Бермудский треугольник. (гет)

Как и в прошлом году каждый будний день Гермиона ходила в больницу, по пути заглядывая в книжную лавку за свежей прессой. И, как и в прошлом году, мистер Пиквик вновь отказался брать с неё деньги. В госпитале она помогала ухаживать за ранеными, а иногда ей даже дозволяли ассистировать на перевязках. Появившаяся с её подачи карта СССР висела всё там же, на стене палаты номер семь. Цветные флажки медленно, но верно смещались в глубь огромной страны, подбираясь к реке Волге, синей веной стелившейся по жёлто-зелёной равнине. Гитлер побеждал. Русские проигрывали. Союзники тоже не могли похвастаться успехами.

Первая рабочая неделя пролетела незаметно, и Гермиона с нетерпением ждала выходных, мечтая провести их с Томом. Но её планам не суждено было сбыться — в субботу ей поставили дежурство в аптекарском огороде, а на воскресенье неожиданно объявили всеобщий поход в церковь.

Утром, во время завтрака, миссис Коул, постучав ложечкой по стакану, призвала ко всеобщему вниманию:

— Дети! Напоминаю! Выходим через пол часа!

По столовой пронёсся недовольный ропот, тут же пресечённый тяжёлым взглядом директрисы.

— Что за невезенье! — пробурчала себе под нос Сьюзи.

— День, считай, пропал.., — тяжко выдал Гарри.

Гермиона молча размазывала кашу по тарелке.

По окончании завтрака воспитанники собрались во дворе.

Небо затянуло облаками, без намёка на солнце. Всё вокруг было таким же унылым и безрадостным, как и лица подопечных миссис Коул, выстроившихся парами.

— Дети! Идём! — бодро гаркнула мисс Криг, и шеренга, придя в движение, неуклюжей гусеницей потянулась на улицу.

— Как каторжане, только цепей не хватает, — пробурчал Гарри.

Гермиона была с ним согласна. Кинув быстрый взгляд на Тома, она отметила его плотно сжатые губы и нервно дёргающуюся жилку на виске.

До церкви они добрались за пол часа бодрого шага. Там уже было довольно много прихожан, расположившихся слева от прохода. Места справа были не заняты.

— Рассаживаемся, рассаживаемся! — суетилась мисс Лингтом, распихивая воспитанников по скамьям.

Гермиона и Том оказались в последнем ряду. Едва они сели, началась служба.

— Друзья мои! — обратился к пастве преподобный Шелтон. — Сегодня, когда мир подвергается страшным испытаниям, мы все должны быть вместе! Наш приход всегда принимал участие в судьбе воспитанников приюта Вула. И пусть наше сегодняшнее начинание станет нашей новой доброй традицией. Общими молитвами мы поможем тем, кто рискует своими жизнями, отстаивая нашу свободу! Тем, кто пострадал от варварских налётов! А ещё помолимся о возвращении разума тем, кто встал на ложный путь насилия.

Сидевшие слева дружно закивали.

Скептически поджав губы, Гермиона мысленно выразила сомнение в эффективности данного метода.

Преподобный Шелтон что-то вещал с паперти, голос его улетал под стрельчатые своды, обретая силу и глубину. Гермиона не различала ни слова. Взгляд её, поблуждав по деревянному аскетизму англиканской церкви, зацепился за единственное яркое пятно — витражи с белокрылыми ангелами, скорбным ликом Иисуса и одухвотрёным его последователей. Одобрили бы они присутствие в храме ведьмы? Что они думал о таких, как она с Томом? И знали ли они о них?

— Благие дела — вот что требует от нас Господь. И будем мы тогда вознаграждены в конце земного пути, — раздавалось с паперти. Пастор говорил о праведной жизни, служению долгу перед Богом и людьми, смирении и грехе. О бренности всего земного, и что в финале любого пути есть конец. Об Аде и Рае. Его слова, не задерживаясь, пролетали где-то на задворках сознания и устремлялись в высь — туда, где скорбный, рукотворный лик сына Божия, созерцал паству преподобного Шелтона.

Скосив глаза, Гермиона посмотрела на Тома. В отличие от неё Реддл внимательно слушал проповедь. Взгляд его был напряжён, губы поджаты, а руки сцеплены в замок до белезны костяшек.

— Да прибудет с нами Господь во всех делах наших! — наконец торжественно провозгласил пастор, оповещая о конце службы.

Прихожане, поднимаясь, потянулись к выходу. Миссис Коул, обмолвившись парой слов со священником, скомандовала своим воспитанникам подъём и построение. Гермиона с Томом, ранее замыкавшие шествие, оказались в первых рядах, позади директрисы и преподобного Шелтона, вышедшего их проводить.

— О, мисс Далтон! — приветливо улыбнулся ей пастор. — Как вы поживаете? Миссис Коул сказала, что вы продолжили благой труд, помогая раненым?

