Мотыльки сгорают в полночь (джен)

— Нет-нет, дорогой, он еще ничего не понимает. — Поглаживая кота, сказала женщина нежным, воркующим, но тихим голосом, даже не повернувшись в сторону сына. — Ты слишком рано его привел.

«Привел? В каком смысле…»

Кот что-то проурчал в ответ, слишком тихо, чтобы услышать, что именно. Или улучшенный слух Стайлза отказывался работать в этом месте, — точно не знал, однако до него доносились лишь краткие обрывки диалога. Мурлыкающий звук, изданный котом, напоминал журчание воды, он мелодичен и текуч.

Стайлз наблюдал за их переговорами, стоя у входа и держась напряженной рукой за дверной косяк, не зная, что и думать. Он уверен, что не ошибся в том, кто перед ним. Уверен. Но… Его мама умерла очень давно, и он никогда не слышал от нее столь мягкого тона. Чувствуя внутреннее оцепенение, Стайлз не мог ни вдохнуть, ни пошевелиться, продолжая сжимать поверхность под пальцами, цепляясь за нее, как за спасательный круг. Точно. Это же сон. Выяснил это еще в самом начале. Но в пальцах болезненно закололо от давления — так нетипично для обычных снов.

Но хуже всего были эмоции. Они нахлынули, рискуя переполнить чашу и выплеснуться за края. Из-за покалывающего оцепенения и странной легкой дрожи в конечностях, казалось, что разожми он руку, тут же упал бы на пол безвольной куклой.

А затем внезапной молнией до него дошла одна простая мысль: он находился в самой глубине, в самом темном месте своего сна. Все это пространство — большое, наполненное различными запахами и звуками, было ярким, насыщенным, — теперь сжалось до единственной одинокой точки, погребенной вдалеке. Он не видел ни одной живой души, кроме оленей, казавшихся недосягаемыми и даже карикатурными, но не живыми; кота и матери. Никого. Ни птиц, ни животных, ни людей. Даже комар не пищал.

И вот он здесь, в самой отдаленной точке. Это странно и удивительно. Было ли все здесь лишь игрой воображения? Или же действительно каждая частичка этого места наполнена историей? Образы, что перед ним — реальны ли они, диалоги несут смысл? Зверь казался реальным, самостоятельным, отдельным. Он говорил и делал такие вещи, на какие сам Стайлз был не способен. Конечно, первое время было чувство, что кот — всего лишь отдаленная частичка, воплощение Ногицунэ, принявшей более приятный облик, но со временем стало ясно, что это существо настолько отличается и гораздо больше похоже на него самого, что эта мысль была отметена как жалкий мусор.

Конечно, рано говорить о схожести альтер-эго и Стайлза, но видя зверя вновь и вновь — во время приключений или так, краем глаза, просто наблюдающего, запоминающего, анализирующего, становилось все более очевидно, что общее между ними все же есть. Кот был так же наблюдателен, настойчив и умен, как и Стайлз, от него сквозило любопытством, но при этом обладал качествами, которых ему самому не хватало: например, терпение.

Но если кота еще можно было принять, то, увидев маму, Стайлз просто растерялся. Она была самым важным человеком в его жизни наравне с отцом, но их глубокая связь была нарушена и осквернена болезнью, обидными словами и болью. Вся его любовь — сильная, чистая и нежная, — была так ранена: кровоточила горькими слезами, сочилась грустными мыслями, изнывала от ледяных тисков.

Стайлз не смог сдержать прерывистый выдох и, похоже, это привлекло внимание разговаривающих. Клаудия чуть повернула голову, чтобы видеть его на границе периферийного зрения, но больше ничего не сделала и не сказала. Стайлз чуть выпрямился, когда она слегка пошевелилась, и замер.

— Нет-нет, я уверена. Не огрызайся, — ответила женщина на почти неслышимый вопрос зверя, легко щелкнув того по носу. Кот фыркнул, и, выпрямившись, обвил передние лапы длинным пушистым хвостом, внимательно посмотрел на него, заглядывая в глаза. Стайлз вздрогнул, надеясь, что никто этого не заметил, и поежился под пристальным внимательным взглядом, но подошел на пару шагов ближе.

Лишь сейчас он заметил, что кот изменился. Его шерсть словно лоснилась, была ярче, глаже и пушистее. Он выглядел здоровее, и будто отъелся. В глазах плясали весёлые искры, вторящие живому огню лампы; в них сиял живой интерес и желание.

Кот громко замурлыкал, его мордочка исказилась в зубастой улыбке, его длинные белые усы выделялись на фоне: его явно забавляла реакция Стайлза.

— Вероятно, ты права, — хмыкнул он, скользя оценивающим взглядом по нему и уже не обращая на Клаудию внимания.

— Мама? — Попытался он привлечь ее внимание, игнорируя альтер-эго, но женщина лишь сильнее ссутулилась. Ее плечи опустились, спина сгорбилась, голова едва заметно наклонилась вперед, а рука на мгновение замерла, перестав перебирать шерсть зверя на боку.

— Нет, не сейчас. Нужно немного потерпеть. Сейчас мало времени. — ответила Клаудия, стараясь отвечать ровно и спокойно. Ее рука вновь зашевелилась, продолжив игру с гладкими волосинками.

Он ничего не понимал…

Стайлз не успел задать вопрос. Видел лишь, как мама чуть повернулась в его сторону, наконец, взглянув на него, ее губы шевелились, но что она сказала? Не успел узнать. Время истекло. Его выбросило из сна неожиданно.

— Хорошо, что ты проснулся, — улыбнулся Ноа, — а я как раз хотел тебя будить. Мне пора на работу, завтрак на столе.

— Спасибо, — выдохнул Стайлз и провел рукой по взъерошенным волосам.

Он продолжал сидеть на кровати еще какое-то время. Сон растворился, краски вокруг чуть потускнели, но тягучее послевкусие все еще преследовало его. Стайлз прокручивал сон по кругу. Снова и снова. Сначала погружаясь в те эмоции, что испытал, а затем пытался найти различные подсказки, что указали бы на ответы, с чем пришлось иметь дело. Разговор кота и мамы воспроизводился в мыслях время от времени, но чего-то конкретного выцепить не смог.

Что значит фраза о том, что кот привел его слишком рано? Означало ли это, что он мог «затягивать» в сон или манипулировать ими? Мог ли кот затянуть его во время бодрствования или же такое было возможно лишь во время отдыха? И если второе, то влияют ли фазы сна на это?

Стайлз был совершенно сбит с толку. Его изъедало любопытство и тянущее чувство, хотелось получить хоть какие-то подсказки прямо сейчас, однако… Он взглянул на календарь, мрачно хмыкнув: полнолуние совсем близко. Похоже, скоро, понравится ему это или нет, удастся повторно заглянуть на загадочную кухню.

