Лето нам всё простит (джен)

На ужин они собрались втроём. Дети наелись малины и забились на чердак, под крышу, точно птенцы. Инга, не выносившая семейных застолий, проходивших на грани с тем, чтобы превратиться в военные баталии, настаивать на присутствии племянников не стала. Борис собирался заглянуть в гости, видимо, чтобы они не повыдирали друг другу Волосы в пылу драки, но деревенские мальчишки разбили ему мячом окно.

Лика машинально жевала пустую картошку, не чувствуя вкуса. Болела нога, трещала голова, в присутствии Инги её одолевали неловкость и злость, которые она скрывала хамством, а ссора с сыном лишь ухудшила эмоциональное состояние. Лика надеялась скорее уйти спать, чтобы снова не сорваться, иначе опасения Бори грозились свершиться. Она не хотела оставаться в деревне, где каждый скрип половиц напоминал о беззаботном детстве, даже на несколько часов, поэтому думала, как извиниться перед Ромой и скорее уехать.

За размышлениями Лика не обращала внимания на окружение, очнувшись, когда Инга стукнула у нее перед носом стаканом с водой и положила на стол таблетку обезболивающего. Ни слова, ни взгляда. Сестра молча вернулась к еде, уткнувшись в телефон. Маму дико бесила её привычка смотреть фильмы во время еды, что было причиной многих скандалов, пока Инга не уступила. Впрочем, в отсутствии мамы она делала по-своему.

— Я понимаю, что у тебя много работы, но не игнорируй страхи Ромки, — между делом обронила Инга. — Пусть он уже довольно взрослый, все ещё нуждается в твоей поддержке.

— Это он тебе сказал? — запив таблетку, отставила стакан Лика.

— Нет. Но он говорит, как ты в его возрасте.

Зазвенели по полу выпавшие из рук столовые приборы. Никто не бросился их поднимать. Рада испуганно округлила глаза и прикрыла рот рукой. Лика медленно подняла взгляд, встретившись с Ингой. Они вспомнили об одном и том же.

В комнате было сыро и пахло стиральным порошком. Она забралась в ванную, уткнулась носом в колени и включила душ. Холодная вода поливала её, как из лейки засохший цветок, и ей нравилось представлять себя героиней клипа или фильма. В фантазиях Лика одиноко сидела на лавке под проливным дождем, сбежав из дома от родителей-тиранов, и её вот-вот должен был увезти к себе неравнодушный миллионер, проходивший мимо. Но волосы и одежда насквозь промокли, а спасителя не наблюдалось. Зато бежавшие слезы смешивались с водой.

Повернулся замок, который кто-то старательно колупал с внешней стороны, и в ванную вскоре протиснулась Инга с отвёрткой, снова закрывшись изнутри. Первым делом она остановила дождь, после залезла к ней, забавно морщась от холодной воды. Они просидели молча довольно долго, пока Лика, в последний раз всхлипнув, не пожаловалась:

— Она меня не любит.

Мама узнала о прогулах в музыкальной школе и успела несколько раз достать её ремнем, пока на шум не прибежал папа и не принял удар на себя. Их крики не стихали вот уже час. Лика говорила ей, что не хочет заниматься музыкой. Она не успевала одновременно играть на фортепиано, танцевать и заниматься английским, который тоже не сильно ей нравился. Преподаватель по танцам хвалила её, ставила в первые ряды и собиралась на скором концерте позволить выступить сольно, если Лика начнет уделять репетициям больше времени. Времени, которого у неё не было. Мама вбила себе в голову, что она станет отличным переводчиком, и отказывалась слушать, поэтому Лика сама освободила себе расписание.

— Это не так, — мягко заметила Инга, убрав с её лица мокрую прядь и заправив за ухо. — Наоборот, мама любит тебя и желает только лучшего. Хочет, чтобы ты, став взрослой, могла найти себе хорошую работу.

— А я не хочу хорошую, я хочу любимую. И вообще! Какой смысл пахать на будущее, о котором мне ничего неизвестно? Может, оно будет отвратительным. А здесь и сейчас я могу быть счастлива. Здесь и сейчас я хочу танцевать на большую публику!

— Я знаю, но мама считает иначе.

Инга раскинула руки, насколько ей позволяли бортики ванной, и Лика охотно нырнула в объятия сестры. Было тепло и спокойно.

