Тонкое искусство пофигизма (гет)

Выкинув напоследок эту скверную шутку, она выбежала вон — и дверь с грохотом хлопнула, словно поставила жирную точку в разыгравшейся сцене.

— Как бес вселился, — тихо, с горечью произнёс Шаталин, проводя рукой по лицу, будто стирая следы увиденного.

Обиженный Сытников, всё ещё хмурясь, пробурчал себе под нос:

— В старые времена посекли бы розгами — бес в два счёта и выселился бы. Порядок был.

— Ой, как бабушке‑то сказать? — Пётр Георгиевич схватился за голову, пальцы его нервно перебирали волосы. — Она не переживёт…

Бубенцов встрепенулся, шагнул вперёд:

— Нельзя тетеньке! Это её погубит. После, не сейчас. Пусть немного оправится, соберётся с силами.

Фотографа, однако, занимало совсем иное:

— Но что за странная ненависть к собакам? — он задумчиво потёр подбородок. — Вероятно, и в самом деле род помешательства. Есть такая психическая болезнь — кинофобия?

— Не помешательство это, — возразила Жанна, осторожно осматривая платок: проверяла, перестала ли кровоточить оцарапанная щека. — Хорошо хоть очки не разбились… Тут какая‑то история, которая нам не известна. Нужно разобраться. В этом вихре слов и поступков кроется нечто большее.

— И есть за что ухватиться? — Шаталин пристально посмотрел на неё, в голосе — напряжённое ожидание.

— Поискать, так и сыщется. Мне вот что покоя не даёт… — начала она, но договорить не успела.

Ширяев вдруг резко выпрямился, будто пронзённый внезапной мыслью:

— Что ж это я, совсем одеревенел! — он затряс головой, словно прогоняя наваждение. — Остановить её! Она руки на себя наложит! Это горячка, безумие!

Не дожидаясь ответа, он рванулся в коридор. Пётр Георгиевич, не раздумывая, бросился следом. Аркадий Сергеевич немного помялся, пожал плечами и тоже направился к выходу — будто неохотно, но и не в силах остаться в стороне.

— Истинно собачья свадьба, — процедил Сытников, глядя им вслед. В его голосе смешались досада, ирония и лёгкая растерянность.

* * *

Луна, хоть и вступала в фазу убывания, всё ещё сохраняла приятную округлость — сияла мягко, но настойчиво, словно хрустальная люстра в парадной зале. Звёзды, будто крошечные лампионы, робко подсвечивали тёмно‑синий свод неба, отчего ночь лишь едва уступала дню в ясности.

Максим Шаталин и Жанна Ижевская неспешно шагали по главной аллее парка. Позади, держа дистанцию, двигалась машина Шаталина — бесшумная тень в серебристом полумраке.

— …Ишь, ворон, — негромко произнёс Максим, глядя куда‑то в сторону. — Видела, как он за врачом посылал? Теперь уж не отступится, своё урвёт. Девица эта дёрганая задачу ему облегчила — одной наследницей меньше. Я тебя, Жанна, вот о чём прошу: подготовь Марью Афанасьевну так, чтобы её снова не подкосило. Легко ли такое про собственную внучку узнать? И поживи здесь ещё некое время, побудь при тётеньке.

— Не подкосит, — спокойно ответила Жанна, чуть замедлив шаг. — Сдается мне, Макс, что Марья Афанасьевна людьми куда меньше, чем собаками, увлекается в последние годы. Я, конечно, с ней посижу, чем смогу — утешу. Но для дела лучше бы мне в город перебраться.

— Для какого ещё дела? — Шаталин удивлённо приподнял бровь. — Дело окончилось. Да и разобралась ты уже — Наина эта псов истребила.

— Именно это меня и занимает, — Жанна поправила очки, и в их стёклах мелькнул холодный отблеск лунного света. — Тут, Максим, есть что‑то необычное, от чего мороз по коже. Ты сказал про вселившегося беса.

— Суеверие это, — Шаталин усмехнулся, но в голосе прозвучала некоторая настороженность. — Неужто ты в сатанинскую одержимость веришь? Я иносказательно же, для красоты фразы.

Жанна скользнула по нему взглядом, в котором читалась непоколебимая уверенность.

— Как это беса нет? А кто сегодня весь вечер на людскую мерзость зубы скалил?

— Ты про Бубенцова?

— А про кого же? Он самый бес и есть, во всём положенном снаряжении. Злобен, ядовит и прельстителен. Уверена я: в нём тут всё дело. Ты видел, какие взгляды Наина Георгиевна на него бросала? Будто похвалы от него ждала. Это ведь она перед ним спектакль затеяла — с криком и скрежетом зубов. Мы, остальные, для неё — пустота, задник театральный.

Шаталин промолчал. Особых взглядов он не заметил, но привык доверять наблюдательности Жанны куда больше, чем собственной.

Они вышли из парковых ворот на открытое пространство. Аллея плавно перетекла в дорогу, протянувшуюся через поле к Астраханскому шляху. Максим Викторович остановился, дожидаясь, когда подъедет машина.

— А зачем тебе в город? — спросил он, глядя вдаль. — Ведь Наина там не задержится, уедет. Как распространится известие про её художества, никто с ней знаться не захочет. И жить ей там негде. Непременно уедет — в Петербург, а то и вовсе за границу.

— Ни за что, — твёрдо возразила Жанна. — Где Бубенцов, там и она будет. И я должна тоже быть неподалёку. Что до осуждения, то Наине Георгиевне в её нынешнем ожесточении это только в сладость. И жить ей есть где. Я слышала от горничной, что у Наины Георгиевны собственный дом имеется — в наследство достался от какой‑то родственницы. Небольшой, но на красивом месте и с садом.

— Так ты полагаешь, здесь Бубенцов замешан? — Шаталин поставил ногу на ступеньку машины, но садиться не спешил. В его голосе звучала не столько недоверчивость, сколько напряжённое раздумье.