Остаток утра Стайлз провел, чувствуя себя уставшим и разбитым даже больше, чем обычно. Попытка съесть свой завтрак тоже совершенно пошла не по плану. Он не заметил маленькую скорлупку в яичнице и она царапнула нёбо. Наливая горячий кофе, он выругался, когда случайно плеснул кипятком мимо кружки, а чуть позже обжег кончики пальцев, схватившись за нее. Затем не очень удачно развернулся и ударился локтем об угол стола. Стайлз вздохнул. Вздохнул еще раз. Подышал немного, закрыв глаза, пытаясь найти тонкую грань равновесия, называемой спокойствием. Ну в самом деле, что за проклятый день?!

* * *

Прогулка на свежем воздухе помогала проветрить голову. Все эти смерти, неудачи, мрачные мысли и приближающееся полнолуние едва не загнали Стайлза в депрессию.

Осень.

Несмотря на всю сверхъестественную чертовщину, что происходила под самым носом обычных людей, город сейчас казался удивительно нормальным. Птицы перелетали с места на место, пересвистываясь о чем-то важном; ветер колыхал листву на деревьях и кустарниках; люди гуляли, смеялись или спешили по делам, даже не подозревая, какая буря поселилась в душе Стайлза и что происходило вокруг них. Он смотрел на их лица: столько разных эмоций. Кто-то смеялся, улыбался, весело проводил время с домашними любимцами. Кто-то — был серьезен, собран, ворчлив, но в конечном счете и у них будет что-то хорошее. А Стайлз чувствовал себя… уставшим. Обессиленным. Он, черт возьми, подросток, и больше всего на свете ему хотелось уже не приключений, как раньше, а самых обычных подростковых проблем: учеба, влюбленность и активно растущий организм, требующий подходящей одежды и хорошего питания.

Он вздохнул и обернулся, услышав шаги. Скотт нагнал его и слегка улыбнулся, поравнявшись, хлопнул его по плечу. Не сказав друг другу ни слова, они вместе просто пошли вперед — без цели, без плана, без конечного пункта назначения. Никуда не торопясь, просто прогуливаясь, наслаждаясь уютным молчанием и жизнью, кипевшей вокруг. В последний раз так делали довольно давно.

— Знаешь, — нарушил тишину Стайлз. — в последнее время я часто ловлю себя на мысли, что мне не хватает хотя бы капли нормальности.

Скотт согласно кивнул.

— Мне тоже. Только пытаешься пожить немного для себя, как кажется, что этот город тут же выплевывает тебе в лицо новую проблему, которую нужно решить. Желательно срочно. Предпочтительно, задним числом.

Стайлз фыркнул.

— Я уже параноиком стал. Серьезно. День тишины — и уже подозреваю, что что-то вот-вот случится.

— Это все осеннее обострение, — хмыкнул Скотт, но Стайлз не был с ним согласен. Больше было похоже на то, что у этого города всесезонное обострение, и всегда что-то было не так. Решаешь одну задачу, как подкидывается сотня новых и еще миллион на подходе.

— Как думаешь, не случится ли апокалипсис, раз уж мы выделили себе полчаса на прогулку? Можно же нам просто… пройтись?

Прямо под ноги Скотту прилетел красный мячик, весело пискнув.

— Вот тебе и ответ, — усмехнулся альфа. Он наклонился, чтобы поднять его, и едва успел выпрямиться, как к нему подбежал крупный пушистый пес, активно виляя хвостом. Он не сводил с мячика взгляда, нетерпеливо переступая с лапы на лапу, едва не гарцуя перед подростками, и глухо гавкнул, будто подгоняя. Скотт заметил хозяйку — та улыбнулась, подав знак рукой, чтобы он кинул мячик в ее сторону.

— Что, хочешь назад свою игрушку? — спросил МакКолл, специально несколько раз надавив на игрушку, ее писком еще больше раззадоривая пса. Тот усерднее задышал открытой пастью. — Хочешь, да?

Пес гулко гавкнул, и так интенсивно завилял хвостом, что, казалось, почти танцевал. Скотт сжалился над ним, хорошенько размахнулся и бросил мячик. Пес, мгновение проследив взглядом за игрушкой, сорвался с места, почти буксуя когтистыми лапами. Хозяйка благодарно помахала, а Стайлз поймал себя на мысли, что с его лица не сходила искренняя улыбка. Нормальность. Целых пять минут.

По улице разносился приятный теплый запах выпечки, корицы и кофе. В животе заурчало. Взгляд Стайлза приковало к себе маленькое уютное кафе: среди вечереющей серой массы оно выделялось теплым желтоватым светом; снаружи — украшено редкими маленькими белыми лампами, повторяющими контуры двери и больших окон, в которых видно, как уютно расположились посетители — семьи, пары, случайные люди. У дальней стены, где мелом расписано меню и цены, расположились витрины со вкусно выглядящей едой и выпечкой. Среди всей уличной мрачности это — уголок света, тепла и уюта.

Стайлз слегка улыбнулся и хлопнул Скотта по плечу.

— Пойдем, — махнул он рукой, зазывая за собой, — пойдем насладимся нашим получасом нормальности с пользой.

Скотт не смог отказаться — лишь огляделся по сторонам, прежде чем перейти дорогу следом за Стайлзом и быстро нагнал его. Колокольчик звякнул над входной дверью, привлекая внимание девушки за стойкой. Стайлз быстро пробежался глазами по меню и усмехнулся, гаденько как-то, хитро. Скотт отошел что-то посмотреть и явно не заметит…

— Нам, пожалуйста, два латте, без сахара, и во-о-от эти печенья. Еще две сладких сдобных булочки.

Девушка улыбнулась и, приняв заказ, выдала номер.

— Занимайте пока столик, скоро все принесу.

— Спасибо. — Кивнул Стайлз и, подхватив Скотта за руку, потянул его за выбранный столик у окна. — Я уже все заказал, расслабься.

— Но я хотел… а, ладно, потом как-нибудь. Что ты заказал?

— Латте и булочки. Ничего особенного, — ответил он, устраиваясь поудобнее. Скотт, похоже, хотел что-то обсудить и уже было начал, открыв рот, но Стайлз его прервал, подняв ладонь в останавливающем жесте. — Я, черт возьми, не хочу ни о чем сверхъестественном думать, и если это не что-то заурядное, то лучше не начинай.

Скотт закрыл рот, но улыбнулся.

— Справедливо, — только и ответил МакКолл. — На самом деле ты прав. Отвлечься не помешает. Как у тебя с учебой?

— На удивление, хорошо, — улыбнулся Стайлз, обрадовавшись, что Скотт принял правила. — Вообще я ожидал, что будет больше проблем, все-таки полтора года пропустил. Но Лидия так на меня насела, что, похоже, я практически все нагнал. Остались только некоторые неосновные предметы, но я над этим работаю.

