Маска для мертвеца, или Как я влюбился в чуму. (гет)

Ион поймал меня на подходе к главному залу самым варварским способом из возможных — просто втащил за шкирку в нишу между гобеленами, едва не впечатав лицом в пыльный бархат.

— О! — протянул лейтенант, окидывая меня оценивающим взглядом с головы до ног. — А я уж думал, тебя ветром унесло вместе с половиной занавесок. Решил сбежать через каминную трубу от позора? Костюмчик сидит как вторая кожа. Вторая, гниющая кожа утопленника.

Я картинно закатил глаза и издал страдальческий стон, который был бы уместен на сцене королевского театра.

— Да чтоб тебя... — просипел я, пытаясь восстановить равновесие и заодно почесать зудящее ребро сквозь жесткую кожу корсета. — Если ты еще раз поднимешь на меня руку, пока на мне этот колпак, клянусь, я прикажу набить твои сапоги раскаленными углями.

Он лишь отмахнулся, прислонившись к стене рядом со мной. Его лицо мгновенно стало серьезным, исчезла даже тень обычной ухмылки.

— Докладываю кратко, пока нас не растащили по разным углам, — прошипел он. — За ночь перевернули половину дворца. Следить будем за всеми: от золотаря до архиепископа. Твоя задача сегодня простая и грязная: найти нам еще зараженных. Если то будут церковные фанатики — отлично, больше компромата на Кроули. Если истинный Улей... может, удастся выяснить, кто именно носит титул Матки.

Я устало кивнул, массируя переносицу под слоем белил. Сил на полноценный доклад не было, мозг работал вполсилы, пытаясь удержать маску Шута на лице. Видя мое состояние, друг видимо решил выдать свою лучшую остроту дня. Он открыл рот, явно собираясь пройтись по поводу моей походки «циркуль на шарнирах» или цвета моего лица:

— Ну что, шеф, готов радовать публику? Выглядишь так, будто тебя уже начали праздновать...

Именно в эту секунду тяжелая портьера распахнулась с торжественным скрипом.

Вошла Элара.

Она замерла на пороге, увидев нашу композицию: меня в дурацком колпаке, которого служивый только что затащил в темный угол за воротник дублета, словно нашкодившего кота. Её черные брови сошлись на переносице.

Я удивленно перевел взгляд на друга. Мой левый глаз нервно дернулся, безмолвно спрашивая: «Ты что, не следил за окружением?»

Ион только мрачно кивнул и едва заметно тряхнул головой. Что именно это означает, я уже не успел догадаться.

Элара сделала шаг вперед. Гнев вспыхнул в её глазах ярче свечей в канделябрах, и направлен он был исключительно на Иона. Она ведь не знала контекста. Для неё мой лейтенант сейчас выглядел как хулиган, обижающий больного шута ради забавы, пользуясь тем, что у того связаны руки королевским приказом.

Ион подумал о том же самом. Уголок его губ пополз вверх в кривой усмешке человека, которому подарили бесплатный билет на отличное представление. Он чуть склонил голову набок, всем своим видом говоря: «Продолжай, лекарь, защищай своего паяца, это восхитительно».

Я в ответ закатил глаза так сильно, что заныли виски. Боги, дайте мне сил. Друг мне эту сцену ещё припомнит. Лет через десять, на моем сорокалетии, он обязательно расскажет об этом Вильгельму под бутылку коллекционного вина.

— Немедленно отпустите его, лейтенант, — холодно произнесла Элара голосом, которым обычно отдают приказы сжигать еретиков. В её руке уже блеснул маленький флакон с успокоительным — кажется, она была готова лечить мои нервы прямо здесь и сейчас. — Вам мало предоставленных развлечений?

Ион театрально вздохнул, разводя руками и наконец выпуская воротник моего костюма.

— Как прикажете, госпожа Лекарь. Но учтите, ответственность за сохранность этого недоразумения теперь на вас.

