Интуиция (джен)

— Я никогда не говорила, что она ужасный человек. Просто плохо реагирую, когда кто-то пытается воздействовать на меня как Властелин.

— Она не Властелин! — возразил Дин. — Она Эпицентр!

— Рейтинги СКП нужны для выбора тактики, — сказала я. — За короткое время её способности никого не подчинят, а посреди боя бойцов не особенно волнуют долгосрочные последствия. Хотя с самой системой рейтингов я в любом случае не согласна.

— Что?

— Это ведь должно быть краткое обозначение, которое подсказывает бойцам основные приёмы действий, верно? Тогда почему такие кейпы, как Сука и Крестоносец, попадают в ту же категорию, что и Сердцеед? Между борьбой с призванными монстрами и опасением, что напарник выстрелит тебе в спину... или ты ему, — огромная разница в тактике.

К тому же против Властелинов существовало сильное предубеждение. Я подозревала, что иногда СКП специально присваивает такие обозначения, чтобы настроить общество против определённых людей, особенно в неоднозначных случаях.

— Ну... — начал он.

— А ещё есть два вида Козырей! Есть такие, как Эйдолон: у них целый набор разных сил, и никогда не знаешь, чем они пользуются прямо сейчас. А есть те, кто действительно воздействует на силы, как Топорылый. Ты же не будешь спорить, что против одних и других нужна совершенно разная тактика.

— Ты пытаешься сменить тему.

— Вообще-то мне ещё есть что сказать, но...

Я и правда считала, что у системы классификации есть недостатки. По сути, она была рассчитана лишь на столкновения с новыми кейпами. По тем, кто уже известен в городе, сотрудники получали бы подробные инструктажи. Любая неоднозначность могла стать проблемой. До смерти Отала числилась Контактом. На практике это означало, что сотрудникам нужно изо всех сил избегать её прикосновений. Против Стояка это идеальная тактика. Но Отала давала только полезные эффекты: все усилия следовало направлять на то, чтобы держать её подальше от союзников. В одиночку взять её было бы не сложнее, чем любую деревенскую бабу в «Уолмарте».

Лично я считала, что большую часть категорий стоит оставить, но некоторые изменить. Людей вроде Оталы следовало называть Усилителями, Бафферами или Помощниками... С названиями у меня обычно выходило плохо. Кто-нибудь другой придумал бы лучше. Например, против Изломов совет был только один: стараться поймать их, пока они не перешли в усиленное состояние. Почему Оборотней отделяют от Скрытников? Либо они принимают облик людей или животных — тогда, по сути, это Скрытники, — либо превращаются в чудовищ, а значит, относятся к Бугаям или какой-нибудь другой категории.

— Вики очень расстроена, — сказал он.

Голос у него был унылый.

— Она девочка-подросток, которой уже много лет никто не говорит «нет», кроме людей с оружием. Её сводит с ума то, что она не может со всеми дружить... Может, ей пойдёт на пользу понимание, что она не будет нравиться всем, какой бы хорошей ни была.

— Но...

— Из-за неё я чувствовала себя так же, как из-за Софии, — отрезала я. — Как из-за Эммы, Мэдисон и всех остальных мучительниц из их компании. Ты знаешь, каково это — настолько бояться идти в школу, что каждое утро, едва проснёшься, у тебя скручивает живот? Бояться, что они могут в буквальном смысле тебя убить и всем будет плевать? Умри я — люди просто посмеялись бы, а Софии и остальным всё сошло бы с рук, потому что до белой вороны никому нет дела.

— Это не... — начал он и замолчал.

Наверное, видел, что я серьёзно. До получения силы я часто об этом думала. Представляла, как София сталкивает меня с лестницы, я ломаю шею, а Блэквелл всё заминает, списывая на мою неуклюжесть. Школа предложила бы оплатить похороны, только бы избежать судебного иска, а папа был настолько подавлен, что, как мне казалось, у него не нашлось бы сил бороться.

— Просто скажи ей, что я перевелась из-за травли и так отреагировала, потому что она напомнила о пережитом.

— Вики ненавидит тех, кто травит других. Если сказать ей, что ты считаешь её такой...

Я говорила совсем не это, но люди склонны перекручивать чужие слова под собственные представления. Отчасти поэтому с людьми так трудно общаться. Никогда не знаешь наверняка, слышат ли они именно то, что ты на самом деле сказала.

