая пять лет назад кидала в него, четырнадцатилетнего голодранца, тряпкой за таскание яблок из сада, а зимой на праздник подкладывала сироте лишний пирожок с зайчатиной на крыльцо.
Он был уверен, что в тот день, когда разъярённый маг в красной мантии привязал его к позорному столбу, отхватил ножом оба уха и обрушил на двадцать соломенных крыш ревущий огненный смерч, в деревне не выжил никто. Пять лет он жил с этим пеплом за спиной. А она стояла в трёх шагах от него за мутным стеклом — живая, постаревшая на десять лет, считающая последние гроши на чужбине и продающая за корку хлеба свой венчальный медальон.
Рука Карвика сама дёрнулась к двери, чтобы ворваться внутрь, окликнуть, схватить за плечи...
И замерла на полпути.
В тёмном мокром стекле окошка он увидел собственное отражение: настороженный взгляд вора, спутанные пряди, прикрывающие два уродливых, грубо зашитых обрубка ушей. Что он ей скажет? «Здравствуй, тётка Марта, помнишь того соседского щенка, который полез в шатёр к заезжему колдуну за кошельком, из-за чего твой муж и твоя хата сгорели заживо, а ты теперь побираешься по ломбардам Невервинтера?»
Дверь лавки скрипнула.
Карвик мгновенно, по-воровски отступил на шаг в густую тень за водосточной бочкой. Марта вышла на улицу, бережно спрятала непроданный серебряный медальон за ворот рубахи под старым платком и медленно побрела вверх по переулку.
Она прошла в двух локтях от него — так близко, что он уловил знакомый до боли запах дегтярного мыла и сухой полыни, — но даже не повернула головы в сторону тени.
Карвик бесшумно двинулся следом.
Он проводил её до покосившегося двухэтажного доходного дома на окраине ремесленной слободы, дождался, пока в угловом оконце под самой крышей погаснет лучина, а когда над городом пробило полночь, как кошка взлетел по мокрым выступам кладки и карнизу ко второму этажу.
Хлипкий крючок на раме и старый дверной засов сдались под его тонкой стальной отмычкой без единого щелчка.
В крохотной каморке пахло сыростью и бедностью: узкая соломенная тюфячная койка, колченогий табурет да пустой глиняный кувшин на подоконнике. Марта крепко спала на боку, укрывшись старым плащом. Серебряный медальон с колоском ржи выскользнул из-под ворота и лежал прямо на серой наволочке у её щеки.
Карвик стоял над ней, затаив дыхание, и смотрел на эту маленькую тусклую серебряшку — единственный уцелевший на всём белом свете осколок той деревни, которую он погубил.
Пальцы щипача сработали сами — легче дуновения ветерка. Застёжка цепочки подалась под ногтем без звука, и прохладный серебряный овал лёг в его ладонь с выколотой монетой.
А на освободившееся место у самой подушки Карвик осторожно, чтобы не звякнула ни одна монета, положил туго набитый кожаный кошель — пятьдесят полновесных золотых из драконьей доли. На эти деньги в Невервинтере можно было купить крепкий каменный домик с садом и три года не думать о ростовщиках.
Женщина во сне тихо вздохнула и повернулась на другой бок, так и не заметив ни пропажи медальона, ни оставленного золота, ни самого ночного гостя.
Карвик сжал медальон в кулаке, выскользнул обратно в дождливую ночь и прикрыл за собой ставень.
Утром он проснулся от того, что кто-то рядом отчаянно, до слёз и икоты давился смехом.
Карвик резко распахнул глаза, хватаясь за кинжал под подушкой, — и увидел стоявшего у его койки Финнена. Серебряные глаза полурослика были круглыми, как два блюдца, здоровая правая рука зажимала рот, а плечи тряслись так, что деревянный протез глухо постукивал по спинке кровати. За спиной барда в дверях общей комнаты уже застыли с вытянутыми лицами Орианна, Зул, Сай и Гутрин.
— Какого лешего вы уставились?! — рявкнул Карвик, садясь на тюфяке... и вдруг почувствовал, что его верхнюю губу и подбородок тянет вниз какая-то жёсткая, густая тяжесть, а на лбу и макушке что-то противно щекочет кожу.
Вор вскинул обе руки к лицу и обомлел.
Под его носом, закрывая весь знаменитый белозубый оскал, топорщились густые, жёсткие, как сапожная щётка, угольно-чёрные усы шириной в ладонь! С подбородка свисала клиновидная, кудрявая козлиная бородка, а когда Карвик запустил пальцы в свои светло-каштановые волосы на макушке, между прядями зашуршали самые настоящие, сочные пучки зелёной луговой травы с мелкими корешками!