— Это не значит, что она тебя не любит, — повторила Инга. — Просто не умеет по-другому. Нам её не изменить. Остаётся только любить такой, потому что мы — семья.

— Разве это справедливо? — Не сдержала новых слез Лика.

— Нет. Жизнь вообще несправедлива. Порой с этим приходится просто мириться. Родителей, как и детей, не выбирают. Пойми, Лика, мы должны ценить то, что имеем, потому что у многих нет и этого.

— Значит, мне надо отказаться от любимых занятий, чтобы вписаться в самодурство матери?! Ой, прости, во имя любви к мамуле.

— Не язви, — осадила Инга, грозно зыркнув исподлобья, что ее пробрал озноб. — Я поговорю с папой, уверена, он сможет переубедить маму, когда она остынет.

— А если не сможет?

— Значит, я попрошу бабушку помочь забрать документы, — пожала плечами Инга. — Поставим маму перед фактом.

— Ты сделаешь это для меня? — не поверила она, зная, что сестра не бросает слов на ветер. — Но ведь нам обоим достанется.

— Не переживай, — улыбнулась Инга, обхватив её лицо ладонями, чтобы заглянуть в глаза. — Если мама кого и не любит, то только меня. Мне нечего ни терять, ни бояться.

Лика хотела возразить, но прижатый к губам указательный палец остановил её.

— Я не оставлю тебя.

«Не оставлю, не оставлю, не оставлю», — набатом стучало у неё в голове, сопровождая удары сердца. Ромка решил, что она его не любит? Почему? И что ответила Инга? События прошлого вновь встали перед глазами, не давая забыть о том, кем была старшая сестра. Ей не надо подтверждать слова племянника, чтобы настроить его против неё. Достаточно пообещать, что она будет на его стороне.

— Не учи меня воспитывать ребёнка! — взревела Лика, вскочив с места. — Заведи своего и лепи, что хочешь. А моего трогать не смей! — Она выпрямилась по струнке, сразу став похожей на соломинку, способную треснуть в любую секунду, и сжала кулаки, словно могла удержать рвавшиеся эмоции в руках. — Ты всегда ругала маму за то, что она стремится нас контролировать, кричала о том, что она эгоистка, которая не принимает ничьих мнений. А сама? Инга, посмотри в зеркало! Ты её точная копия. Откуда тогда у тебя право раскрывать рот? Сбежала, так сидела бы и помалкивала в тряпочку, — Лика выдохлась, буквально упав обратно.

Инга молчала. Она могла бы обвинить Лику в том же, но понимала, что виновата перед ней.

— Прости. Я виновата.

— Что мне твои извинения, — поморщилась Лика. — Прошлого не воротишь. Ты мне жизнь сломала. Уничтожила меня морально. Показала мне другую жизнь, дала надежду и бросила! Ты обещала, что не оставишь меня! Помнишь?

Злые слёзы против воли брызнули из глаз. Она не могла их сдержать.

— Ты права, — покорно согласилась Инга, — но в этом есть и доля твоей вины.

— Ты ещё смеешь перекладывать ответственность на меня?

— Хватит! — не выдержала Рада, ударив ладонями по столу, и прорезавшийся крик обратил на себя их внимание. — Бедные-несчастные! Нелюбимые доченьки. Обиженные и брошенные. А обо мне кто-нибудь вспомнил? Лика, ты хоть раз спросила, а какого мне? Подумала, что также бросила меня?!

— А ты чем недовольна? — возмутилась Лика. — Мама на тебя молилась: будущий композитор, дирижер или первая скрипка. Она даже простила тебе свадьбу с Максимом, когда нас с Ингой с грязью смешала.

— Всё это было, пока я оправдывала её ожидания! Вы живёте в своих обидах, а я в фильме ужасов, — сквозь наворачивавшиеся слёзы выдавила Рада. — Вы хоть представляете, как это — просыпаться ночами от страха, что ваша собственная мать бьёт вашего ребенка? Заставлять дочь делать так, как велит её бабушка, не спорить, не перечить, чтобы она не попала под ремень или линейку.

— Кто мешает тебе съехать?

— Куда? Нашей с Максимом зарплаты не хватит на съем жилья. А соседство с клопами и плесенью, когда у вас ребенок, особо не прельщает.

