Мой любимый мятеж (джен)

Ночь опустилась не как прохлада, а как тяжелый мокрый саван.

Костер прогорел до алых углей, бросая на лица спящих тревожные, пляшущие тени. Отряд наконец-то забылся сном — тем глубоким, без сновидений забытьем, которое наступает только после того, как смерть проходит в двух шагах и машет тебе рукой. Но тишина лагеря была обманчивой. Она звенела от невысказанных вопросов.

Те, кто ворочался с боку на бок у догорающего огня, гадали об одном: что сломалось внутри их проводника? Бреннан хмурился во сне, его рука то и дело рефлекторно искала рукоять меча. Эзра бормотал в бреду рифмы, пытаясь зарифмовать «болото» и «идиота». Даже Найриэль, обычно падающая в сон мгновенно, долго лежала с открытыми глазами, вслушиваясь в редкое, глубокое дыхание Ила. Он сидел так неподвижно, что сливался с ландшафтом. Камень стал его троном, а тьма — мантией.

Сам Ил не чувствовал ни холода камней, ни ночной сырости. Его тело поддерживало жизнь автоматически — привилегия существа, способного остановить собственное сердце одним волевым усилием. Сон был для него биологической прихотью, неэффективной тратой времени, которую он презирал при дворе. Там он заменял отдых медитацией над отчетами о дефиците или прослушиванием шепота Серых Плащей. Здесь же… здесь ему просто нужно было подумать. Пересобрать себя заново после того, как Риза де Мортейн вложила свою жизнь в его ладони.

Но человеческая психика оказалась куда более хрупкой конструкцией, чем магические потоки. К середине ночи моральная броня дала трещину. Адреналин окончательно выветрился из крови, оставив за собой гулкую, звенящую пустоту. Глаза начали печь от сухости, мышцы шеи одеревенели от напряжения. Император проиграл войну собственной биологии.

Когда Риза поднялась со своего поста у костра, чтобы разбудить гнома, она бросила взгляд на валун. Силуэт Ила казался вырезанным из обсидиана. Девушка покачала головой, удивляясь тому, насколько ненормальным может быть человек, и бесцеремонно толкнула Торбина в плечо.

— Твоя смена, счетовод. Смотри, чтобы жабы не украли твой абак.

Торбин проснулся с тихим стоном утопленника. Протер красные глаза, достал из-за пазухи свой драгоценный прибор и побрел к посту, ежась от холода. Проходя мимо Ила, он остановился. Посмотрел на застывшую фигуру, тяжело вздохнул, пробормотал что-то про «магов-саботажников, которые даже спать стоя умеют», и занял место у границы света.

Гном продержался дольше всех. Под самое утро, когда звезды начали бледнеть, а туман снова пополз по земле липкими щупальцами, веки Торбина стали свинцовыми. Абак выпал из ослабевших пальцев и глухо стукнул о камень. Гном дернулся, попытался поймать его, но лишь неловко взмахнул руками и начал заваливаться набок. Мощное, раскатистое сопение огласило поляну — звук был настолько глубоким, что вибрировал в самой земле. Торбин уснул сидя, привалившись плечом к рюкзаку, выставив вперед бороду, покрытую каплями росы.

Именно этот звук — густой, вибрирующий храп смертельно уставшего человека — стал последней каплей.

Ил моргнул. Раз. Другой. Магический контроль над телом дал сбой. Плечи, державшие идеальную осанку девять часов подряд, безвольно опустились. Голова склонилась на грудь.

Он провалился в полудрему внезапно, без перехода, словно рухнул в ледяную прорубь. Это не был спокойный сон правителя. Это было падение истощенного механизма. В воспаленном мозгу которого смешались светящиеся корни Великого Дуба, вкус болотной воды, запах магии и ощущение теплой девичьей руки, сжимающей его ладонь там, в темноте.

Кровавый тиран сидел на камне посреди диких земель, свесив голову, и тихо, едва заметно похрапывал в такт мощному сопению заснувшего на посту Торбина. Два самых бесполезных винтика Империи охраняли покой друг друга под равнодушным взглядом нарождающегося утра.