— Чтоб меня разорвало!.. — Карвик в один прыжок подскочил к висевшему у рукомойника куску полированной меди и уставился на своё отражение.
Из тусклого зеркала на него глядел помешанный лесной козёл с угольными усами трубочиста и свежей лужайкой на голове.
— Ты где вчера вечером шлялся, огородник?! — наконец продохнул сквозь хохот Финнен, сползая по дверному косяку. — Ограбил по пьяни лесную дриаду или поцеловал заколдованную козу?!
Карвик мрачно сунул руку в карман куртки и нащупал там серебряный медальон Марты. Металл был ощутимо тёплым — вчера в темноте лавки и каморки он даже не подумал проверить дешёвую деревенскую вещицу на старый защитный заговор от воров, который когда-то наложил на семейную реликвию заезжий жрец, а главное — напрочь забыл, какую клятву давал на коленях в Храме Бахамута четыре дня назад!
Через полчаса, замотав голову и половину лица дорожным шарфом до самых глаз под ехидные смешки Зула, Карвик в сопровождении Финнена уже поднимался по белым мраморным ступеням Храма Бахамута.
Старый верховный жрец у алтаря Платинового Дракона даже бровью не повёл, когда Карвик стянул шарф, демонстрируя угольные усы, козлиную бородку и пучки свежей овсяницы на макушке, и положил на ладонь серебряный медальон с колоском ржи.
— Нарушенный обет честности всегда прорастает наружу, сын мой, — сухо и назидательно произнёс священник, осмотрев медальон. — На этой вещице лежит простейшее материнское благословение очага: тому, кто возьмёт её тайком, без доброго слова и согласия хозяйки, носить на лице печать лесного воришки. И пусть ты оставил взамен золото — в глазах Закона ты совершил ночную кражу после храмовой клятвы.
— И как эту ботанику с башки свести, святой отец? — мрачно буркнул Карвик, дёргая себя за козлиную бородку; сбрить её ножом утром он уже пробовал — щетина отрастала обратно за три секунды.
— Очищающий обряд и храмовое покаяние снимут печать и благословят медальон как честный выкуп, — ответил жрец. — Пожертвование алтарю за снятие наложенного проклятия — триста золотых монет.
Карвик хлопнул себя по карманам и глухо выругался: после вчерашнего щедрого дара на подушке Марты и расчёта с кузнецом Дагрином у него с собой в кошеле оставалось от силы четыре десятка золотых, а общий сундук отряда остался с Саем у конюшен на другом конце города.
Но прежде чем вор успел повернуться к выходу, чтобы бежать обратно в порт, рядом с ним шагнул к алтарю Финнен.
Полурослик одной здоровой рукой отстегнул с пояса свои богатые ножны и бережно положил на мраморную ступень тонкую, идеально сбалансированную магическую рапиру с серебряной гардой, которая досталась ему в прошлых боях.
— Возьмите клинок, святой отец, — спокойно, без единой шутки сказал бард. — Сталь зачарованная, работа старых мастеров — любой оружейник в Верхнем городе даст за неё четыре сотни золотом не глядя. Мне с одной рукой всё равно теперь сподручнее с лютней управляться, а ушастому с газоном на макушке в приличное общество выходить стыдно.
Жрец с уважением склонил голову перед полуросликом, принял рапиру на алтарь и возложил обе ладони в серебряном свечении на голову Карвика.
По коже лица и корням волос пробежал короткий, колючий холодок. Угольные усы, козлиная бородка и пучки травы высохли и осыпались на каменный пол горстью невесомой серой пыли, не оставив на лице вора ни следа.
Когда они вышли на залитое утренним солнцем крыльцо храма, Карвик остановился, сжимая в кармане очищенный от проклятия медальон, и хмуро посмотрел на однорукого полурослика, оставшегося без своего лучшего клинка:
— Зачем ты рапиру отдал, Финнен? Я бы до Сая за час сбегал... Та женщина — она из моей деревни была. Та, которую пять лет назад из-за меня маг спалил. Я просто хотел оставить ей золото и забрать хоть что-то на память о доме, не показываясь ей на глаза.