В конце концов, каждый смотрит на жизнь через призму собственного опыта.

— Она ненадолго расстроится, но если начнёт лучше осознавать, что делает, оно того стоит.

— Для тебя, может, и стоит, — пробормотал он.

— Вот поэтому никогда не надо встречаться с девочками-подростками, — сказала я и ухмыльнулась ему. — Или стоять рядом с ними... или смотреть им прямо в глаза.

Я могла с ним шутить: пусть он и беспокоился обо мне, доносить на меня, похоже, пока не собирался. Заметит другие признаки того, что сочтёт неуравновешенностью, — придётся принимать меры. Значит, рядом с ним мне просто нужно быть гораздо осторожнее.

— Её очень задели твои слова, — тихо сказал он. — О том, что она никогда не узнает, нравятся ли людям она сама или её силы.

— Не будь у неё сил, она переживала бы, что нравится им только из-за внешности, известности или спортивных успехов. В нашем возрасте много о чём переживают.

— Но ты можешь превратить это в оружие, — сказал он. — Найти самые болезненные слова и разорвать ими человека на части.

— Большинство популярных девчонок в школе уже это умеет. А пользуются они этим или нет — зависит от того, насколько они стервы.

Он многозначительно посмотрел на меня.

— В мои чувства вмешались, — сказала я в своё оправдание. — Это единственный доступный мне способ защититься: полезных сил-то у меня нет.

— Разрушать кому-то жизнь из-за случайности — так себе поступок.

— Уверена, то же самое сказал бы парень, которого она приняла за бандита, хотя он просто оказался поблизости, если бы она разбила его машину и сломала несколько костей, а Панацеи рядом не оказалось. Без транспорта и с травмами он, скорее всего, потерял бы работу. В зависимости от того, где всё произошло, у него в деле появилась бы запись об аресте, а сама она никуда не денется: чтобы её убрать, придётся пройти кучу бюрократической волокиты... На что у него не будет денег, потому что, опять же, работы он уже лишился. В штатах, где работодателям не запрещено спрашивать об арестах, не закончившихся обвинительным приговором, ему будет трудно найти новую работу. Арест испортит репутацию, а боли в спине могут остаться на всю жизнь. Но ведь это была ошибка, так что она не должна нести ответственность.

— Это несправедливо, — сказал он.

— Она может поднять четырнадцать тонн, — сказала я. — Тебя это никогда не пугало? Что она может переломить тебя пополам — не потому, что злится, а потому, что... эм... возбуждена.

— Нет, — ответил он и опустил глаза. — До этой минуты.

— Уверена, в спокойном состоянии она может взять яйцо и не раздавить его. Но как легко ударить чуть сильнее нужного, если перед ней парень, про которого она точно знает, что он нацист?

Он молчал.

— Я поднимаю этот вопрос ради её же блага, — сказала я. — Работа на СКП даёт нам квалифицированный иммунитет. Это значит, что на нас нельзя подать в суд, если только мы не сделали что-то настолько плохое, что это уже само по себе преступление. Да и тогда большинство присяжных нас оправдывает, как полицейских.

Зачастую это позволяло уйти от ответственности за что угодно, вплоть до убийства. Однако смысл квалифицированного иммунитета якобы в том, чтобы полицейские могли работать, а преступники не разоряли их самих или их управления, подавая один необоснованный иск за другим. Необязательно выиграть хоть один: одни расходы на то, чтобы снова и снова нанимать адвокатов, пустили бы их по миру.

— У неё этого нет. Просто чудо, что банды до сих пор не затаскали Новую Волну по судам до полного уничтожения.

Он нахмурился.

— Ты просто строишь досужие предположения, — сказал он.

— Это моя работа, — ответила я. — Я не говорю, что она сделала что-то плохое, кроме уничтожения частной собственности. Но ей ведь достаточно одной ошибки, чтобы разорить всю семью. Будь у её семьи серьёзные деньги, это бы уже случилось. Адвокаты обожают судиться с теми, у кого есть деньги. Достаточно, чтобы у дела было ровно столько оснований, чтобы иск нельзя было отклонить с порога. Один неудачный день — и весь её мир рухнет, а вместе с ним и жизнь её семьи. И если носиться с ней как с ребёнком, лучше не станет.

— Даже если это правда, — сказал он, — тебе не стоит применять силы к обычным людям.

