Кипелов при дворе царя Ивана Грозного (джен)

Тьма вокруг Кипелова лопнула, словно пузырь изнутри. Просто в одно мгновение вокруг не стало ни черноты, ни водяного гула, ни того бесплотного чувства падения, которое, казалось, длилось целую вечность. Всё сразу обрело форму, тяжесть и скорость. Ледяной воздух хлестнул в лицо. Конь нёс его вперёд по широкой лесной просеке так стремительно, что Валерий не сразу понял: мир опять существует, и мир этот движется.

Он инстинктивно вцепился в поводья, но тут же ослабил хватку: скакун и без того держал ход уверенно, ровно, как будто прекрасно знал дорогу и не нуждался в человеческом уме, который в такие минуты только мешает.

Над верхушками елей нависало тёмное небо, уже тронутое алым. Не заря ещё, а только её предвестие — тот осторожный багрянец, который сперва касается дальнего края небосклона, а уж потом начинает исподволь разъедать ночь.

Где он?

Валерий не знал.

Более того — он не знал даже, когда он. После всего, что ему довелось увидеть нынешней ночью, слово «когда» стало не менее вещественным, чем «где». Можно заблудиться не только в лесу, но и во времени; и второе, как он уже успел убедиться, куда неприятнее.

Импровизированные водяные часы князя Радомыслова могли и впрямь перебросить его в нужное утро — в то самое, когда его, дремлющего в старом автобусе, так бесцеремонно выдрали из полусна, вытолкнули из привычной реальности, швырнули в снег, в чащу, в шестнадцатый век. А могли и не перебросить.

Однако уже через несколько секунд Валерий ощутил первое узнавание. Здесь было теплее, чем у речки, откуда он переместился. Мороз держался слабый, терпимый, из тех, что щиплют щёки, но не пробирают до костей. Как раз такой и стоял в то самое утро. И, разумеется, шёл снег, который вот-вот должен был закончиться.

Неужели сработало? Валерий очень хотел верить, что да.

Он поднял голову, стараясь сориентироваться. Вглядывался вперёд, в сереющий просвет дороги, в сторону, где между стволов мог бы открыться склон или знакомый излом местности. Но видимость оставалась слабой. Он различал только тёмные верхушки елей и молочную дымку, которая бывает перед рассветом зимой.

Просека вскоре пошла под уклон, затем стала извиваться и перешла в ложбину с пологими склонами.

И тут случилось первое настоящее узнавание. Вот она, эта дорога. Именно здесь, именно по ней, чуть позже проедет санная повозка крестьянина — того самого, который потом согласится подвезти сбитого с толку певца до Москвы. Но до этого момента ещё было время.

Он пустил коня дальше.

Ложбина шла вперёд, а склон слева начинал уходить вверх, сперва плавно, потом всё круче, поднимаясь в высокое взгорье. Валерий стиснул зубы: вот оно, то самое место. Именно отсюда его «прежняя версия» должна будет вскоре спуститься к дороге и встретить ту самую крестьянскую повозку.

Валерий потянул повод влево, направляя коня на подъём.

Скакун упрямо всхрапнул. Склон был довольно крутым, снег под копытами местами осыпался. Однако конь был из государевых — выученный, крепкий. Он пошёл вверх тяжело, шаг за шагом, но всё же поднялся.

На вершине Валерий не дал ему передохнуть. Повернул вдоль кромки леса и поехал медленно, выискивая ту самую узкую звериную тропу, где едва мог пройти всадник.

Пока конь мерно брёл вдоль линии деревьев, Валерий пытался вспомнить свою прежнюю погоню за чёрным всадником. Как именно всё тогда происходило? Под каким углом открылась взору поляна?

Память упрямо прятала нужные детали.

— Ну давай же, — пробормотал Валерий.

И вскоре он увидел ту самую тропку.

Она была именно такой, какой и должна быть звериная дорога: узкий проход между деревьями, едва заметные следы животных в снегу, тёмный коридор под скрестившимися ветвями деревьев.