Финнен остановился на ступеньке вровень с его грудью и посмотрел на вора снизу вверх своими серьёзными серебряными глазами:
— Затем, Белозуб, что друзей из дерьма вытаскивают сразу, а не после обеда. Но ты мне вот что скажи: ты правда думаешь, что откупился от прошлого мешком монет через форточку? Подбросив ей золото во сне и стащив медальон, ты решил только симптомы своей вины, братец, а не корень проблемы. Корень лечат тогда, когда стучат в парадную дверь при свете дня и называют своё имя. Подумай об этом на досуге.
Карвик ничего не ответил — только молча спрятал медальон во внутренний карман у самого сердца и крепко сжал здоровое плечо полурослика.
К полудню следующего дня, забрав у Дагрина готовые, подбитые мягкой кожей нагрудные пластины из зелёной чешуи Веномфанга и оставив Зула под присмотром кузнеца и Клэр доделывать механическую руку, пятёрка «Глаза Дракона» углубилась по карте Рейдота в вековую чащу Невервинтерского леса.
Путь к Замку Каменной Пасти вёл через мрачные, заросшие папоротником и буреломом овраги, куда почти не пробивалось солнце.
Карвик шёл в головном дозоре в десяти шагах левее Сая, то и дело проверяя пальцами новые ножны и прислушиваясь к лесу. Воздух за последний час стал невыносимо тяжёлым — как перед тем ночным нападением у ручья, только вдесятеро гуще. От прелой хвои несло горелым железом, тухлой кровью и удушливым жаром открытой кузнечной топки.
— Стоять, — тихо бросил Сай, вскидывая лук к чернеющему впереди бурелому. — Следы копыт и когтей на глине. Свежие, края ещё сочатся чёрной жижей.
Лес впереди взорвался хриплым, нечеловеческим рёвом.
Из-за вывороченных с корнем елей прямо на них выметнулась стая тварей Бездны — четверо низкорослых, покрытых шипастой багровой чешуёй малых демонов-дретчей с длинными когтистыми лапами, а посреди них, ломая сучья, неслась чудовищная, сгорбленная туша демона-орка.
Танарукк.
Порождение орочьей плоти и демонической крови: массивное, закованное в костяные наросты тело, голова с загнутыми назад бараньими рогами, горящие безумным багровым пламенем глаза и пасть с клыками длиной в добрый палец, с которых капала шипящая чёрная слюна. В обеих лапах тварь сжимала зазубренный двуручный тесак из тёмного железа!
— Не давать окружить! — крикнул Сай, сходу вгоняя две стрелы в грудь бегущего первым демона-орка.
Схватка в узком лесном овраге вспыхнула в упор — без маневров, кость в кость.
Орианна и Финнен ударили одновременно: веер огненных лучей и ослепительный серебряный аккорд лютни смели двух мелких демонов с левого фланга, а Карвик, увернувшись от когтистой лапы третьего беса, в прыжке вогнал оба кинжала твари прямо под черепную коробку.
Но сам демон-орк с чудовищной силой прорвался сквозь стрелы прямо на перехватишего его в облике бурого медведя Гутрина!
Зазубренный тесак танарукка со страшным лязгом скользнул по надетой поверх кожаной куртки друида драконьей пластине, но когти и рога чудовища глубоко разодрали плечи и предплечья Гутрина, когда зверь и демон сцепились в клубок на дне оврага, катаясь по камням и ломая сучья!
Сай всадил стрелу с посеребрённым наконечником демону-орку точно в правый глаз, Карвик с разбегу подрезал чудовищу коленные жилы со спины, а Орианна последним концентрированным ударом прожгла рогатую грудь твари насквозь.
Танарукк взвыл так, что с сосен осыпалась хвоя, и рухнул замертво на камни; из его рассечённой шеи прямо в углубление гранитного валуна хлынула густая, дымящаяся чёрно-багровая кровь.
Медвежий облик слетел с израненного Гутрина — полуэльф упал на четвереньки рядом с поверженной тушей в клубах серного пара.
Карвик как раз выдергивал свой кинжал из бока мёртвого беса в пяти шагах позади за кустом орешника и уже открыл рот, чтобы крикнуть друиду, цел ли тот, — как вдруг замер.
Дым вокруг убитого танарукка ещё не рассеялся, Сай и Орианна перезаряжали оружие на верхнем уступе оврага и не видели дна лощины за ветвями.
А Карвик видел всё.
Гутрин стоял на коленях над лужей кипящей чёрной демонической крови. Его грудь тяжело вздымалась, по изодранным когтями предплечьям с татуировками текла его собственная алая кровь, но глаза друида — расширенные, потемневшие, заворожённые — не отрывались от чёрной дымящейся жижи.