— Да, пастор Шелтон, — вежливо ответила Гермиона. В этом году она самостоятельно ездила в больницу и священника до сегодняшнего дня не видела.

— Вам понравилась проповедь?

— Весьма... поучительно.

— И что же вам запомнилось больше всего?

— Э-э-э... Про Рай и Ад.

— Что ж, это важно. А вы, молодой человек, что вынесли из сегодняшней встречи? — обратился преподобный к Тому.

— Вы уверены, что всё так и есть? — спросил Том, и это было явно не то, что ожидал услышать в ответ пастор.

— На то она и вера, что мы верим, не подвергая сомнению, — мягко ответил священник.

— А как же доказательства? — упорствовал Том.

— Существует достаточное количество доказательств существования Ада и Рая.

— И нет другой альтернативы?

— А какая альтернатива вам нужна? — несколько растерялся священник. — Жизнь конечна, и что-то должно быть потом. И это «потом» каждый из нас определяет делами земными.

— Ясно, — равнодушно проронил Том, разом утратив интерес к разговору и глядя куда-то в сторону.

— Вы тоже готовы подвергнуть сомнениям основные постулаты веры? — нахмурившись, пастор Шелтон обратился к Гермионе.

— Сложно поверить во что-то, что нельзя увидеть своими глазами, — расплывчато ответила Гермиона. — Но это не означает, что этого нет.

— Вполне разумный подход, — вынужден был согласиться преподобный Шелтон.

За разговором они покинули предел и вышли на ступени. Начавший накрапывать дождь добавил унылости и так незаладившимуся дню.

— И что вы поняли, дитя моё? Каким образом мы можем заслужить милость райских кущ? — похоже, пастор решил проверить, как Гермиона «усвоила материал».

— Соблюдать заповеди, — послушно ответила Гермиона. И тут же, не выдержав, спросила: — «Не убий» не может быть про всех, ведь так?

— Нет страшнее греха, чем лишить жизни человека, — строго проговорил пастор.

— Даже Гитлера?

— Гитлер тоже человек, мисс Далтон.

— Но Гитлер — абсолютное зло!

— Нет абсолютного зла, как и нет абсолютного добра. В каждом из нас есть и то, и другое. И каждый может оступиться.

— Оступиться? Он приговорил целые народы, а вы говорите — оступиться!

— Всё верно, мисс Далтон. Но каждый в этом мире имеет право на раскаяние, любовь и сострадание. И на прощение, — назидательно проговорил пастор.

— Какие могут быть любовь и сострадание к убийце? — возмутилась Гермиона. — Ведь Гитлер — убийца? С этим-то вы согласны?

— А вы, мисс? Вы — убийца? Готовы ли вы карать и наказывать? Или вы — человек, способный протянуть руку тому, кто встал на тёмный путь? — вперив в неё долгий взгляд спросил преподобный .

Гермиона молчала, чувствуя, что истина где-то рядом, и в тоже время, столь непостижимо далека.

— Иисус простил тех, кто послал его на муки, показав силу любви и всепрощения.

Гермиона продолжала молчать, собираясь с мыслями.

— Способность к любви и милосердие — самые большие ценности человеческой души. Иисус сказал: «Возлюби ближнего своего, как самого себя», — продолжил священник. — Неужели вы не верите в силу любви?

— ...Верю, — вынуждена была согласиться Гермиона. Она не сомневалась в правоте Иисуса и его жертве. Но те, кто писал за Христом не уточнили, что именно он имел в виду — а ведь, как правило, всё, что написано в книгах мелким шрифтом под сноской — самое важное. И вряд ли Иисус призывал «возлюбить» таких, как Гитлер.

— Неужели вы думаете, что есть что-то важнее любви? — продолжал допытываться священник.

Упрямо поджав губы, Гермиона покачала головой:

— Справедливость. Справедливость важнее. Всё должно быть по справедливости.

Пастор, одарив её долгим взглядом, неожиданно улыбнулся:

— Категоричность — удел молодости, и жажда справедливости отличное ей применение. С годами приходит мудрость и иное понимание вещей. Я верю в вас, мисс, в ваш верный путь, с которого вы не свернёте.

Дождь, усиливаясь, забарабанил по крыше, водосточной трубе и утоптанной дорожке, превращая землю в грязь.

— Я принесу вам зонт. Или, давайте, вернёмся внутрь и переждём, — предложил пастор.

Глянув на одинокую фигуру ушедшего вперёд Тома и теперь тающую в завесе дождя, Гермиона ответила:

— Лучше зонт.

Преподобный вернулся быстро:

— Всего доброго вам, мисс. Вам и вашему другу.

— Спасибо. И спасибо за зонт.

