Свет мой, зеркальце, сожги... (гет)

Воздух в легких наконец закончился. Я отстранился так резко, что Лирата покачнулась, потеряв опору. Мне нужен был кислород. Жадные, рваные глотки резали горло, но голова прояснилась. Она тоже тяжело дышала, её губы покраснели и припухли, а глаза — огромные на бледном лице — смотрели на меня с немым обожанием.

Я попытался спросить: «Что происходит?» Хотел выдавить из себя хоть слово о броши, об отсутствии метки, о том, почему Малефис просто вышвырнул нас сюда. Но слова застряли в горле сухим комом. Голосовые связки всё еще помнили паралич приказов или просто отказывались формировать звуки после трансформации. Вместо вопроса получился лишь хриплый выдох.

Лирата поняла без слов. Она медленно поднялась на ноги, протягивая мне руку. Я встал вслед за ней, чувствуя странную тяжесть в конечностях — тело казалось чужим, слишком мягким и уязвимым без лавы. Её пальцы осторожно сомкнулись на моем запястье. Пальцы чуть дрожали, будто она боялась, что я — призрак, который рассеется от одного неловкого движения.

— Пойдем, — тихо сказала она, сжимая мою ладонь так крепко, словно пыталась привязать меня к себе физически. — Отец не любит ждать.

От упоминания короля по спине пробежал ледяной холод. Паника, загнанная было поцелуем вглубь, снова подняла голову. Куда мы идем? На ужин? В пыточную? Зачем он оставил нам этот час?

Но вместо сопротивления я лишь послушно кивнул. Мышечная память раба оказалась сильнее новообретенной пустоты внутри. Разум кричал, что нужно бежать, прятаться, проверить границы этой свободы, но ноги сами сделали шаг следом за ней.

Мы дошли до тяжелой дубовой двери. Моя рука легла на массивное кольцо ручки. И тут я замер.

Осознание ударило под дых, выбив остатки воздуха.

Я остановился. Посмотрел на свою руку на дереве. Потом перевел взгляд на Лирату, стоящую в полумраке коридора.

Я не обязан идти.

Контракта нет. Метка выжжена или спрятана так глубоко, что её шепот больше не рвет мои нервы. Малефис отпустил поводок. Я могу разжать пальцы, оттолкнуть её... мягко, чтобы не испугать. Шагнуть назад. Исчезнуть. Раствориться в тенях дворца, как дым. Никто не держит цепь.

Взгляд сам собой метнулся к высокому стрельчатому окну. Узкая полоса серого неба. Свобода. Холодная, одинокая, но настоящая.

Лирата заметила это движение. Увидела, куда я смотрю. Уголки её губ дрогнули, складываясь в горькую, понимающую улыбку. Она опустила ресницы, принимая мой немой выбор, прежде чем я успел его сделать. А затем почти прошептала, и звук её голоса полоснул по сердцу тупым ножом:

— Я пойму... если ты не хочешь...

Слова повисли между нами. Она предлагала мне уйти. Прямо сейчас. Давала разрешение бросить её здесь, спасая собственную шкуру. Признавала, что человек имеет право выбирать жизнь вместо клетки.

Наваждение схлынуло. Я тряхнул головой, сбрасывая липкий морок паники.

Да. Я не обязан быть рядом с ней. Не должен защищать ту, чей отец много раз пытался меня уничтожить. Могу раствориться в ночи и никогда больше не чувствовать запаха крови и боли.

Но что это меняет?

Если я уйду прямо сейчас, она останется одна. Снова. Наедине с королем, который потерял свое самое опасное оружие и вряд ли будет в восторге. Он уже показал сегодня, насколько легко ломает шеи тем, кто его разочаровывает. Оставить её сейчас — значит отдать её ему без боя.

Мой страх никуда не делся. Он скручивался узлом внизу живота при мысли о Малефисе. Но теперь к нему примешалось нечто иное. Тяжелое, мрачное предвкушение. Выбор. Мой собственный, осознанный выбор остаться там, где опасно, потому что я так решил.

Я сделал шаг к ней. Рука, лежавшая на кольце, сжалась, поворачивая тяжелый механизм замка. Сухой щелчок дерева прозвучал как точка в этом внутреннем монологе. Страх смешался с решимостью.