Скотт одобряюще кивнул и сместился, когда девушка принесла их заказ и расставила булочки, кофе и печенье на столик, после чего удалилась.

— Бери печеньки, — посоветовал Стайлз, прихватив сдобную булочку. Скотт, казалось, что-то заподозрил, прищурился, но все же решил попробовать печенье. Сначала принюхался, прищурился еще сильнее, но осторожно откусил и… тут же выплюнул, закашлявшись.

— Черт, Стайлз, хитрый засранец! — выругался альфа, делая глоток кофе. — Они острые?!

Стайлз громко рассмеялся, не в силах больше терпеть.

— Видел бы ты свое лицо! — смеясь, заметил он. — Весь красный как рак!

— Ну ты и гад, — кашлянув, выдохнул Скотт. Стайлз прекрасно знал о чувствительных вкусовых рецепторах оборотней и все равно не удержался. Теперь только месть. — В следующий раз закажу тебе острые крылышки, посмотрю на тебя.

— Ну нет, — ухмыльнулся Стилински, — меня так легко не проведешь.

Стайлз наслаждался приглушенным чашкой кофе ворчанием Скотта, но тому очень понравилась булочка. Можно ли считать, что вина была заглажена? Возможно. Но все равно сделал себе мысленную пометку проверять все, что будет давать ему из еды друг.

* * *

Время истекло.

Полнолуние, как и говорила Лидия, наступило слишком быстро. Стайлз к нему не готов. Совсем.

В этот раз дом никто снимать не стал, было решено остаться в лофте, но малым количеством людей. Было предчувствие, что что-то может пойти не так, и чем меньше народу, тем меньше вероятных пострадавших. Лофт давно привели в порядок: ни тела, ни крови, лишь слабый отголосок запахов еще витал. Или так казалось.

Стайлз чувствовал приближение полнолуния, казалось, всем своим естеством. Энергия бурлила, каждая клеточка его тела была напряжена, готова к действию. Мозг работал на полную катушку и буквально за пару дней они со Скоттом не только успели составить хоть какой-то план, но вернуться к своим расследованиям. Новые красные нити на доске тянулись как паутина, захватывая новые точки, все больше пометок размашистым почерком появлялось на гладкой поверхности.

И чем ближе был час Икс, тем непоседливее был Стайлз. Пришлось выплескивать нервную энергию, устраивая перерывы на пробежки в течение дня, и это помогало хотя бы на время. Остальные заметили, что он стал немного раздражительным и более нервным.

Это казалось странным. В первое полнолуние такой реакции не было, что изменилось теперь? Связано ли это с его странной связью с котом? Или стаей? Ответить никто не смог: ни версий, ни предположений. Джош и Дитон пытались понять причину его гиперактивности и необычных реакций, но ничего аномального не обнаружили. Наука помочь не могла.

И вот наступил вечер, плавно перетекающий в полнолунную ночь. Его слегка потряхивало. Руки дрожали. На висках проступили капельки пота. Внутри все дрожало от сковывающего страха. Он боялся навредить кому-нибудь, боялся сильной боли и потери контроля.

— Ты в порядке? — Казалось, в сотый раз спросил Скотт, поглядывая на него. Лицо Стайлза раскраснелось, будто ему очень жарко, хотя в помещении было даже немного прохладно.

— Да. Просто… Просто немного нервничаю. — не торопясь ответил Стайлз, плюхаясь перед диваном и прижавшись к нему спиной. Он подтянул одно колено к груди, положив на него голову и вздохнув.

В этот раз с ним был только Дерек и Скотт, но где-то неподалеку, насколько ему было известно, находился Крис. У взрослых были свои незаконченные дела, и Стайлз подозревал, что решение этих дел находится где-то на дне бутылки бурбона, которую они вдвоем лихо ополовинили накануне.

— Расслабься, — фыркнул Дерек, — ты уже один раз прошел через это. Соберись, успокой нервы. Помнишь предыдущий опыт? Что помогло тебе остаться собой?

Вообще-то… нет. Стайлз вообще не помнил, как прошло то полнолуние. Только что его разрывало на части, разум туманился от невыносимой боли, а вот уже Лидия кричит, напугав их всех до чертиков и разбудив. Так что нет. Он не помнил. И это осознание резко напрягло его. На лице отразилась сложная гамма эмоций, с головой выдающая его замешательство, растерянность и легкую панику. Какие-то наставления остались в голове, но сработали ли они тогда? Или же было что-то другое, что помогло удержать контроль? Сложно сказать. И легкое ощущение, словно едва заметное колыхание воздуха, заставляли его внутренне содрогаться и думать, что сегодняшний опыт будет совсем не похож на прошлый.

— Нет, — честно признался он, нахмурившись. Дерек усмехнулся, закатив глаза.

— Ну, ничего. Когда до дела дойдет, быстро вспомнишь.

— Давай без этих драматичных наставлений, неделька выдалась тяжелая. — Сухо заметил Стайлз и отвернулся.

Ночь ясная и тихая. Темное небо, усеянное звездами, и большая яркая луна. Редкие облака медленно проплывали мимо, подсвеченные ее бледным светом. Красиво, тихо и спокойно. В обычное время это было бы прекрасное зрелище, но сейчас оно пугало. Луна все больше и больше начинала влиять, он ощущал это каждой клеточкой своего тела, каждой мышцей. Температура в лофте всего около двадцати градусов, но Стайлз чувствовал, как под кожей скапливался легкий жар, перетекая из приятного тепла в нервное покалывание в кончиках пальцев и разрастающийся жар.

Он прикрыл глаза, прислушиваясь к звукам вокруг. Концентрировался на размеренном дыхании Скотта, на методичном стуке Дерека пальцем по колену. Пытаясь отвлечься от нарастающих неприятных ощущений, Стайлз думал об отце, о последних событиях, пытался сконцентрироваться на доработке плана и своих расследованиях, обдумывал произошедшее с Тео, что делать с ним дальше, но все это не сильно помогало. Мысли постепенно теряли свои нити, становились обрывистыми, рыхлыми и зыбкими, подобными ряби на воде. В одно мгновение в голове было ясно и относительно спокойно, в другое — резко вздрагивал всем телом, как от неожиданно оборвавшейся дремы, полностью теряя линии размышлений, в которых вяло барахтался.

Дерек внимательно наблюдал за ним, но ничего не говорил. Похоже, происходящее еще укладывалось в его представления о норме. Стайлз продолжал пытаться вспомнить, как все прошло в прошлый раз. Рассказ этих двоих был, в лучшем случае, не полным и обрывался примерно там же, где заканчивались его собственные воспоминания. Может, тогда тоже ничего не вышло, но по какой-то причине все обошлось?..