Раскрыв купол, Гермиона сбежала вниз к уже успевшему промокнуть Тому.

Том забрал у неё зонт, укрывая им и себя, и Гермиону. Обдавшая её волна тепла невербальных согревающих чар изгнала сырость и высушила одежду.

До приюта они шли молча. Под чёрным куполом было тепло и уютно. А снаружи лил дождь. Он был повсюду. Изливался из низких свинцовых туч, разлетался брызгами, ударяясь о землю, клубился туманом над Темзой. Водная завеса, сомкнувшись, отгородила их от мира. Невидимыми были парк, дома, пока ещё далёкий приют, а вскоре скрылась из виду и церковь. Были только они — Том, Гермиона и дождь...

В приюте Том несколько рассеянно сложил зонт. Гермиона, отметив его меланхоличный настрой, не рискнула навязывать своё общество и засела у себя над магловскими книгами по физиологии человека.

На следующий день, по пути в больницу, она вернула пастору зонт.

— Как вы вчера добрались? Надеюсь, не сильно промокли? — с улыбкой поинтересовался пастор.

— Спасибо, хорошо, — ответила Гермиона.

— Вы размышляли над вчерашними словами, дитя моё?

— Над какими именно, пастор Шелтон?

— О бесценности человеческой жизни, — обретя серьёзность, ответил священник.

— Но я и не принижала её цену! — не смогла сдержать возмущение Гермиона. — Как раз наоборот! Есть такие, кто поставил себя выше остальных, оставляя за собой право решать кому и как жить, и кому умирать. Но это не правильно! Такие люди сами не заслуживают жизни. Ну, или хотя бы свободы, — сделала допущение Гермиона. — Только сам человек может решать, как ему следует распорядиться своей жизнью. И никто другой не вправе сделать это за него.

— И вы допускаете возможность лишения себя жизни? — ещё более хмуро спросил пастор.

— Я этого не одобряю. Но иногда бывают такие ситуации, когда сложно кого-то осуждать.

— У вас в голове полнейший хаос, мисс Далтон, — тяжко вздохнув, подвёл итог преподобный. — Жизнь священна, запомните это. И она принадлежит Господу. И никто не в праве её оборвать — ни ты сам, ни кто-то другой. И нет греха страшнее, чем самоубийство.

— То есть, убить другого не так страшно, как расстаться с жизнью самому? — Гермиона уже перестала что-либо понимать.

— Ступайте, дитя моё, — покачал головой пастор. — Это беседа не на десять минут, а вас ждёт долг перед страждущими...

В итоге Гермиона опоздала. Раздражённая, она забежала за свежей «Гардиан» и успела только к концу обхода — доктор Норд был уже в последней, девятой палате. Отдав газету капитану Шеридану, сидевшему в коридоре, Гермиона приступила к выполнению своих обязанностей.

Помогая сестре Крис, они медленно двигались от одного пациента к другому, подавая хирургу то бинты, то мазь, то необходимые лекарства. Они почти закончили, когда за стеной что-то гулко упало.

Вздрогнув, Гермиона прислушалась — в восьмой палате были Энтони Райт с ампутированной ногой и слепой Генри Нолан. Любой из них мог упасть или наткнуться на стул и опрокинуть его.

За стенкой заговорили разом несколько человек — слов было не разобрать, но от чего-то Гермионе стало тревожно. Она уже хотела было пойти и узнать, что произошло, как доктор Норд сказал:

— Мисс Далтон, отметьте, что мистеру Грувту необходим рентген правого коленного сустава в двух проекциях и клинический анализ крови.

Кивнув, Гермиона вынула карандаш и сделала соответствующую запись в блокноте.

Голоса за стеной становились всё громче и громче. Теперь говорили уже и в коридоре.

— Да что такое?! — раздражённо бросил доктор Норд.

И тут раздался истошный женский крик и после — звенящая тишина.

Выбежав в коридор, Гермиона врезалась в спины толпившихся у восьмой палаты пациентов.

Протиснувшись сквозь толпу доктор, а следом и Гермиона оказались в палате.

Одно из двух окон был распахнуто настежь. Рядом с ним в растерянности стояли мистер Нейтон, капитан Шеридан, капитан Джассет, мистер Труверс и сестра Нора.

— Что здесь произошло? — не особо церемонясь, грубо окрикнул сестру доктор Норд.

— Генри... Генри... Он.., — всхлипнув, сестра Нора кивнула вниз, где на асфальте лежало распростёртое тело.

Гермиона, отступив, тяжело привалилась к тумбочке. Генри... Генри. Мордред его раздери! Внезапно её обуяла злость — на него, на его слабость за то, что он не смог пережить собственное увечье и совершил то, что по мнению христианской церкви было страшнее лишения другого человека жизни.