Дверь открылась. Мы вышли в гулкую тишину дворцового коридора. Лирата уверенно вела меня вперед, держа за руку, словно ребенка. Куда именно — я не знал. Да и не важно это было. Главное, что наши шаги звучали в унисон.

Мы шли по коридорам, и этот путь казался мне спуском в саму Преисподнюю, вымощенную мрамором.

Каждый встречный — стражник у поворота, паж с охапкой свитков, бледная фрейлина — замирали при нашем появлении. Паника была осязаемой. Она висела в воздухе густым туманом, пахнущим застарелым потом и железом. Люди буквально вжимались в стены, стараясь слиться с гобеленами, лишь бы не попасться на глаза процессии из воскресшего демона и Белой Жрицы. Я чувствовал их липкий, суеверный ужас кожей. Кто-то начинал молиться, кто-то ронял ключи от камер.

Но теперь к этому страху примешивалось благоговение. Древний признал власть Короля Тьмы окончательно. Я больше не был просто опасным зверем. Я стал её личным цербером, одобренным самим Малефисом. И эта мысль заставляла гвардейцев опускать алебарды еще ниже.

Внутри же меня бушевала буря иного рода. Моя сила никуда не делась после трансформации; она свернулась внутри клубком горячего напряжения. Огонь больше не рвался наружу слепой яростью брошенного раба. Теперь он вел себя иначе — словно преданный, но смертельно опасный пес. Он ластился к коже изнутри, щекотал легкие жаром, готовый взорваться плазменной волной при малейшей угрозе моей спутнице. Каждый скрип сапога за углом заставлял мои мышцы каменеть. Пальцы сами собой сгибались, готовясь выпустить когти. Я сканировал тени впереди, оценивая углы атаки, просчитывая пути отхода. Контракта нет, но привычка выживать осталась.

Лирата остановилась внезапно. Напротив тяжелых дубовых дверей, обитых медными полосами. Вошла внутрь без стука. Я шагнул следом, инстинктивно пригнувшись, хотя мой нынешний человеческий рост позволял пройти свободно.

Это были явно королевские покои. Просторная комната, кабинет, примыкающая спальня. Но всё здесь было перевернуто вверх дном небрежным, торопливым обыском. Выдвинутые ящики секретера валялись на полу, бумаги рассыпаны веером, дорогие чернильницы разбиты. Бархатные шторы сорваны с колец. Знакомый запах Ксавьера — терпкие духи и приторное вино — всё еще цеплялся за ткань обивки.

Я удивленно оглядел этот хаос, переводя взгляд на Лирату. Зачем мы пришли в разгромленную комнату?

Она поймала мой взгляд и виновато, криво улыбнулась. Кивнула на монограмму, вышитую на оставшейся целой подушке кресла.

— Это комнаты брата.

Злость вспыхнула во мне разом, горячая и чистая, как напалм. Желание подойти к столу, схватить тяжелое пресс-папье и разнести остатки этой мебели в щепки ударило в голову. Каждая вещь здесь напоминала о кинжале, о приказе, о серебряной агонии.

Но когда я посмотрел в её грустные, чуть покрасневшие глаза, ярость затухла так же резко, как и началась. Эта комната была местом её унижения задолго до моего появления. Её тюрьмой, где брат осквернил каждый угол. Моей злости здесь не место.

Девушка молча прошла мимо опрокинутого столика к широкому платяному шкафу из темного дерева. Дверцы со скрежетом разъехались в стороны. Внутри висел строгий порядок парадных мундиров, камзолов и дорожных плащей — вещи принца, которые сочли недостойными внимания мародеры-инквизиторы.

Лирата окинула взглядом мою фигуру — тога едва прикрывала колени, босые ноги стыли на холодном паркете.

— Здесь должно быть что-то, что тебе подойдет, — тихо сказала она, перебирая плечики с одеждой.

Мысль о том, чтобы надеть вещи Ксавьера, скрутила внутренности тугим узлом отвращения. Одежда мертвеца. Убийцы. Манипулятора, который пытался сделать меня своим рабом. Почти успешно. Мне казалось, что сама ткань пропитана его ядом, и если я коснусь её, то заражусь его самодовольством.

Но пока я стоял, буравя взглядом бархатные складки, Лирата достала простое дорожное одеяние темно-серого цвета — практичный колет без лишних украшений и плотные штаны. Положила стопку на крышку сундука.