— Стайлз? Ты с нами?

Стайлз словно вынырнул из пучины, в которую сумел погрузиться, растерянно моргнул.

— С вами. А в чем вопрос? — уточнил он.

— В этом и был вопрос, — как-то стушевано заметил Скотт. — Не волнуйся. Обычно первое полнолуние самое тяжелое, но оно прошло тогда неплохо. В любом случае, мы тебе поможем.

Стайлз кивнул и метнул подозрительный взгляд на Дерека.

— А он тут, чтобы убить меня, если помочь не получится?

— Нет, — хмыкнул Дерек, явно считавший, что эту ступень отношений они давно преодолели. — Чтобы помочь. Но если захочешь, могу и убить.

— А, так это был тот хмурый поддерживающий взгляд, — фыркнул Стайлз и поморщился от боли в ребрах. — Я спутал его с хмурым убийственным. Знаешь, тебе бы разбавить библиотеку выражений лиц, иногда в них можно запутаться.

Дерек на этот выпад предпочел не отвечать, но по тому, как дернулись уголки губ, понял, что это его позабавило. Лофт вновь погрузился в молчание и ожидание.

Спустя полчаса странного дрейфа, Стайлз почувствовал, что тело начало активно отзываться на полную луну — как если бы съел целый мешок острых лезвий. Они рассекали его изнутри, все внутренности сжимало, скручивало и пронзало неприятными ощущениями. Он сдавленно застонал, уткнувшись лбом в колено.

Больно.

— Стайлз? — подал голос Скотт. — Сконцентрируйся. Вспомни уроки.

Он не мог. Стайлз тяжело дышал, пока все мышцы в теле бесконтрольно напрягались. Полнолуние навалилось на него тяжелым бременем, а это еще самое начало. Насколько хуже все должно стать в итоге?

Его нервы горели, будто обжигаемые агрессивной кислотой, стальные мышцы и жилы сводило судорогой, кожа липкая от пота и такая чувствительная, словно любое самое легкое прикосновение разорвало бы ее как обертку на подарке. Казалось, кости трещат и в конечном итоге вот-вот сломаются. А затем вновь соберутся кропотливой работой регенерации. Ведь так и происходит трансформация, верно?

Внезапный спазм заставил его задохнуться, сильная боль разрезала мышцы спины и живота на вдохах. Ощущения, будто его грудную клетку и живот вскрывали без анестезии. Клыки легко проткнули нижнюю губу — рот наполнился привкусом железа. Слезы навернулись на глаза.

— Успокойся, Стайлз. Дыши. — напомнил Скотт.

Точно. Дышать. Поймав зрительный контакт со Скоттом, Стайлз пытался повторять за ним. Вдох. Пауза. Выдох. Вдох. Пауза. Выдох. Неужели у Скотта было также? Казалось, его первая трансформация была быстрее и легче…

Невидимый острый шип внезапно проткнул насквозь, и со сдавленным криком Стайлз сложился пополам, рухнув на пол. Влажный лоб ощутил приятную прохладу пола, но облегчение было недолгим. Новая волна боли и оцепенения обрушились, как цунами, смывая любую связную мысль, оставляя после себя опустошение.

Все повторилось. И снова. И еще. По кругу. Интервалы становились короче, пока все не превратилось в одно сплошное пылающее марево, содрогающее тело. По венам текла жидкая лава. Ему хотелось разорвать собственное тело, чтобы выпустить ее на свободу. Чтобы испытать хоть немного облегчения.

Больно.

Больно!

Но там, внутри, под всеми физиологическими реакциями, под сходящей с ума физики и химии тела, скрывалось нежное и уязвимое, еще не готовое к грубому воссоединению двух созависимых половин. Человеческая часть пока еще не могла, просто не могла встретиться и принять сущность оборотня. Это, кажется, нехорошо.

Стайлз поднял пока еще ясные, не затуманенные болью и естественным гормональным обезболивающим коктейлем глаза, скользя мимо Скотта и встречаясь с острым анализирующим взглядом кота. Тот оценивающе глядел по пробиваемому крупной дрожью телу. Предельно серьезный, собранный, внимательный. Его взгляд пробирал до самых потаенных уголков души, до самых глубин, и он не моргал. Видел и читал каждую проскакивающую даже на долю секунды мысль. От этого странно и некомфортно. Стайлз задавался бы вопросами, сумей сейчас концентрироваться, видеть, понимать.

Кот будто бы прикусил язык, чтобы молчать, поджимая темные губы и хвост, и это все, что видит Стайлз, прежде чем, лишенный чувств, и, что важнее, агонии, начать приходить в себя на полу. Он тяжело дышал, все еще сотрясаемый судорогой и дрожью, но в голове начало проясняться. Стайлз чувствовал, как медленно его покидало напряжение и этой паузы достаточно, чтобы заметить наметившиеся отличия окружения. Пол, на котором он лежал, не тот, что дарил спасительную прохладу последние минуты. Нет. Стайлз помнил этот темный пыльный пол по одному утру. Черные тени нервно гарцевали вокруг него, огибая предметы, боясь тусклого света, отбрасываемого керосиновой лампой.

Перед лицом Стайлза возникла рука: женская, изящная, с неаккуратными, чуть отросшими ногтями. Она терпелива и неподвижна, и, когда Стайлз принял предложение помощи, касаясь длинными холодными пальцами чужой руки, ощутил приятное тепло и грубость мозолистой кожи. Он осторожно поднялся на ноги, морщась от остаточного дискомфорта. Тихо выдохнул.

— Спасибо, — неуверенно произнес он. Мама последние годы не была с ним добра, не касалась его, избегала, говорила отвратительные вещи, в ужасе кричала на него и отталкивала. Этот образ сталкивался, ведя какую-то внутреннюю борьбу, с тем, что было до болезни и что предстало перед ним сейчас. Стайлз инстинктивно ждал, что она его оттолкнет, наговорит грубостей, целясь в уязвимые места, нанося раны страшнее физических, но та лишь смотрела на него. Склонив голову чуть набок, моргнув по-совиному, Клаудия вдруг отошла, возвращаясь на то же место, где сидела еще утром. Стайлз заметил кота: задумчивого, тихого, но ухмыляющегося.

— Как ты себя чувствуешь? — тихо спросила Клаудия, и Стайлз прислушался к ощущениям: боли не было — лишь тупое покалывание где-то на периферии, но не более. Это было бы тревожно, не знай он, что находился сейчас где-то в глубине собственного разума. Или разума кота, но подозревал, что это одно и то же. Физическое тело наверняка все еще корячится в агонии.

— Я не понимаю, — шепотом начал Стайлз, сбитый с толку, — зачем я здесь? Почему ты тут? Почему ты добра со мной? И как… — он обвел рукой кота, — связан с этим местом?