Взгляд Гермионы упал на «Гардиан», открытую на странице светской хроники. На самом видном месте красовался заголовок — «Сэр Чарльз Спэнсер и леди Диана Мидлтон объявили о своей помолвке. Назначена дата свадьбы, которая состоится 10 декабря 1942 г.»

Схватив газету, Гермиона со злостью смяла её и отправила в мусорку.

— Надо оповестить его родных, — хмуро проронил доктор Норд.

— У него мать в Девоншире, сэр, — сообщил Энтони Бартл. — И невеста.

— Бывшая, — машинально поправила Гермиона, вставая и подходя к кровати Нолана. На ней ярким пятном выделялся томик Диккенса с торчавшими из него фотографией и билетами. Взяв в руки «Приключения Оливера Твиста», она вытащила фото и билеты. С фотокарточки на неё смотрело ненавистное, холёное лицо британской аристократки.

Скривившись, Гермиона запихнула фотографию обратно. Фамилия Мидлтон в магловском мире была сродни Блэк в магическом — богатые и чистокровные. И то, что слепой Генри Нолан не вписывался в их идеальную жизнь, не было ничего удивительного.

— Думаю, это стоит передать мисс Мидлтон, — сообщила она доктору Норду, протягивая ему любимую книгу бывшей невесты Генри вместе с её фото.

— Так и сделаем, — кивнул хирург. — А это что? — кивнул он на билеты.

— Это на концерт. На завтра.

— Не думаю, что кто-то из его родных захочет пойти. Возьмите их себе. Полагаю, мистер Нолан был бы рад, что они достались вам.

— Хорошо, — сглотнув, кивнула Гермиона. Миссис Нолан, потерявшей сына, билеты и вправду были ни к чему, а его «невесте» она их точно не отдаст...

История Генри Нолана встряхнула всю больницу, хотя мало кто знал в чём причина, и почему именно во время чтения вслух светских новостей герой войны решил выйти из окна. Прибывший полисмен не стал долго разбираться, списав всё на депрессию. Гермиону, как несовершеннолетнюю никто вообще не опрашивал, да она и не стремилась, хотя желание испортить жизнь леди Диане у неё было.

На концерт Гермиона пригласила Мэри. Та, затягиваясь очередной сигаретой, несколько рассеянно стряхнула пепел:

— Это завтра?

— Да. В семь, — кивнула Гермиона.

Рабочий день подошёл к концу, и сейчас они сидели на лавочке под деревом. Накрапывавший весь день дождь прекратился после обеда, и дорожки, как и скамейка, успели просохнуть. Пациенты, кто мог ходить, потянулись во двор. Переговариваясь, они то и дело кидали взгляды за угол, туда, где было злосчастное окно палаты номер восемь, из которого шагнул в вечность Генри Нолан.

— У тебя есть, что одеть? — потушив сигарету, Мэри потянулась за следующей.

— Ты много куришь, — осуждающе заметила Гермиона.

— Знаю, — усмехнулась Мэри. — Но ничего поделать не могу. Так что с одеждой?

— У меня есть платье и туфли, — ответила Гермиона. Платье было из тех, что приносили горожане, жертвуя сиротам. Ей повезло — оно было новым, даже этикетка осталась, и никому кроме Гермионы не подошло. А туфли на небольшом чёрном каблучке она купила в Косой аллее прошлым августом, и хоть они и были ей уже малы, Гермиона собиралась тайком поколдовать над ними — ведьма она или нет в конце концов?!

— Точно? Я могу одолжить...

— У меня всё есть! — не дослушав Мэри, перебила её Гермиона. С тех пор, как она в прошлом году выяснила, что фактически зарплату ей платили Мэри и доктор Грин, она категорически отказывалась от их денег. Хоть и было обидно, что идея с возможностью заработать не оправдала себя, но Гермиона не собиралась бросать свою «работу». Не хотела оставаться в стороне, когда её страна воевала, да и опыт, приобретённый в госпитале, мог пригодиться.

Упрямо поджав губы, Гермиона уставилась перед собой. Деньги. Чёртовы деньги. Когда-нибудь у неё будет куча денег. У неё и у Тома.

За забором прошелестела шинами машина, просигналил клаксон. Вдалеке звякнул, проезжавший трамвай. Залаяла собака. Лондон жил мирной жизнью до следующей бомбёжки.

— Пожалуй, я пойду, — поднимаясь, Мэри поправила юбку.

— Всё хорошо? — спросила Гермиона — сегодня Мэри была какая-то напряженная.

— Да, — рассеянно кивнула Мэри.

— Ну, тогда до завтра.

— До завтра...

В приют Гермиона вернулась задолго до ужина, и почти сразу же была остановлена миссис Коул:

— Зайдите ко мне, мисс Далтон, — безапелляционно распорядилась директриса и скрылась за дверьми своего кабинета.