Он отвесил издевательский поклон и, проходя мимо девушки, игриво мне подмигнул. После чего, всё так же посмеиваясь, без возражений скрылся за дверями малого коридора.

Мы остались одни. Неловко получилось.

Элара резко развернулась ко мне. Гнев на её лице сменился привычным беспокойством врача. Она подошла вплотную, игнорируя суету готовящихся к выходу придворных позади, и положила прохладную ладонь на мой лоб.

— Ты горишь, — констатировала она тихо. — И дышишь так, будто поднимался сюда бегом от самых конюшен.

Я перехватил её руку, прежде чем она успела начать сканировать мои легкие даром прямо посреди толпы лакеев.

— Это называется актерское мастерство, миледи, — прошептал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вдох-выдох-кровь-из-носа. Классическая подготовка к монологу. Не мешай настраиваться. Мне нужно ненавидеть их всех искренне, а не притворяться.

Элара уже привычно отмахнулась от моих слов, словно я жаловался на легкий сквозняк. Убедившись, что пульс под её пальцами бьется ровно и повязки сухи, она кивнула своим мыслям. И тут же, как всегда, проигнорировала моё беспокойство о её здоровье — я лишь успел заметить лихорадочный блеск в её глазах, прежде чем девушка послала волну своего дара по моим мышцам.

Холод прошелся под кожей, тугой корсет перестал казаться тисками, а фантомная боль в боку просто исчезла, растворилась без следа. Она забрала даже ту самую «тень» боли, которая обычно остается после лечения.

— Вот так, — удовлетворенно кивнула Элара, отстраняясь и пряча руки в широкие рукава платья. — Если упадешь со сцены, это будет исключительно из-за врожденной неуклюжести, а не по медицинским показаниям.

Она развернулась, сливаясь с толпой слуг и фрейлин, спешащих занять свои места до появления короля. Серая ткань её платья поглотила её силуэт за пару секунд. Я остался один посреди шумного зала.

Тяжело вздохнув, я поправил съехавший набок колпак и направился в сторону королевской ложи. Монарх ещё отсутствовал — его выход традиционно предваряет начало бала минут на десять, чтобы все успели пасть ниц. А мне... мне стоит ждать там. Прямо у подножия трона.

Словно цепной пес с бантом на голове, охраняющий стул хозяина. От подобной аналогии меня самого передернуло от омерзения к самому себе. Какая изысканная метафора для Главы Тайной Канцелярии. Пудель Его Величества.

Я мысленно дал себе звонкий подзатыльник прямо сквозь дурацкий колпак. Звякнули бубенцы. Один из проходящих мимо лакеев вздрогнул и перекрестился.

Соберись, шут.

Сегодня нет никакого Альда Вейнхольта. Есть только размалеванное пугало, чья задача — кривляться достаточно громко, чтобы никто не услышал, как гниют кости фундамента этого замка. Тебе сегодня плясать. Так пляши, чтоб чертям тошно стало.

Тронный зал гудел, как растревоженный улей. Музыка еще не играла — музыканты на хорах только лениво перебирали струны, разминая пальцы, но этот гул голосов был куда более диссонансным аккордом. Воздух пах потом, духами «Черный лотос», пылью и страхом.

Я сидел прямо на ступенях возвышения под королевским троном, скрестив ноги по-турецки. Идеальная поза для идиота. Колпак съехал набок, закрывая один глаз. Любой придворный, бросивший взгляд в мою сторону, видел лишь скучающего дурачка, который ждет своего выхода. Никто из них не знал, что мои колени упираются в скрытые ножны кинжала, а глаза без всякого прищура сканируют толпу.

Они входили потоком. Сбор знати перед главной пляской года напоминал смотр зверей в передвижном цирке.

Первыми вплыли те, чьи родословные древнее плесени на камнях замка.

