Ведьма и инквизитор (гет)

Третий конверт был тоньше остальных. Алария повертела его в пальцах. Бумага другая — не та, что в первых двух письмах. Лучше. Дороже. Такая, какую выдают в канцеляриях Ордена, тем, кто пишет от имени Церкви. На восковой печати, в самом её сердце, оттиснута была римская цифра VII. Алария задержала на ней палец. Перечитала ещё раз, будто цифра могла измениться.

Нет. Семь. Печать не была сломана. Алария провела по краю ногтем. Воск целый, ровный, нигде не поддет ножом, нигде не посажен обратно. Конверт не вскрывали. Ни Мелисандра, ни Вереор, ни кто бы то ни было ещё.

Она долго смотрела на это. Потом поняла, что оттягивает момент, и сломала печать.

-

Почерк был тот же. Но буквы уже не теснились — они бежали. Наклон стал круче, строки заваливались вниз, а в двух местах перо процарапало бумагу насквозь. Так пишут не для того, чтобы написать письмо. Так пишут, когда времени почти нет, а сказать нужно всё.

Она начала читать.

Алария!

Прямо сейчас я нахожусь при дворе герцога Арамейского. Мы завершаем последние приготовления. Что бы сейчас ни происходило в замке, не беспокойтесь, мы Вас защитим. Мелисандра читала мои письма к Вам, Алария. Я даже не знаю, получили ли Вы их. Она вскрыла печать прямо при Франциске, несмотря на его возмущение. Сказала, что проверка почты это обязательная процедура. Сильно сомневаюсь в этом. Это письмо Вы получите лично в руки, а, может быть, оно приедет вместе со мной. Да, Алария, я скоро прибуду в Ковен. Или в Шабаш. Ваш замок действительно называется так? Или это болтовня местных?

И ещё, Алария, кое-что изменилось, но Вы ни о чём не переживайте, это не отразится на мне. Я принял седьмой круг, Алария, но это было необходимо. Я всё объясню. Поймите, что я бы не имел необходимых полномочий, чтобы вызволить Вас, если бы остался в прежнем звании. Вы, наверное, не понимаете, о каком вызволении я говорю, но прямо сейчас Ваш замок это Ваша темница. У нас есть информация, что Мелисандра сотрудничает с Вальдемаром. Если это так, то Вам грозит опасность. Не доверяйте никому, кроме Вашей наставницы. Долус сказал, что она хороший человек.

Мы скоро увидимся, как я и обещал. Ваш Альтаир.

-

Алария дочитала и отложила лист.

За окном стояла глубокая ночь. Полумесяц давно исчез из виду, и теперь в келье было темно, если не считать свечей. Три язычка горели ровно и прямо, и от них на потолке дрожали три пятна света.

Она сидела неподвижно, положив руки на колени.

Первое, что она почувствовала, было даже не тепло.

Облегчение.

Он не сидел без дела.

Весь этот месяц — пока она стояла у окна мастерской и считала дни, пока уговаривала себя, что он сдержит слово, пока злилась на него за то, что он не сдержал, — он не сидел. Он был при дворе герцога Арамейского. Он завершал последние приготовления. Какие-то свои, о которых она ничего не знала. Он писал ей. Он узнавал про Мелисандру. Он принял седьмой круг.

«Я бы не имел необходимых полномочий, чтобы вызволить Вас, если бы остался в прежнем звании».

Алария прикрыла глаза.

Вот что это значило. Злополучная цифра, из-за которой у неё сегодня в зале перехватило дыхание. Она успела подумать о худшем: что он стал таким же, как Магнус. Что Вереор его купил. Что «вознаграждение» из тёмно-красного конверта всё-таки нашло своего человека.

А он сделал это ради неё.

Он, который отказался от седьмого круга, потому что «там ты служишь не людям, а тем, кто ими владеет». Он, который говорил об этом на крыше восточной башни, под полной луной, с горечью в голосе. Он взял то, от чего бежал всю службу, и взял только потому, что иначе не хватало полномочий.

«Чтобы вызволить Вас».

Он писал это ещё оттуда, из Арамейского двора, до того, как узнал, что происходит в Шабаше. Значит, он уже тогда понимал. Уже тогда знал, что её держат. Уже тогда собирался приехать.

Она вспомнила, как час назад, в главном зале, он склонил голову перед Ковеном. Ровно, как положено. Как он выпрямился и на одно мгновение поднял глаза на балкон. Она тогда подумала, что это «седьмой тоже знает, когда на него смотрят».

А это было другое. Это было «я здесь».

Алария подтянула ноги на кровать и обхватила колени руками.

Второе, что она почувствовала, было злостью. Холодной и чистой.

«Мелисандра читала мои письма к Вам».

Не догадывалась. Читала. Вскрывала печать. При Франциске, при священнике, который эти письма возил. И даже не сочла нужным скрывать.

«Проверка почты — обязательная процедура».

Алария сжала пальцы на коленях. Вот, значит, почему первое письмо дошло до неё только сегодня. Вот почему печать на нём была сломана так аккуратно, будто её поддели ножом.