Закусив губу, Гермиона понуро последовала за ней. Тон и недовольный взгляд директрисы не предвещали ничего хорошего.

— Это вам, — без предисловий миссис Крул протянула Гермионе маленький томик в чёрном кожаном переплёте.

«Евангелие от Матфея» — прочла Гермиона.

Видя её недоумение, директриса пояснила:

— Пастор Шелтон заходил днём и просил вам передать. Не знаю, о чём вы там говорили, — недовольно поджав губы, проронила миссис Коул. — Но у него появилось желание направить вас на путь истинный.

— А кто вам сказал, что мой путь — ложный? — не удержалась Гермиона.

— Не смейте дерзить, мисс! — вздрогнув, резко проговорила директриса. — Я надеюсь, что вы с мистером Реддлом не выдали свою... сущность перед святым отцом!

Стиснув зубы, Гермиона уставилась на директрису.

Казалось, та что-то почувствовала. Вздрогнув, миссис Коул отступила на шаг и несколько растерянно произнесла:

— Можете идти, мисс Далтон.

— Да, миссис Коул, — кивнув, Гермиона прошествовала к выходу. Уже взявшись за ручку двери, она обернулась: — Я завтра иду на концерт. Вернусь поздно. Надеюсь, вы не возражаете.

— Не возражаю, — ответ прозвучал несколько натянуто.

Выйдя, Гермиона едва удержалась, чтобы не хлопнуть дверью.

Свернув в крыло для мальчиков, она на одном дыхании взбежала по лестнице. Переполнявшая её злость никак не отступала, хотелось что-нибудь разбить.

Только оказавшись у комнаты Тома и не получив ответа на свой стук, она вспомнила, что Реддл сегодня дежурил в библиотеке. В итоге, уже немного успокоившись, она нашла его между стеллажей с книгами по истории и искусству. Сверяясь со списком, он брал нужное издание и ставил напротив него отметку.

— Что с тобой? — отложив список, вместо приветствия спросил Том.

— Ничего, — буркнула Гермиона, прислонившись спиной к стеллажу. Злость, схлынув, оставила после себя пустоту. Вместо неё накатила усталость тяжёлого дня.

Скрестив руки на груди, она машинально прижала к себе евангелие.

— Что это?

— Это? Подарок пастора Шелтона.

— Рассказывай, — потребовал Том, присаживаясь на ступеньку стремянки.

И Гермиону прорвало. Она рассказала ему про Генри Нолана, про его невесту, о том, что он сделал, и как к его поступку относится церковь. Она говорила, говорила, и ей было легче. А Том молча слушал, не перебивая и не комментируя. Когда Гермиона замолчала, он заметил:

— Лишать себя жизни — глупо.

— Я согласна. Но он бы этого не сделал, если бы не...эта!

— Тем более по столь ничтожному поводу.

— Но он любил её! Ты что, не веришь в любовь?

— Любовь — сказка для простаков, — равнодушно проронил Том.

— А... как же Ромео и Джульетта? — растерялась она.

— Это качественное произведение, принёсшее прибыль его автору, — казалось, Том был удивлён примеру Гермионы.

— Думаешь, такое невозможно?.

Вместо ответа Том пожал плечами.

— И... ты никого не любишь?

— Нет.

— Даже меня? — слова сорвались сами собой.

— ... Ты — другое дело, — не сразу ответил Том. — Ты — моя сестра.

С плеч Гермионы словно гора свалилась. Но вместе с облегчением её нутро скребнуло чем-то неуловимым, чему не было названия.

Раздавшиеся шаги, нарушили их уединение.

— О, мисс Далтон! Пришли помочь? — заглянувшая в проход мисс Шелтик кивнула Гермионе.

— Да, если вы не против.

— Разумеется, нет, — библиотекарь, дав разрешение на совместную работу, удалилась.

Гермиона, забрав у Тома один из листов, двинулась вдоль полок, сверяясь со списком. Бормотавшее вдалеке радио разгоняло тишину, не давая мыслям задержаться в голове. Доносившиеся отрывки о кельтах и римлянах врывались отдельными фразами, чтобы снова исчезнуть, поглощёнными шуршанием страниц. Когда передача закончилась, диктор объявил музыкальную паузу, и в тишину библиотеки, затрепетав, полились звуки скрипки.

Гермиона, замерев, на мгновение закрыла глаза — настолько пронзительной была мелодия. Музыка, накатывая волнами, заполняла всё вокруг. Наверное, мисс Шелтик прибавила громкость, или что-то случилось с самой Гермионой, и её слух вошёл в резонанс с радиоволной.

Отшумев цунами, скрипка стихла, перейдя на еле слышный шёпот.

Вспомнив про список, Гермиона виновато оглянулась на Тома:

— Я заслушалась.., — повинилась она.

— Я заметил.

— Это... было невероятно.

