Обитель блаженных (гет)

Никто из них и предположить не мог, что настоящим испытанием, по мере того как они уходили дальше в глубь джунглей, окажется не бесконечные перетаскивания вещей или ежедневный поход за водой к озеру, а рой комаров. Вездесущие и неуловимые, они стали самым настоящим ночным кошмаров. Их противное, назойливое жужжание прямо у уха раздражало, а болезненные укусы, сквозь двойной слой одежды вызывали нестерпимый зуд, не давая спать. Тела их быстро покрылись красными волдырями, на коже проступали ранки. Лица исцарапанные, обветренные и обгоревшие на солнце, распухли от укусов. Выглядели они неважно, но каждый предпочитал об этом умолчать.

Солёная вода приносила временное облегчение, хотя первое погружение в неё сопровождалось жгучем пощипыванием отчего они ахали и охали, но привыкнув, покачивались на волнах, чувствуя, как вода обволакивает раны. Выйдя на берег, кожа стягивалась, подсушивалась и ранки постепенно заживали. Аппликации из сока алоэ увлажняли пересохшую кожу, но никак не унимали зуд. Солнцезащитный крем использовали экономно, наносили буквально по капле на самые уязвимые участки, в первую очередь, на лицо. Аптечку же берегли для действительно экстренных случаев.

Днём в джунглях становилась невыносимо душно, и, несмотря на сильное желание сбросить с себя липкую, пропитанную потом одежду, они боролись с соблазном, понимая, что открытые участки тела станут лёгкой добычей для насекомых. Полностью оборудовав свою небольшую хижину, занавесили вход саронгом, надеясь на защиту, но всё же несколько настырных комаров проникали внутрь, и этого было достаточно, чтобы превратить их ночь в ад.

— Мне кажется, они уже должны лопнуть от нашей крови, — проворчал Мадара, почёсывая зудящую шею, — а их, чёрт возьми, с каждым днём всё больше и больше! На мне скоро живого места не останется.

— Самке перед кладкой яиц нужен белок, — пояснила Изуми, разрезая полоски сваренных водорослей ножом.

Мадара посмотрел на костёр, где в чайнике закипал суп. Превозмогая тошноту и усталость, он всё же совершил ещё две ходки к искорёженному фюзеляжу. Хотел отодрать сиденье, но ничего не вышло, и чтобы не уходить с пустыми руками, прошёлся по самолёту и нашёл в самом конце салона два металлических чайника, один поднос, и оторвал стальные панели, которые сейчас выполняли роль разделочной доски и импровизированного стола. Изуми, перестав возиться с водорослями и разделив их по чашкам из кокосовой скорлупы, взялась за трепанга, прошлась вдоль его тела ножом и, вытряхнув внутренности промыла водой и, разрезав на дольки, бросила в чайник.

— Получается, теперь у нас полчища детей, которые планируют нас сожрать, чтобы плодить новое поколение, — процедил он, с отвращением прихлопнув комара на руке, размазав кровь.

— Я сомневаюсь, что их можно назвать нашими детьми, без самцов процесс не запустится, — усмехнулась она.

— Но в них же наша кровь!

— Мы просто пища. Кормильцы.

— Не должны ли они быть более благосклонны к нам. Делать хотя бы перерывы, несколько день кусать тебя, а потом меня.

Изуми засмеялась, смех у неё был звонкий, чистый и беззаботный. Он заставлял его отбросить угнетающие мысли, немного расслабиться и забыть, что они застряли на этом проклятом острове. Обмотав руку тряпкой, она взяла чайник и разлила горячий бульон по чашкам. Затем, покопавшись в нём, достала трепанга и мидии. Мадара отдавал ей должное: она была изобретательна. Ей даже удалось выпарить соль из морской воды, благодаря чему еда стала вполне сносной. Когда гуава закончилась, а отлив не приносил ничего путного, они буквально голодали. Его охота с самодельной острогой оборачивалась ежедневным провалом, каждый раз, когда рыба ускользала от него, он чувствовал себя жалким неудачником, неспособным прокормить их двоих. В отличие от него, Изуми каждый раз приходила с уловом, который их прокармливал. Она заходила в воду, выдёргивала водоросли, искала трепангов, похожих на огромных червей, и выковыривала мидии из скалистых выступов. Решив переключиться и восстановить себя в её глазах, он сосредоточился на обустройстве их жилища: вырубил лишнюю растительность, расширив площадку, тем самым надеясь сократить количество насекомых. Сделал небольшой колючий забор из веток, который они теперь ставили у входа в хижину, пытаясь отпугнуть хищников, и построил небольшой навес, где они хранили вещи и хворост. Руки его огрубели, ладони покрылись водянистыми мозолями, которые он лопал иглой, раскалив на огне. Изуми порой брала его руку и, намазав какую-то мазь, проводила пальцами по коже, говоря, что ему лучше перевязывать руку, перед работой. В то время как у неё самой они были покрыты цыпками, пальцы все в порезах и не менее страшных мозолях. Друг другу они не жаловались, это было бесполезно, каждый из них был измотан, раздражён и голоден.