— Как будто ты не применяешь, — ответила я. — Не говори, что ты не смотришь на людей своим зрением эмоций. Не встречайся ты с Вики, готова поспорить, с помощью эмоциональных сил ты мог бы заполучить почти любую девушку, какую захотел бы.

На его лице отразилось отвращение.

— Вот! — сказала я, указывая на него. — Вот так и должен реагировать любой нормальный человек! Подчинять людей силой Властелина неправильно, за исключением немногих особых случаев. А она делает это постоянно и не понимает последствий.

— Она понимает, — сказал он. — Мы отчасти поэтому и встречаемся: у людей со способностями Властелина обычно есть некоторая устойчивость...

— Ну, это разумно, — сказала я. — Но если ты встречаешься с ней только поэтому...

— Она и правда замечательный человек! — поспешно сказал он. — Хочет помогать людям и менять мир к лучшему.

— Поверю тебе на слово, — сказала я. — Ты не слышал, когда мне наконец дадут поработать с настоящей технарской техникой?

Он, должно быть, почувствовал, что я готова закончить эту часть разговора: хоть ему и явно хотелось продолжить, он не стал. Я так поняла, он ещё к этому вернётся.

— Вообще-то тебе лучше спросить Карлоса, но я слышал, они застряли на обсуждении в комиссии и не могут решить, с чего тебе начать, — сказал он. — Молодёжная гвардия не хочет, чтобы ты работала с оружием или чем-нибудь опасным, а Оружейник возражает, что почти вся технарская техника опасна по своей сути. Ему хотелось бы, чтобы ты взглянула на некоторые его устройства: проверить, можешь ли ты не просто разгадать отдельные приёмы. Он хочет узнать, сумеешь ли ты ещё и повысить эффективность уже работающей технарской техники, может быть, заметить какие-то изъяны в том, что они делают.

— Звучит неплохо, — сказала я. — Какой смысл держать меня здесь, если мне не дают, собственно... работать?

— Даже если они договорятся об условиях твоей работы, ещё куча людей борется за то, чтобы ты первым делом посмотрела именно их проекты. Одни считают, что полезнее всего потратить твоё время на новые, более совершенные аккумуляторы: наконец можно будет строить нормально работающие электромобили и уменьшить загрязнение. Другие хотят посадить тебя за оружие, чтобы оснастить технарским вооружением десятки тысяч военных и наконец переломить ход борьбы со злодеями. А есть те, кто хочет, чтобы ты работала над оружием против Губителей. Надеются, что ты заметишь то, что они упустили, и, может быть, сумеешь объединить разработки нескольких Технарей в нечто большее, чем сумма составляющих.

— Почему Технари не работают вместе? — спросила я. — Настоящие учёные ведь так делают ещё со времён Эдисона. У одного человека число идей ограничено, а в команде можно обмениваться ими и развивать мысли друг друга.

— Ты ведь знаешь, что на самом деле я не Технарь?

— Эм... может быть? — сказала я. — Никогда особо на этом не сосредотачивалась.

— Тогда откуда мне знать? — сказал он. — Они просто уходят в лабораторию, какое-то время не выходят, а потом выдают нечто потрясающее. То есть Оружейник и Дракон согласовывают свои действия, а Оружейник наставляет Крутыша, но, похоже, в целом каждый идёт своим путём.

Всё дело в славе? Никто не хочет делить заслуги? Боятся, что кто-нибудь украдёт их технологии?

Мне казалось, куда лучше было бы, если бы люди с достаточно близкими специализациями работали каждый над своей частью проекта, а потом помогали друг другу собрать всё вместе. Или дело в том, что Технари сами толком не понимают, что делают? Даже это не обязательно всё перечёркивает. В конце концов, если Технарь с модульной специализацией вроде Крутыша поделится с остальными основами, можно будет соединять разные части и создавать что-нибудь лучше того, что каждый из них способен сделать в одиночку.

Неужели никому не пришло в голову устроить технарский Менло-Парк?

Я слышала об «Игрушечном ящике», но они в основном делали отдельные образцы оружия на продажу преступникам и изредка кому-нибудь ещё. О больших проектах я не слышала, хотя именно этого ожидала бы от сотрудничества Технарей.

— Всё равно нет гарантии, что хоть что-нибудь из этого сработает. Не проще ли дать мне что-нибудь и сказать, что мне нужны дополнительные испытания сил?