Клаудия грустно улыбнулась, что уже казалось неправильным и предложила ему сесть на откуда-то взявшийся второй табурет. Взгляд Стайлза какое-то время метался между ней, котом и табуретом, но все же практически бесшумно приблизился и сел. Кот все еще молчал и в целом вел себя незаметно.

— Ты ведь и сам все понимаешь, не так ли? — спросила она, прощупывая почву.

— Не очень, — признался Стайлз и метнул напряженный взгляд на кота. Тот фыркнул и лизнул лапу, делая вид, что не участвует в разговоре и даже не слушает его.

— Это место — твое подсознание. Самые глубины, куда только способен сбежать поврежденный разум от реальности.

— Диссоциация?

— О, не совсем, — Клаудия, казалось, широко улыбнулась, но улыбка не коснулась глаз. — Само место действительно является проекцией в подсознании. Я тоже его часть. — Она вздохнула, но заставила себя снова улыбнуться. Взяла руки Стайлза в свои, нежно, но крепко держа их. Он опустил взгляд на них, отчетливо чувствуя исходящее тепло, мозоли на руках, грубость кожи. Как такое возможно, если она лишь проекция?

— Не понимаю. Я ведь… чувствую все также ярко. — Он нахмурился, будто ответ был перед ним, но не видел его.

— Опыт с Ногицунэ был крайне травмирующим и… полезным, пожалуй, — объяснила она, слегка задумавшись. — Ты способен осознавать, где реальность, а где — сон, несмотря на все ощущения, кажущиеся настоящими. Но на самом деле просто проецируешь воспоминания и опыт на это. Ты знаешь, что шерсть — гладкая и мягкая, и ощущения будут такими же. Моя кожа грубая, но теплая, и подсознание подстроится под это. Знаешь, что огонь горячий и он обожжет тебя.

— Но мама… мама ненавидела меня. — Выдохнул он и посмотрел на образ матери перед собой, чувствуя, будто что-то готово расколоться внутри. Его руки мелко подрагивали, но не от боли. Тело напряжено, но не от адреналина и инстинктов. Дыхание чуть сбилось.

— Я — твое воспоминание до болезни, безопасная и надежная фигура, которой ты доверяешь. Все здесь наполняется твоими желаниями, импульсами, опытом и воспоминаниями, как говорила раньше. — Клаудия поглаживала его по костяшкам пальцев. Каждое ее прикосновение такое ласковое и согревающее. — Но как бы я тебя не отталкивала, какие бы слова не выкрикивала, как бы не ранила, ты всегда всей душой любил меня. Ее. Любил так сильно, почти безответно в конце. — Она провела ладонью по его щеке, стерев влажный след от скатившейся слезы. Он не заметил этого. — О, мой Стайлз. Мой мальчик. Ты же знаешь, что до всего… этого, до болезни я так сильно любила тебя. Ты и твой папа были всем для меня. — горячо шептала она.

Стайлз пытался держать эмоции под контролем, но в конце концов уже был готов дать им волю.

— С тобой случилось так много плохого, но ты остался светлым, хорошим и надежным человеком. Сохранил столько приятных воспоминаний. — Она нежно улыбнулась, поглаживая большим пальцем его щеку. Стайлз прильнул к ее нежному прикосновению, безумно скучая по нему. Пусть нереально, пусть лишь игра его собственного разума, но, боже, как он тосковал по нему. Так скучал. — Я люблю тебя, Стайлз. Я тебя люблю.

— Я тоже тебя люблю, — наконец не сдерживая слезы, шмыгнув носом, выдохнул Стайлз.

Мать притянула его к себе и легко обняла. Стайлз соскочил с места и прильнул к ней, обнимая так крепко, что костяшки побелели. Позволил себе выпустить то, что копилось так долго и не могло найти выход: все эмоции, всю тяжесть и горесть, пролитые в слезах, пока наконец не обессилел и просто не остался сидеть, положив голову на колени матери. Она нежно гладила его по голове, перебирая мягкие пряди и шептала так много разных ласковых слов и заверений.

Сколько они провели времени вот так Стайлз не хотел думать. Ему было так спокойно, уютно и приятно. В конце концов мать слегка оттеснила его, присев на пол рядом и легко улыбнулась уголками губ, но в этой улыбке была скрыта грусть.

— Стайлз. Слушай внимательно и запоминай. Тебе предстоит пройти трудный и долгий путь, но самое главное, что ты должен сделать — принять себя. — Она посмотрела на кота. — Вы — две половины, которые должны в конечном итоге соединиться. Чем дольше упрямишься, цепляешься за человеческую жизнь, не принимая сверхъестественную, тем хуже будут полнолуния, пока в конце концов это не разрушит тебя окончательно.

Стайлз перевел уставший взгляд на кота, затем снова на мать и вздохнул.

— Как… как это сделать?

Поток информации обрушился на него, когда кот принял участие в разговоре.

Возвращение в реальность оказалось ошеломляющим. После передышки в подсознании обрушившиеся ощущения оказались оглушающими и сокрушительными.

Стайлз пытался бороться — правда пытался, но это все равно, что удерживать неистовую стихию голыми руками. Внезапно ускользнувший контроль и спокойствие, едва не напугали его, если бы мама и кот не подготовили. Он был погребен под инстинктами и животной яростью; нити сознания расплелись и растворились. Все больше боли пульсировало по всему телу, подстегивая к его изменениям.

Стайлз неосознанно царапал себя, будто пытаясь избавиться от кожи. Чужие руки пытались перехватить, остановить его; кто-то говорил рядом с ним, но он ничего не понимал и отчаянно вырывался, чтобы с новой силой вонзиться в собственную плоть. В порыве глубоко провел когтями от шеи до ключицы — горячая кровь брызнула и окропила чужую кожу, одежду, мебель. Влажный запах ударил в нос. Но ему все равно.

— Стайлз!..

Голос далекий, приглушенный чьим-то отчаянным криком. Горло саднило и раздирало. Это он кричал? Внутренности будто лопались, кости с треском ломались, суставы с хрустом выворачивало. Стайлз взвыл. Он сам себя разрывал, пытался вырваться из клетки тела. Силы на исходе.

— Стайлз, остановись, послушай…

— Скотт… — в краткий момент передышки, отозвался хрупким надтреснутым голосом Стайлз. Выбившись из сил, лежал на влажном от крови и пота полу. Влага на его коже и полу блестела в лунном свете. Всхлипнув, застонал, когда мышцы пробрало сильной судорогой. Он безумно устал… Глаза тоже болели, будто давление пыталось их раздавить. В висках пульсировало. Сердце колотилось миллион ударов в минуту. Вспышки случайных воспоминаний пульсировали на краю сознания.