— Да. Это было... весьма впечатляюще, — медленно кивнул Том.

Подавив улыбку, Гермиона вернулась к своему списку. Она и раньше замечала, что предвзято относясь ко всему магловскому, Том был неравнодушен к классической музыке. А ещё к шахматам.

За оставшийся до ужина час, они разобрались с книгами и отдали библиотекарю список отсутствующих на полках. Мисс Шелтик, ознакомившись с ним, вернулась к своим журналам, а Том и Гермиона пошли в столовую.

— И ты намерена это читать? — несколько брезгливо указал Том на евангелие, которое Гермиона едва не забыла в библиотеке.

— Разве что в ознакомительных целях.

— Так ты тоже не веришь в загробную жизнь?

— Как можно верить тому, что не имеет доказательств? — пожала плечами Гермиона.

Усмехнувшись, Том промолчал.

Евангелие Гермиона всё же занесла к себе, а уж потом отправилась на ужин — привлекать к себе внимание ещё и подобным образом ей не хотелось...

Вечер и следующий день пролетели незаметно. Мэри Гермиона видела мельком утром, ещё раз подтвердив их вечернюю встречу. В палате номер восемь сменилась половина пациентов, и на месте Генри Нолана лежал здоровяк с огромным животом. В отличии от остальных он был гражданским — попал под обстрел прошлой ночью, и сейчас отходил от операции и наркоза — оконное стекло рассекло ему голень до кости. С новеньким пациентом постоянно что-то было не так. Сначала у него болела голова, и он показался Гермионе чересчур румяным. Помятуя, что это может быть признаком жара при инфекции и заражении крови, часто сопутствующих травмам, она дала ему термометр. Температура у новенького оказалась нормальной. Тогда ей пришлось вызвать сестру Нору со специальным аппаратом для измерения артериального давления. Аппарат показал двести мм ртутного столба, что было очень много. Доктор Норд — лечащий врач палаты номер восемь в этот момент был в операционной, и Гермионе пришлось искать других врачей. Потом они с Норой поили тучного пациента таблетками, которые он никак не хотел пить. Сделавший назначения доктор Валдис велел контролировать кровяное давление, измеряя его каждые пол часа, пока оно не снизится, и запретил вставать. Через пол часа давление не снизилось, а пациент захотел в туалет. Гермиона выдала ему утку, на что услышала гневную тираду:

— Ты что удумала, девчонка?! Что бы я?! Туда?!

Пожав плечами, Гермиона отвернулась. В теории, что, как и куда делают мужчины в таких ситуациях она знала давно — госпиталь не место для стеснительности.

— Будьте повежливее с мисс Далтон, мистер, — холодно осадил с соседней койки капитан Якоби.

Пациент тут же притих, проблеяв:

— Да я не могу...

Вскоре выяснилось, что он действительно не мог. Освободившийся к тому моменту доктор Норд велел сестре Норе принести катетер, а Гермионе выставить ширму, а после обождать в коридоре.

Гермиона так и сделала. Её прошлогоднее знакомство с анатомией человека не имело пробелов, и она знала, как устроена мужская мочеполовая система. И довольно ясно представляла, что сейчас происходило за закрытыми дверьми палаты. Доктор Норд был прав — она ещё не была готова воочею познакомиться с тем, что у мужчины в штанах, тем более во время такой процедуры, как выведение мочи катетером.

Итог манипуляции был неутешителен. Хирург, выйдя из палаты, велел готовить пациента к операции — не исключалась травма почек. Вышедшая следом сестра Нора несла утку не с привычным жёлтым, а с кроваво-красным содержимым.

Когда Гермиона покидала госпиталь, операция уже закончилась, предположение доктора Норда было верным — одна из почек была повреждена и её пришлось удалить. К счастью, со второй всё было в порядке. Рыдавшая в коридоре женщина, не уставала благодарить доктора за спасение мужа.

— Не мне, ей спасибо скажите, — кивнул в сторону Гермионы хирург. — Если бы не эта девочка, никто бы и не заметил, что с ним что-то не так.

— О, мисс! Спасибо, спасибо вам! — метнувшись к ней, женщина схватила Гермиону за руку.

— Это мой долг.., — отстраняясь, тихо проговорила Гермиона.

Уже на выходе она подумала, что даже не узнала имени мужчины, для неё он был «пациент с третьей койки». Сделаю это завтра — пообещала себе Гермиона. Сейчас у неё впереди был концерт.

В приюте первым делом Гермиона беспалочково трансфигурировала туфли, придав им больший размер, сделав выше каблук и наложив лаковый глянец.