Кипелов обернулся в сторону города и рассмотрел вдали маковки церквей. Они уже были различимы и поблескивали в алом отсвете восхода.

Москва готовилась встретить солнце.

Валерий почувствовал, как внутри всё стянулось в узел. Действовать нужно было немедленно. Он надвинул капюшон ниже, поправил плащ так, чтобы он сомкнулся спереди, а затем стремительно направил коня по узкой лесной тропе. Ветки плотно стоящих деревьев резво захлестали по бокам, царапая ткань накидки.

Тропа вывела его к густым елям. Ещё пару шагов и деревья разом расступились.

Перед ним открылась просторная поляна.

На другой её стороне стоял он сам.

Без доспехов. В мериносовом свитере и олимпийке. Съёжившийся от холода, растерянный, с оцарапанной рукой.

Валерий почувствовал неприятный укол внутри.

Он понял, что дальше нужно действовать строго по памяти. И в этот миг «двойник» его заметил.

Валерий плавным движением руки подал знак следовать за ним.

Убедившись, что расстояние между ними остаётся приличным, он развернул коня и неторопливо направил его обратно между елями, к узкой лесной тропе.

— Кто ты?! — донёсся сзади крик.

Валерий невольно поёжился. Слышать собственный живой голос со стороны было странно и неприятно.

Ему хотелось пришпорить коня и уйти быстрее. Но память диктовала иное: «двойник» должен следовать за ним до конца тропы. Нельзя допустить ни малейшей вероятности того, что он заблудится и не выйдет к границе леса.

Поэтому Валерий пустил коня медленным шагом.

Вскоре позади послышался хруст снега под ботинками.

«Двойник» добрался до тропы.

Хруст стал чаще.

Валерий слегка пришпорил коня.

Сзади уже бежали.

— Стойте! Мне нужна помощь, автобус попал в аварию! — раздался голос.

Валерий стиснул челюсти. Останавливаться было нельзя. Конь ускорился, но всё ещё сохранял плавную, почти бесшумную поступь.

— Услышьте меня! Автобус… авария… люди остались там! — донёсся новый крик.

Валерий не обернулся.

Он смотрел только вперёд — на просвет, где тропа должна была закончиться.

Лесной коридор оборвался и справа открылся путь вдоль кромки леса. Валерий повернул туда и аккуратно пришпорил коня.

Вороной рванулся вперёд и быстро пошёл возле края крутого взгорья, в сторону безопасного склона.

Кипелов старался не переводить коня в галоп — он помнил, что в то утро всадник исчез почти бесшумно. Но также нужно было не допустить того, чтобы «двойник» успел заметить его на склоне. Валерий не оглядывался. Он только крепче вжался в седло и надеялся, что память не подвела и всё произошло именно так, как должно было произойти.

Ещё несколько мгновений — и тропа выплюнула его из теснины на более широкий, пологий ход, ведущий в сторону большой дороги. Здесь можно было уже не бояться, что «прежний» Валерий увидит его и успеет разглядеть лицо. Всё было сделано как надо. Петля сомкнулась. Чёрный всадник перестал быть загадкой и сделался воспоминанием, которому, по странной милости мироздания, было велено самому себя породить.

От этого открытия не стало легче.

Наоборот — в груди возникла неприятная, почти физическая пустота. Валерию было нелегко осознать, что одно из самых пугающих событий его жизни было устроено им самим. В подобных знаниях нет торжества. Есть лишь мерзкое чувство, будто тебя на минуту подпустили к самой машинерии мира, показали, как движутся скрытые шестерни, — и тут же велели отвернуться, пока не сошёл с ума.

Валерий достиг большой дороги и, придерживаясь близко к склону, чтобы его не было видно со взгорья, направил коня дальше, в противоположную сторону от стен Москвы.