Никто не толкал его в спину. Он не терял равновесия.
Карвик своими глазами увидел, как пальцы Гутрина судорожно впились в края каменного углубления, как полуэльф медленно, словно мучимый невыносимой жаждой путник у лесного родника, наклонился лицом к самому камню — и осознанно, жадно сделал глубокий глоток густой чёрной крови демона-орка.
По телу друида тут же пробежала страшная, ломающая суставы судорога. Зелёное ожерелье на его шее мигнуло болезненным, мутно-болотным светом и погасло.
— Гутрин?! — Карвик в два прыжка скатился на дно оврага, хватая дёрнувшегося полуэльфа за плечо. — Ты что творишь, леший тебя побери?!
Гутрин резко отшатнулся от камня, торопливо, наотмашь вытирая тыльной стороной ладони перемазанные чёрной жижей губы и подбородок. Когда сверху в овраг сбежали встревоженные Сай, Орианна и Финнен, друид уже стоял на одном колене, зажимая ладонью грудь, и смотрел на них мутным, виноватым взглядом.
— Я... поскользнулся на глине, когда сбрасывал шкуру, — глухо, чужим, севшим на полтона голосом соврал Гутрин, отводя глаза от пристального взгляда Карвика. — Упал лицом прямо в эту лужу, когда он рухнул... Случайно попало в рот.
— Сплюнь немедленно, промой водой! — Орианна кинулась к нему с флягой, но было уже поздно.
Глубокие рваные раны от когтей танарукка на предплечьях Гутрина прямо на их глазах перестали кровоточить и стянулись грубой, шершавой серо-чёрной коркой, похожей на обугленную древесную кору, а под загорелой кожей вдоль старых лесных татуировок к плечам поползла тонкая, ветвистая сетка угольно-чёрных вен.
Карвик молча стоял за спиной Орианны, глядя на опущенную голову друида.
Вор знал, как выглядят люди, которые падают случайно, и как выглядят те, кто тянется за запретным собственными руками. Но помня, как позавчера они поклялись не бросать своих, когда тьма начинает ломать изнутри, Карвик не сказал вслух ни единого слова — только встретился с Гутрином долгим, понимающим и тяжёлым взглядом.
Лагерь в ту ночь разбили без костра, в сырой каменной расщелине всего в полумиле от цели.
Сквозь поредевшие кроны вековых елей на вершине холма впереди уже отчётливо вырисовывались мрачные, полуобвалившиеся зубцы семи круглых башен древней твердыни — Замка Каменной Пасти.
Гутрин сидел у самого края расщелины, обхватив колени руками. Он не спал: его пальцы с почерневшими венами то и дело судорожно сжимались и разжимались, словно суставы слушались с трудом, а дыхание вырывалось из груди с низким, хриплым рычанием, какого у спокойного лесного полуэльфа раньше никогда не было.
Орианна, Финнен, Сай и Карвик молча подсели к нему полукругом в темноте.
— Оно внутри меня, — тихо, глядя на свои почерневшие запястья, проговорил наконец Гутрин, и в его голосе впервые за всё время их знакомства прорезался настоящий, неприкрытый человеческий страх. — Эта кровь... она не просто жжёт. Она зовёт ломать и рвать всё живое вокруг. Я чувствую, как под кожей просыпается зверь, у которого нет имени в лесу. Если в бою я потеряю над собой власть и обернусь тем, кто не узнает своих... не жалейте. Бейте сразу.
— Ещё чего выдумал, лесной братец! — Финнен твёрдо прижал деревянный протез к его колену, а здоровой рукой тронул серебряную струну лютни, отчего чёрные вены на шее друида чуть побледнели и перестали пульсировать. — Мы тут не для того друг друга с того света за уши таскали, чтобы из-за одной порченой лужи списывать со счетов!
— Вытащим, — коротко сказал Сай, кладя руку на плечо Гутрина. — Сначала заберём Гандрена из этого замка и найдём вход в Кузницу Заклинаний, а потом хоть все храмы Побережья перевернём, но эту дрянь из твоей крови вытравим.
— Ловлю на слове, — негромко добавил Карвик из темноты, касаясь пальцами спрятанного у сердца серебряного медальона с колоском ржи. — У нас тут у каждого под шкурой свой зоопарк завёлся, друид. Одним чудовищем больше, одним меньше — прорвёмся.
Гутрин медленно поднял голову, обвёл их взглядом своих потемневших глаз и коротко, благодарно кивнул.
До рассвета и штурма Замка Каменной Пасти оставалось четыре часа.