— Стайлз! — Далекое эхо, похожее на голос Скотта. Его собственный стон заглушил его.

«…контроль невозможен без единства», — сказала ему мама. Он верит ей, но сейчас это выше его сил.

— … Стайлз! — вновь звал тот же голос.

Какой-то звук оглушил его на секунду, и за тупой болью за глазами, возникло какое-то новое, необычное, но неопасное ощущение. Но боль такая сильная, что его буквально выворачивает и ломает. Кровь начала капать из носа.

«…не сопротивляйся ему, не борись — прими его…» — далекий шепот материнского голоса все еще отзывался в мыслях. Мышцы и связки рвались и соединялись вновь, делая тело обтекаемым и хищным. Когти оставляли глубокие борозды на полу.

— …Стайлз!..

Последний рывок и разум окончательно заволокло туманом. Что-то в нем просто сломалось. Он достиг логичного финала.

Обессиленное тело пробрало волной энергии и исцеления. Адская, бурлящая в венах и артериях лавовая река превратилась в нежные ласковые воды. Раны, нанесенные самому себе, быстро затянулись, будто и не было ничего. Впрочем, под иссиня-черной шерстью их и не было видно.

— …Субъект…

* * *

Стайлз временно недоступен. Попробуйте связаться с ним позже.

Такими словами можно описать происходящее. Поначалу Стайлз действительно пытался понять, как все дошло до такого, что делать и как никому не навредить, но эти всполохи адекватного мыслительного процесса были быстро вытеснены куда более простыми и низменными мыслями и желаниями.

Существо неуклюже поднялось на лапы, как жеребенок, что только учился пользоваться конечностями, но гораздо более умело. Он пошатнулся, но удержался и выровнялся. Отряхнулся. Глаза — серебряные блюдца, ярко отражавшие лунный свет и горящие белизной, изредка перетекая в светлый голубоватый цвет. Он изучал пространство вокруг себя и собственные ощущения, водил из стороны в сторону заостренной короткой мордой, с любопытством втягивал носом воздух. Тщательно анализировал. Все — ново, ярко, необычно. Множество запахов окутали как одеяло, звуки — в разы громче. Большие мягкие уши улавливали даже то, как течет ток по проводам, как жужжит лампочка под потолком. Чувствовал ровное, сильное биение чужих сердец; слышал бесшумную пульсацию циркулирующей крови в их телах.

В лунном свете переливалась его иссиня-черная шерсть; пушистый хвост, слишком длинный, плавно качался из стороны в сторону. Он неторопливо размял мышцы, затем фыркнул, осматриваясь. Острые когти цепких, покрытых короткой шерстью лап цокали по полу. Поступь изящная, легкая, почти парящая. Зверь некрупный, напоминающий помесь большой кошки, енота и собаки, меньше овчарки по размерам. Хищно красивый и источал охотничий азарт.

Человек перед ним застыл, чего-то выжидая.

Зверь изучал его взглядом, но не чувствовал к нему интереса. Когда вторая фигура медленно двинулась в его сторону, он мгновение с подозрением изучал ее, а затем начал действовать. Лапы легко пружинили, неся тварь прямиком к запертым дверям. Запертым ли? Он снес замок так, словно тот был сделан из бумаги. Позади послышалась ругань.

Лестницы — зло. Зверь запнулся, запутавшись в собственных лапах, чиркнул подбородком бетон, слегка содрав кожу, но быстро обрел равновесие и продолжил спринт. Еще пролетом ниже, глаза зацепились за узкое окно под потолком. Прыжок. Звон бьющегося стекла. И существо на свободе.

Когти глухо цокнули по асфальту, когда он легко приземлился внизу, сократив путь и выиграв пару минут форы. Зверь быстро осмотрелся. Инстинкт вел его к интересным запахам и звукам: город манил его, как мотылька — пламя. Словно завороженный, он сорвался на бег, ведомый желанием утолить свою потребность и уйти от преследователей. По какой-то причине ему не хотелось им вредить, но если бы они стали ему мешать…

— Стайлз, стоять! — командно окликнул его человек слева. …И он остановился, слегка заинтригованный странной мерцающей палкой в руке мужчины. От нее исходил приятный звук, но бегающие огоньки так прекрасны. Он наклонил голову набок, изучая сначала палку, затем человека. Что-то… не так. Чувство опасности практически выло ему на ухо и зудело под кожей несмотря на то, что человек крайне осторожно приближался к нему. Медленно. Шаг за шагом. Зверь недовольно рыкнул, отступив назад. Втянул носом воздух и зарычал, начав пятиться. Звук получился не то, чтобы угрожающим, но предупреждающим, глубоким и утробным. От мужчины пахло холодными эмоциями, контролем, уверенностью. А еще порохом. Зверь слышал, как перетекает электричество в заинтриговавшей его палке, но там, внутри, под слоями ткани одежды человека, скрыто что-то еще, и это «что-то» вполне способно нанести урон. Угроза.

Он клацнул челюстями, давая понять, что не собирается сотрудничать.

Прочь.

Нужно убираться. Зверь не испугался, отнюдь, просто оценивать угрозу научился быстро. Этот человек не жертва — конкурент, крупный, сильный и совершенно ненужный. Если мужчина нападет, то одного прыжка хватит, чтобы сбить его с ног и вцепиться в уязвимое податливое горло. Но тот пока не нападал. Отступление — более выигрышный выбор — позади стали слышны преследователи.

И тварь сорвалась с места.

— Черт, быстрый! — услышал он, стремительно несясь по первоначальному маршруту.

Инстинкт велел ему плутать, запутывать следы; он вернулся другой дорогой туда, где встретил человека, и направился к городу уже другим путем, частично повторяя первоначальный. Зверь внимательно прислушивался ко всему происходящему, но звуков было так много. Очень много! Это сбивало с толку. Он не понимал, что близко, а что далеко — звуки смешивались, сливаясь в какофонию. Яркий перезвон почти оглушал его. Время от времени, когда всего становилось слишком много, зверь останавливался, сосредотачиваясь на том, что было ближе к нему или слишком громким.

Звук текущего по проводам электричества больше не сбивал — он научился игнорировать его, как и множество других таких же фоновых бесполезных сигналов. Он петлял по пустым ночным улицам окраины города, уклоняясь от большинства шумных движущихся объектов. Свет спереди и сзади этих громких самоходок поначалу даже нравился, но в конце концов стал раздражать и перегружать еще не привыкшие к таким нагрузкам восприимчивые органы чувств. Яркие вспышки, давящие на сетчатку, начали сливаться в одну мучительную полосу. В голову будто что-то болезненно впилось, и с каждым новым звуком и мелькнувшим огоньком он все больше терял контроль. Настолько, что одна такая припаркованная самоходка лишилась переднего бампера. Ярость захлестнула его, когда разразился громкий вой сирены, больно бьющий по чутким ушам, и он, рыча, набросился на машину. Скрежет металла и треск пластика под когтями и клыками доставлял какое-то вандальское удовольствие. Теперь машина была без капота и аккумулятора, который существо с удовольствием разобрало мощными челюстями, зато наступила блаженная тишина.

