Быть человеком-2 (гет)

«Доступ подтвержден. Навигационная панель активирована»

Снова сесть в опустевшее кресло было странно. Это ощущалось не совсем так, как взгляд через плечо возле космодромной ограды на груду дымящихся обломков, но в одном ряду. Первое было про бегство, второе — про возвращение, но оба — про упрямство и надежду. То, что позволяло всегда выходить назад к точке сбора. Несмотря ни на что. Даже если точку эту определил себе сам, даже если вероятность добраться до неё болталась по нижней границе «вряд ли».

Отстраненность капитана никуда не делась, раздражение Теда после отбытия «номера двенадцать» снизилось, но на нет не сошло. Однако с этим почему-то стало легче мириться. Да, они люди, а он — нет, и это константа. Но у него был человек со статусом «его женщина», для которого константой это не являлось. Как и почему это возможно, понять он так и понял, но принял и зафиксировал.

Этого хватило, чтобы снова сесть в опустевшее навигаторское кресло. Этого, а ещё того, что оно не должно пустовать. Раз уж так получилось (абсолютно само получилось), что, кроме него, кандидатов его занять больше не было. Тем более, кому ещё и разбираться с этим, как не ему.

Ответственность бередила рецепторы сильнее, чем зажатые имплантами кости. Фантомно — экран на ее счет оставался безмятежно чист, но от того не менее беспокояще. Он поискал соответствие непривычному состоянию по базе, отыскалось «совесть». Люди, составлявшие словари, были уверены, что она способна грызть изнутри.

Не за Алексея Васильева — тут она тихо и мстительно молчала. За трассу. Алексееву, не его. Что-то же заставило его в своем варианте отказаться от сомнительного участка Е-22-К-321. И не что-то, а вездесущее нерационализируемое «Потому». Которого не должно быть у правильного киборга. Которое сигнализировало: туда не стоит. И которое он заткнул, когда за дело взялись люди. Настоящий навигатор с паспортом, дипломом и трудовой, перепроложивший маршрут, и капитан, его утвердивший. Людям полагалось знать лучше. Ему — полагалось молча раскладывать вилки. И за это молчание теперь на нем отыгрывалось человеческое понятие «совесть».

Сидеть в кресле, за пультом было не только значимо, но еще и необходимо: он хотел дождаться капитана. Объясниться. Чтобы тот знал, кому обязан фатальным зависом в дальнем секторе, прозванном Нелли «жопой космоса». По его мнению, более соответствующим определением было бы «пятки» — пятки космоса, как самая удаленная точка от центра принятия решений. Но и с «жопой» был согласен. В которую все угодили из-за него.

Он положил руки на биоклавиатуру, запустил нужные программы — с помощью внешнего ввода, как человек, как в первый свой месяц здесь. Развернул вирт-окна навигационных сводок. Вот оно — то, что его встревожило: четыре сообщения об авариях в этом секторе. Трехгодичной давности. Опираться на такое — иррационально, но упрямому «Потому что» было всё равно. И оно обычно не подводило.

Условная отметка «вечер», назначенная на 19.00 давно миновала. Спустя два с четвертью часа пришло сообщение от Нелли — и он не смог ответить на него с необходимой определенностью. То самое «Потому» требовало оставаться на месте до пересечения с капитаном. Дополнительная подзадача — разобраться с природой этого самого «Потому». Временные рамки — неясны, Нелли с высокой вероятностью не дождется и ляжет спать. И от этого «совесть» расходилась ещё сильнее, тянула разнонаправленными векторами. Но нужно было ждать.

Сканер засек Станислава около полуночи — от самого коридора. Тот шел медленно, вел рукой по стене — как прощался. Остановился за спинкой кресла, готов был заговорить — и не заговорил. Наоборот, выдал усталую волну раздражения и отошел к иллюминатору.

И он понял, что придется заговорить первым. Впервые заговорить с капитаном по собственной инициативе с тех пор, как «Извините, так получилось». Не отвечая на вопрос, не подтверждая приказ — самому. Как положено тому, кто не просто греет сиденье в кресле. И не на отвлеченные темы — а про свербевшую за грудиной совесть.

— Это я виноват, — только первое слово далось с трудом — куда труднее, чем разгонять на последней дистанции обреченный флайер.

Потом пошло само. И про сомнительный переход, и про сомнительный аргумент, просроченный на три года. И про сомнительное «Потому», облеченное в форму нейтрального «Не знаю». Он ведь и верно не был уверен в существовании этого внепрограммного фактора. И в его применимости. И в определении. Капитан тоже — как и Нелли прежде, как и Олег давным-давно — назвал это интуицией. Может ли быть интуиция у такого, как он?

Последний аргумент заставил капитана сорваться. Он первый раз фиксировал, как Станислав с полной отдачей, со столбцами в красных зонах — кричит. На него. С использованием бранных лексем типа «идиот». С 70+% искренности.