Голод на острове был вечным и неутолимым. Стоило проснуться, как желудок скручивало от боли, стоило сделать несколько шагов, как начинало урчать в животе. Даже после еды чувство сытости не приходило: живот всё равно жалобно постанывал, выпрашивая добавки, но добавки не было. Им хотелось хлеба, мяса, чего-то жирного и сытного, а в рационе были лишь водоросли, кокосы, и, если повезёт — рыба. Однако именно этот безжалостный голод и потребность утолить его, заставляли их двигаться, бороться, выживать. Он бы сказал, что их жизнь теперь сводилась к простому, почти животному циклу: поесть и поспать.

Мадара ощущал, как его тело меняется. Он стремительно худел, когда-то сидевший плотно пояс его брюк, теперь приходилось затягивать не на лишнюю дырку, а на две. Изуми и прежде была худенькой, поэтому изменения в её фигуре не так бросались в глаза, но некогда округлые щёки давно впали, и ночью, когда они лежали в хижине, тесно прижавшись друг к другу ради тепла, он ощущал её выпирающие ребра, позвонки и панический стук её сердца.

Изуми подала ему чашку, и Мадара устроился удобнее, наблюдая, как она нахмурив брови помешивает суп, пытаясь остудить. Вид был отталкивающий и резкий, почти едкий запах морских водорослей не прибавлял аппетита, но голод был сильнее и он готов был съесть сейчас землю, лишь бы заглушить его. Водоросли хрустели на зубах, трепанг жевался с трудом, а в мидиях остался мелкий песок, который противно скользил по эмали.

— Довольно не плохо, — выдавил он, проглатывая еду и смотря на поникшую Изуми, её лицо скривилось и она, не сумев проглотить, выплюнула всё отвернувшись, — получилось лучше, чем в прошлый раз. Добавила кокосового молока? Может скажешь спасибо, я ведь стараюсь…

— Лучше скажи правду, — прервала она его, взяв бутылку с водой, прополоснула рот, — вкус отвратительный. Невозможно есть.

— Нормальный вкус в нынешних условиях. Можно подумать, у нас тут шведский стол. Ты же сама твердила о том, как важно быть благодарными за то, что имеем. Куда твоя философия подевалась? — решил приободрить он её и выпил бульон.

— Я не могу это есть, — Изуми с кислой миной, поставила миску на стол.

— Если не съешь, я запихну в тебя всё силой, — процедил он сквозь зубы, — мы не в детском саду, чтобы воротить нос от еды. И не думай, что мне есть до тебя дело. Просто если завтра утром ты будешь вялой, мы не пройдём и пары километров, и весь день насмарку.

Дым костра жёг глаза, отчего они слезились. Мадара вытер лицо воротом рубашки, доел остатки похлёбки, и утерев тыльной стороной ладони рот, издал короткий, довольный рык. Изуми же к своей порции так и не притронулась.

— Ешь, — отрезал он.

— Не буду.

— В чём дело? — нахмурился он, — весь день то молчишь, то огрызаешься. Совсем недавно нормальная была, а сейчас ведёшь себя как дура. Такое ощущение, что само моё присутствие тебя раздражает. Может лучше скажешь, что я сделал не так? Я мысли читать не умею.

Изуми тяжело вздохнула, поднялась с подстилки из пальмовых ветвей и направилась к их импровизированной кладовке. Она достала одну сигарету из пачки, вытряхнула табак в чайник, залила водой и придвинула ближе к огню.

— А это зачем? Я, конечно, понимаю, что нам есть особо нечего, но пить чай из табака, как-то слишком?

— Подумала смочить одежду перед сном, запах должен спугнуть комаров. Найти бы какое-то пахучее растение.

— Я нашёл, тебе не понравилось.

— Оно было не пахучее, а вонючее. Запах должен быть резкий, похож на эвкалипт или гвоздику, а не пахнуть как разлагающий труп, такой, наоборот, привлекает насекомых.

Он хотел возразить, но осёкся, заметив тёмное пятно на ткани её парусиновых брюк.

— Ты что, поранилась?

— С чего ты взял? — нахмурилась она и помешала веткой. Горький запах потянулся вместе с дымом.

— Кровь, здесь, — он указал на внутреннюю сторону бедра.

Изуми опустила взгляд. В воздухе повисла оглушительная тишина, нарушаемая лишь треском хвороста и шелестом листьев. Изуми бросила на Мадару короткий, полный стыда взгляд, затем резко обернулась и почти пулей метнулась к хижине, пошарив в вещах, она исчезла в густых зарослях.