Проведя больше часа перед зеркалом, она уложила волосы в гладкую причёску, добавив немного магии. То, что она сейчас видела, ей определённо нравилось. Чёрное, строгое платье с глухим воротом, туфли на небольшом каблуке. Единственными украшениями были серьги, подаренные Блэками и подвеска с её именем. О том, что образ удался, Гермиона поняла по злобно-завистливым взглядам Пэм и Сьюзи, сидевших на скамейке в холле под чахлой пальмой.

Появившаяся в дверях своего кабинета миссис Коул сухо позвала Гермиону:

— Мисс Далтон, зайдите ко мне.

В дурном предчувствии Гермиона прошла в кабинет. Зажатые в руке билеты жгли ей руку калёным железом — она ни сколько не сомневалась, что администрация хотела запретить ей идти на концерт и намеревалась до последнего отстаивать своё право. Но вместо этого услышала:

— Я вам не телефонистка, мисс Далтон. В следующий раз, когда ваши... знакомые соизволят связаться вами, пусть пишут письма. Сегодня я разрешу вам принять звонок. Но это первый и последний раз.

Ничего не понимающая Гермиона села на краешек жёсткого стула рядом с телефоном.

Через минуту раздался звонок. На другом конце провода была Мэри:

— Гермиона, дорогая, мне очень жаль, но я не могу с тобой пойти.

— Почему?

— Я думала, что у нас ещё есть время, но отправку перенесли на сегодня.

— Ты... Ты уезжаешь? Туда? — голос подвёл Гермиону, сорвавшись.

— Да, дорогая моя. Я... Я буду скучать по тебе.

— И я.., — глотая слёзы, прошептала Гермиона.

Ответом ей были телефонные гудки.

— Мисс Далтон? — внимательно глядя на неё, проговорила директриса. — Что-то случилось?

— Мэри... Она ушла добровольцем...

— Это достойный поступок, мисс. И он заслуживает гордости, а не слёз.

Кивнув, Гермиона подняла глаза:

— Могу я с Томом сходить на концерт?

Казалось, директриса сильно сомневалась, но, всё же, дала своё согласие.

Осталось только получить согласие Тома.

Том был у себя — читал очередную книгу, одолженную во «Флориш и Блотс».

— Что-то случилось? — спросил он, стоило появиться Гермионе.

— Мэри уехала.

Кивнув, Том отложил книгу:

— Её поступок заслуживает уважения.

— Миссис Коул сказала тоже самое.

— И... твои планы на вечер изменились? — осторожно поинтересовался Том.

Помявшись, Гермиона присела на краешек стула. Реддл явно понял зачем она здесь и не горел желанием облегчить её участь.

Набрав в грудь воздуха, Гермиона посмотрела в тёмные, как ночное небо глаза:

— Ты пойдёшь со мной на концерт?

— Это приглашение?

— Да.

Вся подобравшись, она нервно теребила подол платья.

Том молчал. Гермиона тоже. Наконец, приняв решение, Том осведомился:

— Мы не опаздываем?

— Нет!

— Тогда встречаемся внизу через десять минут.

Кивнув, Гермиона выскочила за дверь и как на крыльях слетела в холл, где была встречена язвительными комментариями Пэм и Сьюзи:

— Что, накрылся твой вечер, принцесса?

Ответить Гермиона не успела — на верхней ступеньке появился Том — красивый до дрожи в коленках — в чёрном костюме-тройке, белой рубашке и зелёном слизеринском галстуке.

Не удостоив никого, кроме Гермионы, вниманием, он спустился вниз:

— Идём? — просто спросил Том, подставляя локоть.

Подхватив его под руку, Гермиона с затаённой гордостью кивнула:

— Идём.

Выйдя из приюта, они зашагали по дорожке в сторону остановки.

Уже второй день не было дождей. Хмурившееся над их головами небо, лишившись суровой свинцовости, было жемчужно-серым. Пахло землёй и травой. А надрывавшиеся птицы словно пытались наверстать часы вынужденного безмолвия.

Автобус долго ждать не пришлось — он появился сразу из-за поворота, и был почти пустым, если не считать двух пожилых пассажиров.

Заплатив за проезд, Том и Гермиона уселись в самом конце.

Неспешно катя по улицам, автобус вёз их в центр. За окнами мелькали привычные картины военного Лондона: обрушившийся дом, занавешенные окна, закрытые магазины. Радовало, что помимо этого были и новенькие, только что оштукатуренные фасады, лавка зеленщика с пучками петрушки, выставленными в лотках, новая крыша ремонтируемого особняка.

Когда автобус добрался до Вестминстера, людей на улицах стало больше, чаще попадались полисмены. Жилые дома уступили место соборам и видневшемуся за кронами деревьев аббатству. А вскоре вдалеке показался и купол Альберт холла.

Стекавшиеся небольшими ручейками люди, задерживались на входе, чтобы потом попасть внутрь. В небольшой очереди были мужчины во фраках и костюмах-тройках, как у Тома, дамы в шелках и бриллиантах, и более скромно одетые женщины.