Я перевел взгляд на собственное отражение в высоком зеркале шкафа. Оттуда смотрел совершенно чужой человек. Растрепанные черные волосы, лицо, покрытое копотью, искусанные губы и льняная тряпка, обмотанная вокруг бедер на манер тюремной робы. Сгоревший заживо призрак.

Отвращение никуда не ушло. Идея носить кожу врага вызывала тошноту. Но холодный разум взял верх над эмоциями. Если я снова выйду в коридор в таком виде... А превращаться обратно в птицу на глазах у прислуги — значит подтвердить свою нестабильность перед королем. Если я хочу выжить в этом серпентарии, если хочу иметь возможность дышать одним воздухом с ней, мне нужно мимикрировать. Стать частью интерьера.

С тяжелым вздохом я кивнул. Сделал шаг к сундуку и начал одеваться. Руки двигались механически, пока я натягивал чужие штаны и застегивал пуговицы колета, который оказался мне почти впору.

Ткань колета легла на плечи непривычно, но удобно. Я одернул рукава, разминая шею. Тяжелая шерсть и плотный лен ощущались странно после веков огненной сути — одежда казалась одновременно слишком тесной и пугающе уязвимой. В ней нельзя было просто вспыхнуть и сжечь врага.

Закончив возиться с застежками, я поднял голову. И замер.

Лирата стояла у двери, всё еще держа в руках его дорожный плащ, и смотрела на меня.

Смущенно. Пристально. Так, словно видела перед собой совершенно другого человека. Её взгляд скользил по линии моих плеч, которые теперь не бугрились лавой, по твердому подбородку. Она изучала мое человеческое лицо так, будто пыталась найти под ним знакомые золотые глаза.

Уголок моего рта дернулся вверх в кривой, хищной ухмылке. Контракта нет. Страха тоже почти нет. Осталось только желание стереть эту грусть из её глаз.

Я шагнул к ней одним плавным движением, сократив дистанцию до опасной близости. Приподнял её лицо за подбородок, заставляя смотреть мне в глаза, и накрыл губы своими. На этот раз поцелуй был другим — не отчаянным криком утопающего, а уверенным, собственническим утверждением. Мои руки сомкнулись на её талии, притягивая хрупкое тело вплотную, давая почувствовать разницу между мягким льном её платья и жесткой тканью мужского камзола на моей груди.

Она ответила сразу — лишь секунда понадобилась, чтобы шок сменился ответным жаром. Её пальцы впились в мои волосы, удерживая, не желая отпускать. Но когда дыхание начало заканчиваться, я отстранился первым. Нужно было дышать. И думать.

Мое лицо снова стало серьезным, черты заострились. Я заглянул ей в глаза, пытаясь считать там то, чего она не говорит.

— К чему мне готовиться? — голос звучал хрипло, чужеродно даже для меня самого. Слова давались легко, спазм прошел, но горло всё еще саднило.

Лирата медленно выдохнула, опуская ресницы. Она отошла на полшага, собираясь с мыслями, и запахнула дверцы шкафа.

— Я сама не знаю, — призналась она тихо, и эта честность резанула по нервам. — Отец... он не делился со мной дальнейшими планами.

Её слова повисли в воздухе тяжелой пылью. «Не знает». Значит, мы идем вслепую прямо в пасть зверя, который только что убил собственного сына чужими руками.

Мы вышли в коридор.

Но теперь всё изменилось. Я шел уверенно. Не крался тенью вдоль стен, как побитый пес, ожидающий удара. Мой шаг был твердым, спина прямой. Я держал Лирату под локоть — официально, по этикету благородного дома, выводящего даму к ужину. Огонь внутри ворочался сыто и спокойно.

Коридоры сменялись один за другим — зеленые галереи, залы с портретами предков, винтовые лестницы. Мы молчали, но это молчание не было неловким. Оно было наполнено гулом двух сердец, бьющихся в унисон перед лицом неизвестности.

Когда тяжелые двойные двери малой столовой показались впереди, Лирата чуть замедлила шаг, невольно сжимая мой локоть. Я почувствовал её дрожь.

Малефис уже был там.