Поскольку Рыцарь на самом деле не был Технарем, расспрашивать его об этом не имело смысла. Позже, когда увижу Криса или Оружейника, нужно будет спросить их. Оружейник был занят работой в городе: после вчерашнего ночного боя война банд утихла до тлеющего конфликта. Вообще-то я должна была сообщить о своей роли в бою, но тогда пришлось бы объяснять, как я оттуда выбралась. Хуже того, за мной начали бы присылать машину СКП, а это могло оказаться ничуть не безопаснее автобуса.

В конце концов, АПП демонстрировали силу: сначала убийством Оталы, затем вторжением на территорию Империи, добравшись с нападениями до самого района Аркадии. Почему они стали такими агрессивными?

— Это Виста, — раздался голос по связи.

— Озарение на связи, — ответила я. — Что происходит?

— Стояк что-то заметил в переулке. Идём проверить.

Включив изображение с их камер, я сообщила наблюдавшему за нами сотруднику СКП: он тоже будет слушать переговоры. Причин вызывать члена Протектората пока не было — вдруг ничего серьёзного, — но и полностью действовать на свой страх и риск в таких случаях нам не полагалось. Сотрудник был нужен, чтобы при необходимости взять руководство на себя, но обычно просто оставался в стороне и молча слушал. Заодно он мог вызвать силы СКП, если мы были заняты чем-нибудь сложным, требующим координации нескольких кейпов.

Дин молча стоял за спиной и смотрел через моё плечо.

Он был неприятно близко. Я не любила, когда вторгаются в моё пространство, если только не доверяла человеку полностью, но ничего не сказала. Меньше всего мне хотелось, чтобы Виста или Стояк пострадали из-за того, что я недостаточно серьёзно отношусь к делу.

Передо мной было три экрана. На одном — изображение с камеры Висты, на другом — с камеры Стояка. На третьем я могла набирать письменные запросы и пользоваться компьютером для других дел, например, делать уроки. Если бы мы наблюдали больше чем за двумя героями, имевшиеся экраны можно было бы разделить на несколько окон.

Солнце уже село, и, хотя Стражи обычно патрулировали более благополучные районы города, здесь фонари не работали.

Постарались банды или это просто обычный вандализм?

— Осторожнее, — сказала я.

Виста переломила технарскую световую палочку. В отличие от обычной, та вспыхнула ярко, словно сигнальный огонь, и Виста бросила её в переулок. После такой вспышки её глаза наверняка хуже видели в темноте, но я не знала, что с этим делать. Приборы ночного видения в их очках и визорах?

Вдоль края переулка тянулся кровавый след. В конце его я увидела тело в средневековых доспехах.

— Это Крестоносец? — негромко спросил Рыцарь у меня за спиной.

Я быстро просмотрела фотографии костюмов Империи: доспехи совпадали.

— Осторожнее, — сказала я. — Даже раненый Крестоносец может быть опасен.

Быстрый расчёт показывал: от такой кровопотери он, скорее всего, как минимум потерял сознание. Но от меня ожидали, что я призову их к осторожности.

Стояк шагнул вперёд и замер.

У Крестоносца была удалена верхняя часть черепа, а мозга не было.

— Не подходи ближе, — сказал он Мисси.

По голосу казалось, что его сейчас вырвет прямо в шлем.

Виста, должно быть, услышала его тон. Обычно она рассердилась бы, что с ней обращаются как с ребёнком, но сейчас её внимание занимало другое.

На моём экране было видно, на что она смотрит.

Кто-то написал на стене послание — предположительно, кровью Крестоносца.

— Acta Deos numquam mortalia fallunt, — прочёл Дин за моей спиной. — Что это значит?

— От богов не скрыть деяний смертных, — негромко ответила я. — Или, другими словами, всеведущих никому не обмануть.

Стояк всё ещё смотрел на опустевшие остатки головы кейпа Империи, а я мысленно ругала низкое разрешение экрана. Если бы удалось разглядеть получше, возможно, я определила бы, каким инструментом извлекли мозг. Это дало бы хоть какую-нибудь зацепку — кто преступник.

Единственный вывод, который казался вероятным: это не АПП. Им не хватало такой изощрённости, и они бы уже вовсю хвастались убийством.

Дин присвистнул за моей спиной, а я услышала, как наблюдавший за нами сотрудник вызывает группу СКП забрать тело. Это должна была сделать я. Мне стало стыдно: они решили, что я растерялась.

Но я не растерялась.

Мне просто нужно было понять.