— Моей зарплаты, значит, хватает, — взбеленилась Лика, — а твоей и мужа-архитектора — нет? Не смеши меня. Ты просто боишься мамы. Боишься потерять ее расположение и то, что считаешь любовью. Так вот, не бойся. Наша мама не умеет любить. А если тебе нравится любовь, когда бьют палкой при любом ослушании, тогда лежи и не ной.

— И чем вы с Ингой лучше нашей матери? Ты спросила, сколько раз она мне звонила. А ты, Лика? Сколько раз предложила мне помощь? Я вообще существую для вас двоих?

Их прервал звон. Они одновременно замолчали и по-рыбьи уставились на осколки и кучку пюре, разлетевшегося по полу. Инга, скинувшая тарелку, медленно встала. Чёлка скрывала опущенное лицо.

— Вы две взрослые женщины, сами матери, а всё ноете, как будто вам по пять. Ищете виноватых, плачетесь о тяжёлой жизни, — она выдержала паузу и внезапно сорвалась на крик, — но ничего не сделали, чтобы ее исправить. Я вам не мама! Слышите?! Я не обязана вытирать вам сопли и водить за ручку. В чем вы меня обвиняете?

Чашка раскололась об пол. Чайная лужица, словно кровь, залилась между деревянных половиц и намочила уродливые ошметки пюре.

— Мне тоже плохо! Я училась и одновременно пахала безвылазно, не спала, жрала растворимую лапшу, каталась каждый день из деревни туда-обратно, как дура. Да я на вокзале, как бомжиха, ночевала, потому что со смены в общагу не успевала!

Посуда билась, летели осколки. Звенели столовые приборы, встречаясь со стенами и мебелью. Инга кричала, сопровождая копившуюся годами боль своим симфоническим оркестром. Лицо её перекосило и раскраснелось. Губы защемило в уродливой улыбке, словно скульптор уронил только слепленную голову Афродиты. Слёзы ручьями бежали по щекам, скапливаясь на подбородке, но она их не замечала. На шум прибежали Рома с Верой.

— Почему я должна звонить вам и предлагать помощь, когда вы этого не делаете?! А я ведь писала, Лика, всю зарплату на смс извела — ты мне так и не ответила. Рада, разве я не говорю каждую встречу, что всегда готова помочь?

Инга сжала челюсти, вперив в них взгляд. Растрепавшиеся косы и покрасневшие белки делали её похожей на безумную. Обе они, как по команде, устыдились, не найдя вдруг обвинений.

— А вы? Вы хоть раз спросили, как у меня дела? Меня мать родная за дочь не считает, парень изменял и никогда не любил, от сестер слова доброго не слышу, только упрёки. Я ведь живая! Мне тоже больно!

Она одним движением сдёрнула скатерть, сметя оставшуюся посуду, и медленно осела на пол среди устроенного хаоса. Неконтролируемые рыдания вырвались из груди. Фигурка её, маленькая и беззащитная, скрючилась, сжалась в беззащитный комок. Лика с Радой остолбенели, впервые ставшие свидетелями слабости Инги. Такой же жертвы, как и они сами.

— Инга!

Борис влетел в комнату, опустившись перед ней. Руки его растерянно замерли в воздухе и опустились на плечи, пытаясь обратить на себя внимание.

— Тише-тише, любимая, — заворковал он, стараясь убрать её подальше от осколков. — Всё в порядке. Я здесь.

Она обхватила его за шею, уткнувшись в широкую грудь, и снова зашлась в истеричных рыданиях, каких сестры никогда ранее не слышали. Борис подхватил Ингу на руки и, даже не удостоив Лику с Радой взглядом, унёс её.

Лика схватилась за стол, подкошенная болью в ноге, и одновременно с испуганным окриком Ромки кто-то поддержал её. Обернувшись, она не поверила глазам, затуманенным слезами. Из груди рвался собственный крик боли, сдавливая горло. Перед ней замер Вениамин. Почти такой же, каким она запомнила его на выпускном концерте. Лишь детская миловидность сошла с лица, уступив место огрубевшим мужским чертам. Лика коснулась его щеки дрожащей рукой, и он прильнул к ней, прикрыв глаза. Повернул голову, коснувшись губами ладони в мимолетном поцелуе, и шепнул, пронзив ледяным взглядом:

— Идём. Нам пора поговорить.