Эта заминка едва не выдала его.

Он услышал чьи-то шаги спереди и скрылся, затаившись в тени дерева. Девушка неспеша куда-то бежала, от нее доносился приглушенный звук музыки, а впереди на поводке — собачонка. Зверь наклонил голову сначала в одну, затем в другую сторону, изучая их. Нечто интересное, но… не то. Они ему не нужны. Собака учуяла его, остановилась прямо перед ним и громко залаяла, но хватило лишь блеснуть глазами и беззвучно оскалиться, как та, поджав хвост, понеслась вперед хозяйки, едва не таща ту за собой.

Зверь фыркнул и выбрался из укрытия. Он не знал, куда направлялся, лишь понимал, что это что-то важное. У него было дело, которое нужно сделать, даже если не знал, зачем и почему. Лапы горели от напряжения, и существо встряхнулось, пытаясь сбросить часть лишней энергии. Куда бы зверь ни направлялся, людей становилось больше. Он чувствовал инстинктивное желание скрыться, спрятаться, быть невидимым, и импульс толкал его вперед, проявляясь сосущим чувством под ложечкой, холодком вдоль позвоночника. Преследователей становилось явно больше: существо видело их мельком, иногда чуяло, часто слышало. От большинства из них пахло немного знакомо, хоть и не мог понять, почему узнавал их запах.

Сердце ускорилось, когда нос уловил еще больше запахов, окружавших его. Зверь нырнул в парк, плутая между деревьями и кустами, сливаясь с ночной темнотой — лишь блики глаз могли бы выдать его, но рядом никого, кто мог бы это заметить. Неожиданная тишина не давила, а была благословением, хотя какая-то часть, казалось, считала ситуацию неправильной. Он остановился, услышав чьи-то шелестящие легкие шаги и нырнул под мостик, ощутив лапами ледяную воду. И принялся ждать, не издавая ни звука. Только журчащий ручей заполнял тишину.

— Мне кажется, он где-то тут. — Вскоре довольно близко послышался мужской голос. Зверь неподвижно замер.

— Дерек, я ничего не вижу, даже следов нет. Ты уверен? — ответил второй.

— Этот миндальный запах ни с чем не перепутать, но он здесь поплутал. — послышался звук, словно человек принюхивался. — Основательно. Почти весь парк пахнет им.

— Что ж, по крайней мере он быстро учится быть машиной для убийств, способной уходить от преследования. Не знаю, восхищаться его талантом или ругать на чем свет стоит. — послышался тяжелый усталый вздох второго мужчины. — Может, трекер ему вживить?

— Себе вживи, — огрызнулся первый и заворчал чуть тише, — проклятые охотники…

Зверь дождался, когда звуки шагов и голосов стихли, затем выбрался из укрытия, направившись в совершенно другую сторону. Если до этого они шли друг другу навстречу, то теперь, когда двое преследователей прошли мимо, он по дуге частично повторял их предыдущий маршрут. Остановился и притих на мгновение, пропуская двух девушек, явно тоже ищущих его, и без проблем выбрался из парка.

Почему он убегал от этих людей? Разве они действительно угроза? Зверь размышлял об этом лениво, почти равнодушно и неохотно, будто оценивая каждого встретившегося человека. Случайные прохожие были уязвимы — убить их не составило бы труда. Но эти отличались. Они намеренно преследовали его, искали следы, запахи. Возможно, сейчас способность выстраивать логические цепочки и сопоставлять факты нарушена, но даже нынешних умственных способностей хватало, чтобы понимать: ему лучше продолжать их избегать. И пока не были отрезаны пути к отступлению, его вся эта ситуация не сильно беспокоила. Он упрямо двигался вперед, к какой-то недостижимой цели, но эти люди мешали ему. Нет. Они не угроза, но и не его стая. Досадная помеха. Они сужали доступное пространство, но он найдет бреши, чтобы выбраться. Они не союзники, не жертвы, а преследователи, не желающие отпускать. Зверь метался между желанием вступить в конфронтацию и сбежать.

Он мог бы спрятаться, устроить засаду, неожиданно атаковать и посмотреть, что преследователь стал бы делать. Даже если в глубине души это казалось чем-то… неправильным, он не позволит так просто преследовать себя как добычу. Как бы ни петлял и не путал следы, они все равно оказывались неподалеку, значит прямое столкновение — вопрос времени. Почему они шли по следу?..

Ему все это не нравилось, но это и не важно. Чутье подсказывало, что человек, что окликал его, опасен, но остальные, кого видел, — нет. Он мог бы с ними справиться, но по одному. Охота?..

Зверь мотнул головой. Нет, не охота. Не его, по крайней мере.

Он избегал людей, которых, казалось, становилось только больше. Чувствовал затылком их внимание к нему, даже если их пути так и не пересекались. Пелада продолжала прятаться каждый раз, как кто-то оказывался в опасной близости. Почти невесомые шаги стихли, когда он заметил сидящего на ступеньках у входной двери чьего-то дома кота. Тот блеснул глазами в его сторону и вздыбил шерсть на горбатой спине, но не поднялся, оставшись лежать. Напряженно изучая друг друга какое-то время, зверь и кот разошлись в разные стороны — пелада на другую сторону дороги, кот — к себе домой.

Визг тормозов. Автомобиль остановился в нескольких сантиметрах от него, ослепив яркими фарами, больно резавшими глаза. Он дернулся от неожиданности, отступив немного назад.

— Твою мать! Чертова шавка, откуда ты взялась! Убирайся с дороги! — в открытое окно яростно размахивая кулаком и пару раз посигналив, орал на него незнакомец.

Что-то вдруг… щелкнуло в голове, будто сработал какой-то переключатель. Зверь ощерился, шерсть на холке поднялась дыбом и вспушилась на длинном хвосте. Обтекаемое хищное тело стало внушительным и от него повеяло опасностью.

Мужчина захлопнул рот, наблюдая за тварью.