Показав билеты, Гермиона с Томом прошли внутрь.

Гермиона, до этого никогда не бывавшая в подобных местах, чувствовала себя едва ли не Золушкой на балу. Фойе с хрустальными люстрами, паркет, колонны. Выставленные вдоль стен стенды с фотографиями. На них были сияющие окнами дворцы на берегах величественной реки, замершие в безмолвии каменные сфинксы и львы, собор, подпирающий своим куполом небо. И по центру открытая дата 8.09.1941 г. — .

Том, склонив голову, с любопытством рассматривал снимки далёкого города, которому была посвящена сегодняшняя симфония.

— Правда, красиво? — спросила Гермиона.

— Красиво. Жаль...

— Чего?

— Глупости и бессмысленности всего происходящего — маглы не в состоянии оценить то, что имеют. Лишь крушить своими бомбами.

— Но они сами это создали!

— А, может, это были русские волшебники?

Про наличие в России волшебников Гермиона не знала, но, наверняка, они там были. Но только вот почему-то не вмешивались в это безумие, называемое войной.

Ещё немного побродив среди фотографий, они прошли в ложу, на места купленные Генри Ноланом за немыслимые сто фунтов для себя и своей невесты. Смотритель, услужливо открыв перед ними дверку, тут же закрыл её, отгородив ото всех.

Усевшись на жёсткое стул-кресло, обитое красным бархатом, Гермиона с любопытством окинула взглядом зал.

Внизу большая часть мест была уже занята. Как и в идущих ярусами балконах. Ровно по центру отдельно выделялась пустая королевская ложа. Пустой так же оставалась и сцена со стульями, выставленными полукругом и с роялем по центру.

Когда прозвенел второй звонок, в королевскую ложу вошёл король Георг, а следом и вся его семья вместе с принцессой Елизаветой, чьё фото постоянно мелькало в газетах.

После третьего звонка на сцене появился конферансье.

— Дамы и господа! — начал он. — Мы рады приветствовать вас на лондонской премьере Седьмой симфонии Дмитрия Шостаковича, второе название которой — «Ленинградская». Сегодня ровно год, как Германия пересекла границы СССР, расширив театр военных действий. И десятый месяц блокады одного из красивейших городов мира, наполненного музеями и театрами — столицы русских императоров и родины многих музыкантов, и поэтов. Британия преклоняется перед мужеством его защитников и выражает поддержку тем, кто сообща борется со злом. И сегодня мы будем первыми, кто услышит это гениальное произведение, посвящённое прекрасному городу и его жителям. Встречайте — Лондонский симфонический оркестр, дирижер — Генри Вуд!*

Под аплодисменты конферансье покинул сцену. Вместо него один за одним появились музыканты — мужчины и женщины в строгих, чёрных фраках и платьях. Последним вышел мужчина средних лет. Поклонившись публике, он занял место в центре — спиной к залу, лицом к оркестру. И тут же в его руках появилась палочка — точна такая же, как и волшебная.

Зал постепенно погрузился в полумрак — освещёнными оставались лишь дирижёрский пятачок и ноты музыкантов.

Сэр Вуд взмахнул палочкой, и прозвучали первые аккорды...

Это было совсем иначе, чем передача по радио или запись на пластинке. Музыка то шептала, подобно листве под дождём, то рокотала, уподобившись прибою. И тут же срывалась раскатами грома, сея страх и смятение, чтобы потом рассыпаться соловьиной трелью. Всё исчезло. Весь мир исчез. Осталось только что-то, что не имело названия. То, что проникало под кожу, в мозг, в сердце, вытесняя всё, что копилось долгими днями. Месяцами. Годами.

Когда всё закончилось, Гермиона не сразу поняла, что случилось — настолько оглушающим было возвращение в реальный мир.

Обернувшись, она посмотрела на Тома.

Том продолжал сидеть. Замерев, он был недвижим, только лицо его жило отголосками той бури, что мгновения назад сотрясла своды Альбертхолла. Распахнутые глаза, лихорадочный румянец и слегка разомкнутые губы, жадно вдыхавшие воздух — таким Гермиона его никогда не видела...

______________________________________________________________

* https://artchive.ru/williamturner/works/367699~Dozhd'_par_i_skorost'_Bol'shaja_zapadnaja_zheleznaja_doroga

* https://muzei-mira.com/kartini_italia/429-priem-francuzskogo-posla-v-venecii-antonio-kanal-kanaletto.html

* зарубежная премьера Седьмой («Ленинградской») симфонии Дмитрия Шостаковича состоялась 22 июня 1942 года в Лондоне. Исполнитель: Лондонский симфонический оркестр. Дирижёр: Генри Вуд (Sir Henry Wood). Партитура была доставлена в Англию самолётом через Тегеран и Каир.