Он стоял во главе стола, спиной к нам, глядя в окно на темнеющее небо Империи. Его силуэт выглядел монолитно, непоколебимо. Услышав наши шаги, он не обернулся. Лишь произнес в пространство, не повышая голоса:

— Вы вовремя.

И сделал приглашающий жест рукой к столу. Место Ксавьера — зиял пустой дырой посреди сервировки.

Лирата сделала шаг вперед. Я следовал за ней в полушаге позади и слева — идеальная позиция телохранителя. Мой разум работал на пределе возможностей, сканируя пространство с хищной остротой.

Слуги у стен замерли, боясь дышать. Гвардейцы по периметру зала напряглись: их руки лежали на эфесах, но хватка была неуверенной. Они не знали, как реагировать на демона, который идет под руку с принцессой без оков. Малефис стоял неподвижно, излучая абсолютное спокойствие хищника перед прыжком. Я отслеживал каждое микродвижение его пальцев.

Мы подошли к столу. Приборы были расставлены безупречно. Три места. Лирата направилась к своему стулу во главе стола, рядом с отцом. Я обогнул её, встав со стороны пустого пространства. Отодвинул тяжелый дубовый стул для неё — жест настолько естественный, человеческий, что стоявший неподалеку мажордом едва заметно вздрогнул от когнитивного диссонанса. Демон помогает леди сесть?

Мой взгляд упал на скатерть рядом с её тарелкой. Еще один прибор. Чистая льняная салфетка, серебряный нож, вилка. Для меня. Словно это было самым обычным делом в мире. Будто каждый вторник король ужинает с дочерью и Архимагом Рассвета.

Что же. Раз нам предлагают эту игру, мы будем играть по правилам.

Я плавно обошел стол и сел напротив того места, где еще вчера сидел Ксавьер. Дерево стула скрипнуло под моим весом. Я выпрямил спину, положив руки на край стола ладонями вниз. Поза открытая, но готовая к броску.

Тишина оглушала. Она давила на барабанные перепонки сильнее, чем рев пламени на площади. Слышался только треск дров в огромном камине да тяжелое дыхание гвардейцев.

Слуги пришли в движение, словно получив невидимый сигнал. Бесшумные тени начали подавать блюда. Перед Лиратой поставили суп из кореньев. Перед королем — кровавый бифштекс. Передо мной... жареную птицу. Мелкая, жестокая насмешка или просто случайность шеф-повара? Рядом возник лакей с бутылью темно-рубинового вина. Наполнил мой бокал до половины. Я не шевельнулся, лишь проводил взглядом алую жидкость.

Малефис наконец повернулся к нам. Он медленно опустился в свое кресло, расправляя складки камзола. Окинул меня взглядом — долгим, изучающим, тяжелым. Его глаза скользнули по моему лицу, задержались на секунду, затем прошлись по плечам, оценивая ширину грудной клетки. Это был взгляд мясника, осматривающего удачную покупку. После этого король перевел внимание на свою тарелку.

И начал есть.

Спокойно. Методично. Нож разрезал мясо, вилка подняла кусок ко рту. Ни одного лишнего слова. Никакого допроса. Никаких приказов. Как будто так всё и должно быть. Как будто замена наследника на Светлого — это всего лишь смена декораций между сменой блюд.

Эта невозмутимость сбивала с толку больше, чем возможная агрессия. Вчера утром они ели втроем. Отец и два его ребенка. Теперь вместо сына-предателя сидит чудовище, разрушившее половину дворца сегодня утром. А король ведет себя так, будто обсуждает погоду.

Лирата тоже начала есть. Её ложка тихо звякнула о фарфор. Она старалась держать спину прямо, но плечи были напряжены, а движения выдавали скованность. Она ждала взрыва каждую секунду.

Я же колебался. Инстинкты кричали об опасности. Какова вероятность, что вино в моем бокале содержит паралитический яд мгновенного действия? Или птица приправлена редким токсином, против которого нет защиты? Убийство за едой — классика жанра.

Я прикрыл глаза на долю секунды, концентрируясь. Позволил крошечному потоку огня пройти по венам — не вспышку, а ровный внутренний жар. Достаточно, чтобы ускорить метаболизм до нечеловеческого уровня. Если там яд, он попадет в кровь, но моя суть успеет выжечь молекулы токсинов до того, как они нанесут фатальный урон нервной системе. Это истощит резерв, оставит меня слабым после еды, но лучше слабость, чем смерть.