Верховная прочла всё. Про башню. Про закат. Про красивое имя. Про то, что в Инконте двое людей слишком быстро перестали быть друг другу чужими. Прочла — и положила в ящик стола, чтобы лежало.

Алария вдохнула через нос, медленно, чтобы не сорваться.

Третьим пришло совсем простое чувство, и оно оказалось самым сильным.

«Не доверяйте никому, кроме Вашей наставницы. Долус сказал, что она хороший человек».

Он написал это. Он, который двадцать лет не мог заставить себя смотреть на ведьму, он, у которого в разуме стояла стена гладкая и холодная, как полированный камень, — он написал ей: доверяй Горгоне.

Он говорил с Долусом. Он спросил у своего учителя, восьмого круга, о её наставнице. Он потратил на это силы и время в те самые дни, когда сам едва держался на ногах. Только чтобы сказать ей одну фразу.

Дверь в его разуме открылась тогда, во дворе церкви. «Усыпи». Одно слово. Теперь она снова вспомнила это ощущение: тёплое, тесное, как если бы кто-то положил ладонь на твою.

Он умеет быть открытым. Просто не умеет быть открытым часто. И когда умеет, отдаёт всё сразу.

Алария открыла глаза и снова посмотрела на письмо.

Она перечитала последние строки, ещё раз, как перечитывают то, что хочется запомнить.

«Мы скоро увидимся, как я и обещал».

Алария улыбнулась.

— Как ты и обещал, — прошептала она.

Он обещал ей это на воротах замка Инконт, в полдень, месяц назад. «Обещаю, госпожа ведьма!» — и улыбался широко, открыто, совсем по-мальчишески. Она тогда села в карету и закрыла глаза, потому что защипало в уголках. И весь месяц думала, что он не сдержал.

А он сдержал. Просто дорога оказалась длиннее, чем они оба думали.

-

Она перечитала письмо целиком, с начала. Медленно.

Буквы бежали. Строки заваливались. Кое-где не хватало слов, кое-где они сбивались: «Я всё объясню» — а объяснения не было; «это не отразится на мне» — и тут же, в следующей строке, совсем о другом. Он не причёсывал. Он не выбирал. Он писал так, как думал, в один заход, будто за спиной у него стоял кто-то и торопил.

Наверное, так и было. В Арамейском дворе, перед самым выездом. Может быть, под дверью ждал Магнус. Может быть, сам Вереор.

Алария перечитала ещё раз строку про Мелисандру и Вальдемара. «У нас есть информация». Значит, знает не только он. Значит, знает Орден. Значит, то, что она видела из щели оконной рамы, уже не тайна — по крайней мере, не для всех.

И тут её взгляд упал на последнюю строку.

Она не заметила этого с первого раза. Прочитала, как читают обычную подпись, привычно, не вчитываясь.

Теперь вчиталась.

«Ваш Альтаир».

Алария замерла.

Два первых письма заканчивались одинаково: «С наилучшими пожеланиями, Альтаир». Как доклад, как отчёт, как записка о поставке зерна. Она тогда даже улыбнулась этому: инквизитор, который не знает, как заканчивать такие письма, и прячется за формулой.

А здесь формулы не было.

«Ваш Альтаир».

Три слова. Он не написал «брат Альтаир», не написал «Альтаир, инквизитор седьмого круга». Он написал так, как пишут только близким. Так, как пишут, когда подпись — это не обозначение человека, а обещание.

И он поставил это в самом конце, после спешки, после царапин на бумаге, после всего того, что он не успел объяснить. Будто нарочно оставил это на последнюю строку. Будто хотел, чтобы это она запомнила, а не «последние приготовления» и не «полномочия».

Алария смотрела на эти три слова долго.

В келье было тихо. Свечи догорали. За стенами, в большом храме, спали сестры — старшие, младшие, послушницы. Где-то далеко, в той части замка, где разместились люди Арамейского и Симбирского, спали инквизиторы. Может быть, один из них тоже сейчас не спал.

Она приложила палец к подписи. Осторожно, как прикладывают к чему-то, что можно смазать.

— Мой, — прошептала она.

Почти беззвучно. Так, что не услышала бы и стена.

Она убрала все три письма в конверты. Записку, чистую сторону вверх, положила сверху. Стопку спрятала под подушку — не потому, что боялась, что найдут, а потому, что хотела, чтобы они были рядом.

Потом двинула рукой, и три свечи погасли разом.

В келье стало темно. Только окно светилось серым: за ним лежала заснеженная пустошь и ледяное море.

Алария легла на кровать. Одеяло Горгоны, шерстяное и тёплое, пахло лавандой и полынью. Она подтянула его до самого подбородка, повернулась на бок и закрыла глаза.

Мысли ещё шли — медленно, вяло, как идут последние гости после долгого вечера. За ней ли приехал Вереор? Где сапоги? Когда затмение? Почему шкура горела под её руками?

Но всё это было уже где-то далеко. Не сейчас. Не в этой темноте.

Сейчас было только одно: он здесь. В двадцати шагах, за двумя стенами, и он сдержал обещание.

Алария улыбнулась в подушку.

— Мой, — повторила она тише.

И заснула.