Было уже совсем светло. Небо на востоке, ещё недавно румяное, теперь стало бледно-золотистым, холодным, как старое церковное серебро. Снег на открытых местах уже выдал свою дневную сущность: сероватую, слежавшуюся, с корочкой жёсткого наста поверху. Валерию совсем не хотелось оставаться на широкой дороге и привлекать чьё-либо нежелательное внимание.

Он свернул на первом же повороте.

Ответвление было узким, с глубокими колеями. По обеим сторонам дороги поднимались сосны — стройные, высокие, с медными стволами и тёмными гребнями хвои. Под ними было тихо и глухо.

Здесь Валерий остановил коня и, спешившись, дал передышку и себе, и животному.

Вороной тотчас низко опустил голову, тяжело дыша. Белый пар валил из его ноздрей густыми толчками.

— Потерпи, брат, — сказал Валерий шёпотом.

Он отошёл на несколько шагов и взглянул на взгорье с безопасного расстояния.

Там, у самого обрыва, виднелась крошечная тёмная фигурка — он сам, завороженный видом древнего города.

Валерий отвернулся. Дело было сделано.

Но что же дальше?

Валерий вернулся в седло, чуть пришпорил коня, и тот медленно двинулся вперёд по неизвестной дороге.

Стремительно наступал день. Минуты тянулись за минутами, но ничего не происходило. Когда же случится та самая «великая случайность», о которой говорил Радомыслов? В какой момент реки времён вернут его назад? И вернут ли?

Ожидание продолжалось.

Конь всё также медленно нёс Валерия по дороге, разделяя усталость и сонливость хозяина. Навстречу шли немногочисленные обозы — вполне безобидные. Валерий даже сумел ненадолго впасть в полудрёму, прямо верхом на лошади, но его болезненное забытье вскоре прервал строгий голос:

— Стой! Чей человек? Откуда едешь?

Валерий открыл глаза и мысленно выругался. Перед ним, на разъезде стояла пятёрка всадников. Это были не стрельцы, но явно люди служивые. Он не разбирался кто именно, возможно губные сыщики, что искали на дорогах беглых разбойников, а возможно и кто-то ещё. На них были ладные коричневые тегиляи стёганые частыми полосами и почти одинаковые меховые шапки. На поясе виднелись лёгкие сабли, характерные для конницы.

Валерий обратил внимание на их коней — они были не теми измученными животными, которых использовали тати. Эти скакуны выглядели здоровыми, готовыми к долгой погоне. Удрать от них будет очень не просто, учитывая, что его собственный конь давно не отдыхал.

— Еду из Тулы в Москву по княжьему делу. Заплутал малость, — после недолгой паузы ответил Валерий первое, что пришло в голову.

— Грамоту покажи, а то видали мы таких, с делами княжьими, — холодно и грубо сказал молодой всадник, что был чуть ближе остальных.

Старший, зрелый всадник, восседавший за ним, положил ему руку на плечо:

— Ты давай-ка не дерзи, Гришка. Смотри какой у него богатый доспех, я сроду таких не видал. Ясное дело — человек важный.

Гришка сначала поморщился, а затем повторил просьбу куда более вежливо:

— Покажи грамоту, добрый человек.

Валерий сразу понял: положение скверное. Нужно было выиграть хоть немного времени, чтобы привести мысли в порядок и прикинуть пути отхода. Он неторопливо полез в поясную сумку — там по-прежнему лежала та самая дорожная грамота, искусно подделанная Лукием. Разумеется, ни по датам, ни по месту она не сходилась с действительностью, но могла, по крайней мере, на миг отвлечь служивых и дать ему шанс скрыться.

— Возьмите, смотрите. Мне скрывать нечего, — протягивая бумагу, сказал Кипелов.

Гришка принял грамоту, развернул её и, сдвинув брови, углубился в строки. Этой доли мгновения Валерию хватило. Он резко дал по шпорам — и вороной сорвался с места, унося его наискосок, вправо от разъезда. Куда вела эта дорога, он не знал; зато знал иное: в темницу ему не хочется.