Я открыл глаза. Поднял тяжелый хрустальный бокал. Посмотрел сквозь рубиновую призму на лицо Малефиса. Тот продолжал жевать, игнорируя меня.

Чуть пригубил вино.

Горло обожгло терпкой сладостью. Жидкость прокатилась по языку, взрываясь нотами темных ягод, дубовой коры и чего-то пряного, незнакомого.

Я замер. Время остановилось.

Как давно это было?

Вкус ударил по рецепторам с силой физического удара. Рот наполнился слюной. Тепло начало разливаться от желудка к груди.

Как давно я чувствовал вкус приготовленной еды?

Память подсовывала образы прошлого: железная пайка легионера — пресный хлеб и соленая вода. Потом века голода в клетке. Затем сырая плоть и металлический привкус собственной крови. Еда всегда была топливом. Набором белков и углеводов для поддержания оболочки. Но сейчас... Сейчас это было искусством. Сложным химическим уравнением наслаждения.

Я сделал глоток побольше. Медленно поставил бокал на стол, глядя на оставшийся на стекле маслянистый след. Лицо осталось непроницаемой маской, но внутри что-то надломилось. Холодный расчет убийцы столкнулся с памятью человека, который слишком долго не жил.

Я медленно отрезал кусочек птицы. Нож двигался плавно, без малейшего скрежета металла о фарфор. Мышечная память — упрямая вещь. Руки помнили сотни званых ужинов в прошлой жизни, когда я был не чудовищем, а гостем или хозяином. Я подцепил мясо вилкой, отправил в рот.

Лирата бросала на меня короткие, настороженные взгляды из-под ресниц каждый раз, когда поднимала голову от своей тарелки. Она ждала рычания. Ждала, что я начну рвать еду руками, как дикий зверь, которого привели в приличное общество ради издевательства? Но манеры были безупречны. Спина прямая, локти не касаются стола, нож и вилка перекладываются с идеальной точностью. Пусть я забыл вкус вина и тепло камина, но забыть то, как быть человеком, оказалось сложнее.

Ужин подходил к концу. Блюда сменялись одно за другим: тушеные овощи, которых я даже не распознал по вкусу, затем запеченная дичь. Яда всё не было. Либо король решил поиграть вдолгую, либо еда была абсолютно чиста. Бокалы успели наполнить вновь — вино теперь было десертным, густым и сладким, бьющим в голову мягким молотом. Слуга поставил перед нами серебряные креманки с чем-то воздушным, белым, украшенным ягодами.

Малефис всё это время почти не ел. Он цедил свое вино маленькими глотками, глядя поверх края бокала на дочь. Его взгляд был тяжелым, оценивающим, лишенным всякой отеческой теплоты. Наконец он отставил пустой хрусталь. Чуть прикрыл глаза, глубоко, со старческим хрипом втягивая воздух через нос, и откинулся на спинку кресла. Дерево протестующе скрипнуло под его весом.

— У вас, вероятно, есть вопросы, — произнес он.

Голос короля прозвучал настолько усталым, надломленным, лишенным привычной стали, что я буквально почувствовал, как замерло само время в столовой. Я перестал дышать. Лирата тоже сидела изваянием, её ложка зависла над десертом.

Этот тон ломал всю картину. Малефис никогда не звучал так. В этом голосе не было триумфа победителя. Была лишь глухая, бесконечная усталость человека, который слишком долго тащит неподъемный груз. И эта интонация пугала. Любое слово сейчас казалось способным взорвать ту хрупкую, стеклянную иллюзию мира, что повисла между нами. Стоит спросить «Зачем?» или «Что ты хочешь?», и стекло пойдет трещинами.

Видя, что никто не желает добровольно шагнуть в эту пропасть, Малефис открыл глаза. Медленно повернул голову. Посмотрел ровно на меня. Сквозь Лирату, словно её стул пустовал. Его темные зрачки впились в мои золотые глаза, выискивая там трещины.

— Неужели мой сын оказался прав? — спросил король тихо. Каждое слово падало камнем в тишину. — И ты всего лишь сломанная игрушка моей дочери, маг?