Мадара почувствовал, как его окатила волна стыда и неловкости. Он никогда не оказывался в подобной ситуации. В школьные годы, когда девочки на физкультуре вгоняли преподавателя в краску, сообщая о «этих днях», им разрешали сидеть на скамейке и болтать. Когда у его любовницы наступали эти дни, она просто отправляла сообщение, что со встречей придётся повременить. И сейчас сидя у костра, он не понимал, что ему делать и, решив хоть как-то помочь, он последовал за ней.

— Ты поэтому такая взвинченная? — крикнул он в сторону кустов, за которыми слышалась возня.

— Мадара, уйди! Пожалуйста!

— Тебе помощь нужна? — он задал вопрос, понимая всю его глупость.

— Чем ты можешь помочь?!

— Я не знаю. Может, принести что-то? Или посветить фонарём, пока ты… приводишь себя в порядок?

— Мадара, ради всего святого, замолчи! — взвизгнула Изуми, и он, почесав затылок, отошёл в сторону.

— Ну хорошо, если что я рядом. Тогда я твой суп съем, раз ты не будешь, — неловко протянул он, отходя от кустов.

— Хоть кожуру от кокоса съешь. Только уйди!

— Я убрал, там всё перекипело уже, — сказал он, когда она вернулась к костру, — воняет ужасно, не знаю как комары, но мы с тобой точно задохнёмся. Ты в порядке?

— Всё хорошо, — кивнула она и сняв рубашку, обмакнула рукав в чайнике, протёрла лицо и шею, он повторил за ней.

Потушив костёр, они забрались в хижину и прежде чем опустить саронг, придвинул колючую загородку ближе к входу, посмотрев на тлеющие угли. Улёгшись рядом, Мадара натянул на себя плед, и заломив руку за голову, начал вглядываться в темноту. Вскоре стала проступать крыша, которую они обложили спасательными жёлтыми жилетами, чтобы в случае дождя, вода не проникала внутрь. Изуми свернулась калачиком рядом, и он слышал её тихое дыхание.

— Не спишь? — спросил он, чтобы развеять тишину.

— Нет.

— А на запах крови могут прийти хищники?

— Но у меня не столько крови, чтобы их привлечь.

— Акуле и капли достаточно.

— Но мы не в океане. Мы ни одного хищника за всё время не видели, — возмутилась Изуми, и заворочалась, — так ты намекаешь, чтобы я спала снаружи?

— Может тебе отдельную хижину построить, для этих дней?

— Ну и трус, — с обидой в голосе простонала она, — будешь тихо отсиживаться, пока меня едят хищники. Думаешь, после не доберутся до тебя.

— Это не трусость, а здравый расчёт. Так, хоть один из нас выживет. А если съедят тебя, то хищники будут сыты по крайне мере в тот день.

— Ну и ладно, всё равно ты будешь следующим через некоторое время.

— Эй, ты что обиделась? — шутливо спросил он, толкнув её плечом, пытаясь разрядить обстановку.

— Я думала мы одна команда, а ты при первом удобном случае воткнёшь мне нож в спину, — сказала она, хлюпнув громко носом.

— Знаешь, если мы от голода помрём, вполне можем и друг друга съесть.

— Фу! Что у тебя в голове.

— Список для выживания, — Мадара усмехнулся, — я не всерьёз, решил пошутить над тобой, а то ты слишком сегодня напряжённая.

— От твоих шуток, мне ещё тревожней.

— Я не собираюсь бросать тебя на растерзание. По крайней мере, постараюсь защитить, — он подвинулся ближе, обнял её.

— Фу, от тебя воняет. Подвинься, — Изуми попыталась оттолкнуть его, пнув ногой.

— От тебя, знаешь ли, тоже несёт, — засмеялся он, — ты лучше завтра в хижине останься, я сам пойду.

— Испугался, что я привлеку хищника.

— За тебя беспокоюсь, дура. Тебе же лучше меньше двигаться.

— Ничего подобного.

— Как знаешь. Хотел побыть джентльменом.

Изуми внезапно рассмеялась, коротко, но громко, повернулась к нему, и он почувствовал её дыхание на своей шее.

— Ты не слишком расстроишься? Я, кажется, твою майку использовала. Постираю и верну.

— Лучше оставь себе — с сомнением произнёс он. — У меня есть ещё. Средство, кстати, сработало? Комаров неслышно.

— Надеюсь, завтра найдём что-то полезное.

— Съедобное, ты хотела сказать.

— И съедобное тоже. Спокойной ночи, а то мы так и не уснём.

— Спокойной, — он зевнул и прикрыл глаза