Баронесса Вивьен дю Грей в зал не вошла — она плыла над паркетом черной тенью. Глухое траурное платье темно-серого бархата поглощало свет канделябров, делая её силуэт плоским и нереальным. Она двигалась с пугающей экономией движений: ни одного лишнего поворота головы, ни единого жеста поправить прическу. Её высохшее лицо цвета старого пергамента было абсолютно лишено эмоций.

Я следил за ней поверх края своего колпака, который натянул низко на лоб. Мой дар обычно цеплялся за чужие пороки, как репейник. Страх измены у казначея, похоть маршала, жадность Ренара — всё это звучало для меня громкой музыкой. Но от Вивьен не исходило ничего.

Она остановилась у колонны, сложив руки на животе, и замерла. Просто стояла посреди живого, гудящего зала, глядя пустыми глазами в одну точку — чуть левее королевского штандарта. Люди обходили её стороной, словно призрак, даже не осознавая этого.

Слишком спокойна. Моя ладонь непроизвольно сжалась в кулак. Это не Улей — там всегда есть пульсация, тепло гниения. Здесь же была просто... стерильность. Мертвая вода. Такие люди заставляют меня нервничать больше всего; они либо святые, либо монстры, научившиеся имитировать камень. Нужно будет проверить историю её мужа позже. Если он умер «от сердечного приступа» во сне без свидетелей — я лично придушу эту статую.

Следом за ней пространство заполнил тяжелый запах лаванды, пота и болезни. Лорд Эдмунд Валериан, буквально ввалился в зал, опираясь на руку юного пажа.

Внешне он был полной противоположностью баронессе: эстетичный андрогин в шелках цвета слоновой кости, пальцы унизаны перстнями. Но желтоватая кожа и испарина на лбу выдавали человека, каждую ночь борющегося со своим телом. Его печень давно сдалась, и каждый вдох давался ему через боль.

Мой интерес к нему вспыхнул мгновенно, но причина была не в его желтухе. Я чувствовал серебряную нить его души. И она плясала.

Вот сейчас — ровный пульс умиротворения. Голова Валериана чуть склонена, плечи опущены. Он выглядит абсолютно спокойным, почти блаженным. Так ведут себя истинно верующие перед лицом Единого Огня.

Но проходит три удара сердца. Нитка дергается. Ритм сбивается. Лицо аристократа искажает легкая судорога боли. Он судорожно, мелко крестится, прижимая пальцы ко рту так быстро, что со стороны это выглядит просто как кашель или зевота. Бесшумная молитва. Никто не обращает внимания — на празднике Равноденствия принято молиться про себя, прося об очищении.

Молитва кончается. Вздох. Плечи расслабляются. Снова эта жуткая, звенящая пустота покоя.

Качели.

Это не естественные фазы хронической болезни. Естественная боль идет по нарастающей или держится фоном. Здесь же были четкие циклы: вспышка страдания — механическое подавление (молитва? наркотик?) — искусственный покой.

И этот покой пах спорами. Не дикими, лесными, а тем самым церковным составом, который дает иллюзию благодати.

Валериан прошел мимо меня, мазнув полой шелкового камзола по моим коленям. Он даже не заметил Шута у трона — его взгляд был расфокусирован, устремлен внутрь.

Церковный носитель. Или жертва Церкви. Одно другого стоит. Он слишком заметен из-за своей физической немощи, чтобы быть важной фигурой, но он идеальный канал связи.

Я проводил его взглядом, запоминая узор на спине камзола. Сегодня ночью тени нанесут визит в его покои. Главное, чтобы он не успел прочитать очередную «молитву», когда мои люди прижмут его к стене.

Следом плыл барон дю Плесси (отец Ренара) — бледный, нервный, постоянно оглядывающийся на гвардейцев. Чист. Его страх вонял кислой капустой и долгами. Обычное состояние этого дома.