За треугольными ушами и между лопаток блеснул тусклый голубой свет. Что-то внутри пасти щелкнуло и едва заметно выдвинулось вперед. Звуковые волны, последовавшие за этим, странно повлияли на человека. Это пение, похоже, гипнотизировало его: мужчина выключил фары и заглушил мотор, а затем смирно сидел в машине, не издавая ни звука и, казалось, даже не дыша, лишь с каким-то придыханием следил пьяными глазами за зверем. Его зрачки настолько расширены, что серая радужка была практически черной. Зверь захлопнул пасть и то, что выдвигалось встало на место. Он чувствовал скользящее движение этого органа внутри горла. Шубка улеглась, свечение угасло и на его месте остался лишь слегка влажный мускус, покрывающий шерсть и заставляющий ее блестеть. Это… необычно. И чрезвычайно интересно. Пелада осторожно приблизилась к водительской двери, ступая абсолютно бесшумно, оперлась лапами на холодный металл и вгляделась в лицо незнакомца — тот застыл как восковая фигура, совершенно неподвижный.

Где-то вдалеке послышались знакомые голоса. Он резко повернул голову в сторону источника, внимательно прислушался, пытаясь определить их владельцев и расстояние до них. Опять преследователи. Зверь немедленно развернулся и рванул прочь, желая оказаться где угодно, лишь бы подальше.

Он петлял, менял дороги и направления, избегая людей и все равно не мог избавиться от «хвоста». Сердце постепенно колотилось сильнее, лапы — уже сводило от длительного путешествия без остановок. Он почти не отдыхал и начинал выдыхаться. Эти люди преследовали его часами, и существо ощущало, как вокруг него сужалось кольцо.

Нежелание сталкиваться с преследователями привело тварь окольными и очень сложными путями к автомастерской. Здесь простирался цельный ряд таких небольших строений, а территория между ними и вокруг — сплошной стальной сеточный забор. Деваться некуда: поворачивать назад не вариант, остается только прошмыгнуть мимо потихоньку. Он видел в другой части здания спасительный проход, нужно лишь до него добраться.

Еще на подходе он замешкался, на мгновение остановившись, но подгоняемый вперед, прижал уши, пытаясь отгородиться от множества звуков: человеческие разговоры и смех, музыка, звук работающего двигателя, электричества, скрипов, звяков и клацаний, — все почти оглушало. Крупная собака, едва учуяв его, подняла голову, недолго изучая путешественника, и сорвалась с места, прячась в глубине здания, поскуливая.

— Что такое, Джет? — спросила женщина, удивленно провожая взглядом пса, а затем развернулась и на мгновение замерла. Ее глаза встретились с блестящим серебром, — единственным, что было видно в темноте возле стальных ворот.

Его преследователи были совсем близко, поджимая сзади. Через минуту черный автомобиль остановился неподалеку и из него вышло сразу четверо. Зверь, следивший все это время за ними, утробно зарычал, клацнув челюстями и взъерошившись.

— Какого хрена, Крис? — крикнула женщина позади пелады, заставляя его дернуться и напрячься еще больше. — Что за тварь ты сюда загнал?! Убери ее сейчас же, здесь не место оборотням!

— Фай, только не делай глупостей, ладно? — ответил тот же мужчина, что окликал его раньше. Он был собранным, его движения отточенные, явно профессионал, и именно он медленно приближался к нему, как к какому-то агрессивному животному. — Я сам разберусь с ним.

Зверь был зол, голоден и чертовски устал. Его всю ночь гоняли по городу, в конце концов загоняя в ловушку, как добычу. Резко развернувшись, он рванул, обтекая женщину по дуге, повторяя собачий маршрут. Кто-то вскрикнул рядом, но ему все равно.

Бежать.

Крупный мужчина преградил дорогу, отрезая путь к отступлению и спасительной открытой двери. В его руках явно нечто неприятное — оно странно сигналило и вызывало холодок, пробегающий вдоль позвоночника. Существо нырнуло под машину. Притаился на мгновение. Рядом с громким звяком пролетел какой-то инструмент. Он рванул. Заметил краем глаза, как женщина чертыхнулась, выхватила пистолет. Выстрел — скорее предупредительный. Зверь дернулся от хлопка, сбился с шага. Адреналин гнал его вперед.

— Не дайте уйти в соседний бокс!

Облава. Как на бешеную собаку.

Его дыхание было тяжелым, гул сердцебиения отдавался в висках и ушах. Он устал убегать. Вторая незнакомка тоже держала в руках оружие, что-то, от чего несло угрозой, электричеством и болью. «Опасность», — ревело нутро. Позади него люди, активная возня, переговоры, громкие команды. Они окружали его, пытаясь взять в клещи, лишая возможностей скрыться.

Зверь нырнул между коробками, проскользнул за стеллажом вдоль стены…

— Не смей! Стой, Стайлз!.. — кричал кто-то позади. — Фай!

Не останавливаясь, когда женщина преградила путь на выходе, сбил ее с ног и вцепился в руку. Та громко кричала. Он рвал кожу, связки и мышцы, едва не ломая кости на ее предплечье, заставив выронить оружие. Кровь попала на язык и в горло, окрасила морду в красный. Жертва брыкалась, пыталась его сбросить, извивалась под ним. Это лишь раззадоривало. Инстинкт приказывал — убей. Разум молчал. Но нечто в глубине души пыталось царапаться, подсказать, что что-то неправильно.

Тварь разжала окровавленную пасть лишь для того, чтобы огрызнуться на подоспевшего бугая, но его перехватил кто-то другой. Челюсти захлопнулись в сантиметре от его пальцев. Существо широко оскалилось, позволяя крови стечь с языка, одновременно с этим придавливая худощавой лапой жертву к полу. Когти прошили насквозь ее одежду, вонзаясь в кожу.

Как все вышло из-под контроля?

Сначала он защищался, да… но сейчас странный азарт подпитывал силой. Клыки сомкнулись на горле. Он мотал головой, глубже погружаясь в плоть, удерживая жертву лапой. Истошный крик, сменившийся отвратительным бульканьем, его больше не беспокоил. Существо разрывало и держало свою жертву до тех пор, пока та не замерла, а мимо него, когда он пошатнулся, споткнувшись о тело, с треском не пролетело что-то электрическое. Отпустив неподвижное мясо, тварь развернулась. В глазах — чистая бешеная ярость, холка светилась как новогодняя елка. Он рычал так громко, что чувствовал вибрацию во всем теле и уставших лапах.

Лапы сами, легко пружиня, несли его навстречу новой жертве. Мужчина, прежде пытавшийся до него дотянуться, дернулся и отпрянул назад, но… Что-то больно ужалило в лопатку. Зверь пискнул, резко дернув голову влево и неуклюже завалился на правый бок, неспособный согнуть лапы. Напряженные мышцы заклинило. Его парализовало, пока электрический ток продолжал сотрясать тело еще несколько секунд. Когда все закончилось, голова безвольно упала на холодный пол, и он смог, наконец, вдохнуть. В глазах плыло, легкие горели, все тело ныло, болело и пульсировало, а в голове — туманное марево.

Последнее, что он помнил — это яростные ругательства и то, как его удивительно нежно подняли на руках и вынесли прочь из светлого, мерзкого помещения, где воняло смертью.