И, несмотря на это, Станислав умудрился оставаться анти-Уайтером. Тот кричал не так уж часто, а с подобными показателями уже давно перешел бы к физическим методам воздействия. Станислав ими только грозился:

— …еще раз услышу, что ты что-то там не сделал, поскольку подумал, что киборги думать не умеют, я с тобой как с киборгом и поступлю, ясно?! Нет, не в мусоросжигатель — размечталось, ценное оборудование! Продам на какую-нибудь отсталую планету, ящики на складе таскать или грядки полоть. Уж там-то тебе мозги точно не понадобятся, сможешь с чистой совестью их отключить!⁽¹⁾

Количество децибел для системы не имело значения. Для него самого — было привычно и легко фильтровалось как посторонний шум. В этот раз он не стал фильтровать. Он заслужил. И эффект в итоге вышел со знаком «+». Капитану, под конец сорвавшему голос, полегчало, показатели понемногу выравнивались, приходя в норму. Ему самому, как ни странно, тоже. На неисправную технику люди тоже кричат, но кричат иначе. Станислав кричал — как в армии на проштрафившихся новобранцев. Как на пусть и не равного, но почти. Как человек на человека.

— Понял меня?! — кашлянул напоследок Станислав.

— Да, капитан, — ответил он, чувствуя, что там, где свербело третьи сутки подряд, отпускает. — Вполне.

Когда Станислав ушел, он ослабил стиснутый имплантными тисками хребет, позволил себе сползти вдоль спинки из типовой позы — просто в положение. В котором спина ныла меньше. Посидел немного, придирчиво сличая трассу «номера двенадцать» с собственной. А потом поднялся и пошел в кладовку за сгущенкой, к которой не прикасался с тех пор, как открыл глаза в медотсеке.

* * *

Я проснулась не от звука — от ощущения, что в каюте кто-то есть.

Дэна я за день почти не видела, к тому времени, как он проснулся, Стас Федотыч как раз припахал меня изучать икру. Ужин я пропустила, сгрызла пачку печенья перед вирт-экраном, увлекшись.

Когда я вынырнула из терминала, был уже глубокий вечер. В коридоре было темно и тихо, только где-то со стороны машинного нудно и однотонно мяукала кошка. Имя ей, что ли, дать какое, раз уж она завелась?

Посмотрев на часы: 21.15 корабельного времени, решила написать Дэну привычное уже: “Придешь сегодня?“.

Ответ пришел с задержкой секунд в 15, хотя обычно он отвечал мгновенно — ещё бы, когда тебе не нужно тратить время на набор текста!

“Может быть, позже.“

Позже так позже. Не признаваясь себе, что расстроилась сильнее, чем ожидала, я немного почитала в кровати, а потом незаметно заснула.

И вот — проснулась от того, что остро почувствовала чьё-то присутствие рядом. Распахнула глаза, рывком села на постели.

У двери стоял Дэн. Точно так же — черной высокой фигурой на черном, как вчера в коридоре.

— Извини, я не хотел тебя будить, — тихо произнес он.

— Что-то случилось? — заплетающимся со сна голосом спросила я: Дэн никогда раньше не приходил ко мне просто так, без моего приглашения, хотя дверь и была теперь для него всегда открыта.

— Просто заглянул посмотреть, как ты спишь.

— Уф, сколько времени? — спросила я, одновременно потянувшись к комму. И не сразу среагировала на саму его фразу. Что?..

— Два семнадцать, — ответил Дэн быстрее, чем я успела сказать что-нибудь ещё.

— Ты ещё занят?

— Нет.

— Тогда не подпирай там стенку, иди сюда, — приглашающе откинула я край одеяла.

Он на миг блеснул красным из зрачков, оценивая обстановку — разобранную постель и пижаму, а потом подошел к стулу у терминала, на котором хаотичной кучкой лежали и висели мои вещи, и стал аккуратно стаскивать комбез. Я резко пожалела, что у меня нет инфракрасного зрения тоже. Да неужели в Черной дыре что-то сдохло, что он решил вдруг расстаться с этой своей броней?!

— А чего ты сам-то так поздно ходишь? — забалтывая волнение, спросила я, когда он скользнул на отведенное ему место с краю. Лег ровно, как манекен. Можно подумать, я не видела этого «манекена» в самых уже разных видах. И с ног до головы в малиновом киселе и в одних джинсах, и без всякого киселя, зато в лубках и трубках. Но почему-то именно сейчас меня прошило насквозь. Если это пресловутые бабочки в животе, то какие-то они… слишком хищные, что ли. — У нас вроде не осталось никого, кого требуется караулить.

Дэн помолчал, потом ответил куда-то в потолок.

— Я с капитаном поговорил.

До меня дошло секунде на тридцатой.

— Да ладно?!.. И… и что?..

— Нужно же кому-то прокладывать трассы, — просто ответил Дэн. — Так что поработал немного.

Я с плохо сдерживаемым взвизгом кинулась ему на шею, потом сообразила, как это может выглядеть, потом плюнула и оставила всё как есть.

— Ты не представляешь, как я за тебя рада! — пробормотала я ему в ключицу, на радостях и спросонок позабыв всё, что хотела с ним обсудить.

Он помолчал ещё немного, потом неожиданно спросил:

— Можешь научить меня готовить?

— Что?.. — не поняла я.

— Готовить, как тот торт для Станислава Федотовича, — и добавил: — Пожалуйста.

— Э-э, конечно, — согласилась я. — Завтра, правда, очередь Теда, но я могу с ним поменяться, будет должен.

— Спасибо, — вежливо ответил Дэн, но за этим простым словом внезапно послышалось , как будто я ему пещеру Али-Бабы пообещала.

— Не за что, — улыбнулась в него я. Уже засыпая, я почувствовала, что его рука очень аккуратно, почти без нажима, легла мне на плечо поверх одеяла.

1) Канонный ор Стасика, из песни слов не выкинешь.

Вернуться к тексту