Я ощутил, как внутри натягивается невидимая струна. Это не был вопрос любопытства. Это была проверка границ. Король бил точно в цель, туда, где больнее всего: по моему статусу здесь. Игрушка. Домашний питомец. Ошибка природы, которую терпят только из сентиментальной слабости Белой принцессы. Слова резанули особенно остро — напоминание о броши, об отсутствии метки, о том, что я больше не машина для убийства. Мальчик для битья. Пустое место.

Я не моргнул. Не дрогнул ни один мускул на лице, хотя внутри всё заледенело от этого точного, хирургического удара по больному месту. Я медленно положил серебряную десертную ложку на край креманки. Звук соприкосновения металла с серебром прозвучал в абсолютной тишине как выстрел.

— Ваш сын всегда был склонен к драматичным и весьма точным формулировкам, — я ответил ровно. Голос звучал спокойно, но под этой гладью скрывался водоворот вычислений.

Малефис едва заметно кивнул, принимая ответ. Он взял ягоду из своей креманки, покатал её между пальцев, прежде чем отправить в рот. Жевал он медленно, давая паузе повиснуть тяжелым занавесом.

— Наследника у меня больше нет, — произнес король буднично, словно сообщал о необходимости починить крышу.

Я напрягся. Мой взгляд метнулся к королю, затем к Лирате. Она сидела бледная, сжимая ножку бокала так, что побелели костяшки.

— Единственный способ остановить огонь, — продолжил Малефис, глядя в пустоту перед собой. — Смерть носителя... контракт схлопывается мгновенно, выжигая канал связи. Ксавьер знал это. Но моя кровь древнее. Смерть сына — приемлемая цена за сохранность трона.

Он сказал это так буднично, будто обсуждал списание прогнивших балок в казармах. Ни капли скорби. Только сухой расчет потерь и выгод. Но я видел: рука короля, лежащая на столе, была сжата в кулак так сильно, что ногти впивались в ладонь до крови. Боль там была. Просто она похоронена настолько глубоко, что превратилась в гранит.

— Место наследника не может занять дочь, — Малефис перевел тяжелый взгляд на Лирату, и та инстинктивно втянула голову в плечи, хоть отец даже не повысил голос. — Кровь ван Моров требует жесткости, которой в ней нет. Нужен защитник. Регент.

Король снова повернулся ко мне. Золотые глаза встретились с черными.

— Это можешь быть ты.

Слово ударило обухом по голове. Я снова замер, пытаясь осмыслить услышанное. Регент? Советник?

— При условии, — добавил Малефис, — что первые пять лет ты будешь моим советником. Моим инструментом. Займешь место рядом с троном. И покажешь мне себя. Не раба, которым был всё это время. Стратега. Палача. Архимага. Если за эти пять лет я увижу, что ты сможешь держать Империю в узде, а не только разрушать... титул регента станет официальным. А после моей смерти...

Король многозначительно замолчал. Он не договорил, но формула власти была прозрачнее стекла. Женись на дочери, правь вместо неё, убери старика с дороги.

Я сидел неподвижно, переваривая предложение. Логика была безупречной. Для Малефиса это идеальный выход: получить верного пса, который держит самую опасную магию в мире, привязать его кровью, контролировать через любовь к девочке и дать мотивацию стараться ради будущего.

Но зачем? Зачем тирану делиться властью с тем, кого он пытался убить два дня назад?

— Зачем? — хрипло спросил я. Напряжение сковало горло. — Зачем вам это?

Малефис долго молчал. Он смотрел на свою дочь, которая пыталась спрятать дрожь губ, делая вид, что очень увлечена десертом. В глазах короля промелькнуло нечто такое... мягкое. Человеческое. То, что никто во дворце никогда не видел.

Уголки его рта дернулись вверх в слабой, грустной улыбке. Так по-человечески, так неуместно для Короля Тьмы, что все подозрения разом вылетели из моей головы. Весь цинизм, вся паранойя разбились об эту простую эмоцию усталого отца.

— Я слишком сильно люблю свою дочь, — произнес Малефис буднично, отрезая кусочек пирога. Будто говорил о выборе вина или погоде за окном. — Она единственное, что осталось от той женщины, которую я потерял. Я готов отдать ей половину мира. А вторая половина... — он наконец посмотрел прямо на меня, и в его взгляде блеснул холодный расчет убийцы, — ...вторая половина нужна мне, чтобы этот мир не раздавил мою девочку.