Торговцы из гильдии шли строем. Нагло, оттесняя плечом обедневших графов. Мужчины в черном бархате, женщины — в золоте весом с небольшую наковальню. От них пахло мускусом, деньгами и уверенностью людей, которые покупают королей оптом. Я скользнул взглядом по их лицам. Никаких признаков транса. Их пороки были материальны: жадность, похоть, чревоугодие. Споры Улья питаются сломленной волей, а эти привыкли ломать других. Они чисты. Пока что.

Когда прибыли церковники запахло иначе. Жаркий воск, смирение и сладковатый аромат гниения. Процессия святых отцов во главе с Гидеоном Кроули вошла через главные двери так, словно они владели этим замком. И, возможно, они правы.

Кроули шел первым. Желтая кожа сегодня казалась натянутой на череп еще сильнее обычного. Он не смотрел на людей. Его узловатые паучьи пальцы методично поглаживали тяжелый наперсный крест. Движения механические, выверенные. Ни капли страха. Ни капли радости. Абсолютный нуль эмоций. Это пугало больше, чем открытая агрессия. Если Матка прячется среди клира, то она сидит очень глубоко, или же Кроули сам является ретранслятором, настолько слившимся с болью, что перестал её чувствовать.

За ним семенили младшие инквизиторы. Вот тут мой дар зацепился за аномалию. Молодой послушник, несший курильницу, двигался слишком плавно. Экономно. Так ходят люди, которым не нужно беречь дыхание, потому что это за них делает кто-то другой. Его глаза были пустыми. Когда он проходил мимо меня, бубенец на моем колпаке звякнул. Послушник едва заметно вздрогнул, но лицо осталось маской.

Улей.

Появление графа Ренара было предсказуемым бедствием. Огромный, краснолицый, уже слегка покачивающийся — видимо, успел причаститься «для храбрости» в буфете. На нем был камзол цвета раздавленной клубники, расшитый таким количеством фальшивых камней, что хватило бы выкупить половину Северных Пустошей.

Он непредсказуем. В этом его главная опасность. Церковники плетут интриги, аристократы считают монеты, а Ренар живет инстинктами. Увидев меня у трона, он сбился с шага. Его маленькие свинячьи глазки вспыхнули злобой вчерашнего дня. Рука дернулась к эфесу. Но между нами стояли два капитана гвардии. Граф прорычал проклятие себе под нос и прошел дальше, грубо толкнув плечом какого-то виконта. За ним тянулся шлейф перегара и агрессии. Сегодня вечером он попытается мне отомстить. Обязательно. Нужно быть начеку.

Мои размышления прервал звук труб. Протяжный, торжественный, мерзкий.

Тишина обрушилась на зал мгновенно, тяжелая и звенящая. Все головы повернулись к боковым дверям.

Вильгельм IV вошел. Выглядел он чуть лучше, чем утром, но походка оставалась деревянной. Рядом с ним шла Элара. Она держалась на полшага позади, готовая подхватить монарха, если старые кости подведут. Наши взгляды встретились на долю секунды через всё пространство зала. Она едва заметно кивнула — «я рядом». Я ответил легким наклоном головы — «знаю».

Король тяжело опустился на трон. Золото спинки приняло вес его высохшего тела.

Элара отступила в тень колонны, превращаясь в невидимку для всех, кроме меня.

Пора начинать представление. Мой выход.

Я встал, отряхивая шутовской зад ладонями. Бубенцы прозвенели похоронный марш моей гордости. Сделал шаг вперед, падая на одно колено перед ступенями трона, но сделал это нарочито неуклюже, перекатившись через плечо и вскочив на ноги уже лицом к толпе.

— Господа! — проорал я высоким, визгливым тенором. — Какое счастье видеть ваши постные рожи собранными в одном месте! Неужели Великий Равноденний Огонь наконец-то сжег остатки вашего чувства юмора вместе с налоговыми расписками?

По залу прокатилась волна нервных смешков. Кто-то фыркнул вином. Страх начал оседать тонким слоем пыли. Работа пошла.