За спиной Валерия лязгнули ножны. Звук был сухой, металлический, неприятно деловитый. В этом лязге не было ни ярости, ни бахвальства. Так вынимают оружие те, кому не впервой догонять и вязать беглецов.

И в ту же секунду всадники пустились в погоню.

Вороной, словно и сам почуяв перемену, вскинул голову, коротко и зло всхрапнул, ударил копытами наст и понёсся во всю прыть. Валерий едва успел податься корпусом вперёд, чтобы не быть выброшенным из седла первым же рывком. Дорога, и без того узкая, теперь сделалась как будто ещё уже; она извивалась между сосен, то сжимаясь до теснины, то вновь раскрываясь на несколько саженей, и от этой бешеной скачки казалось, что вот-вот какой-нибудь скрытый под снегом корень, выбоина или каменный выступ подведут, конь споткнётся, и они вместе полетят вбок, ломая руки, ноги и, возможно, шею.

Но пока вороной держал ход.

Дорога шла с уклоном вниз, и это, с одной стороны, было спасением. Коню легко было нести себя и всадника под гору; тяжесть словно сама толкала их вперёд. Однако та же самая милость склона оказывалась милостью и для преследователей. Служивые не только не отставали — они, казалось, набирали ход ещё увереннее, потому что люди эти сидели в седлах крепко, по-военному ловко, и не тратили ни одного лишнего движения.

Позади слышался раздельный, частый грохот множества копыт, будто по мерзлой земле били деревянные молоты.

— Стой, собака!

— Живьём брать!

Гневные оклики доносились так близко, что временами Валерию чудилось: ещё немного — и кто-нибудь ухватит его за плащ или полоснёт саблей по плечу. Ветер рвал слова, смешивал их, но общий смысл был более чем ясен. Никакой пощады. Никакой снисходительности к «заплутавшему княжьему человеку». Теперь он был беглец, а беглец в такие времена быстро превращался в татя — сперва в глазах погони, а уж потом, по необходимости, и в глазах скорого суда.

Валерий оглянулся.

Разрыв был метров пять, не больше.

Он даже различил лицо переднего преследователя — молодого, того самого Гришки. Лицо это сделалось острым, злым, вытянутым ветром и азартом. Шапка съехала набок, на скуле белел тонкий рубец, а глаза блестели почти весело: в таких людях погоня будит особую, охотничью радость.

Валерий резко повернул голову вперёд — и обомлел.

Наперерез, сверху, по сходящейся дороге, двигалось ещё шестеро всадников.

Они появились так внезапно, словно материализовались из воздуха. Нет, конечно, они не возникли из ниоткуда — просто поворот, ельник и складка местности до последней секунды скрывали их. Но от этого зрелище было не менее ошеломляющим. Шестеро. Стройно.

Вот тут Валерий окончательно понял, что явно недооценил служивых.

Перед ним действовал конный разъезд, устроенный ладно, со знанием дела, с заранее намеченными дорогами перехвата и, надо полагать, с условленными местами засады. Кто бы ни командовал этими людьми, он знал окрестность хорошо и мыслил не хуже опытного егеря. Просто быстро ускакать было плохой идеей. Очень плохой.

Встречные всадники стремительно приближались.

На миг Валерию пришла в голову почти безумная мысль: выхватить меч, пробиться насквозь, всадить шпоры, бросить коня в просвет между двумя лошадьми.

Ещё быстрее, ещё проще — пистоль. Один выстрел и строй дрогнет, смешается…

Но эта мысль исчезла так же быстро, как возникла.

Он не хотел никого поранить. Или, не дай бог, убить. Все эти мужчины были для него не абстрактными фигурами в некой игре, а живыми, тёплыми, смертными людьми — пусть грубыми, пусть чужими, пусть готовыми схватить его и, возможно, отдать на пытку. Меч и пистоль использовать было недопустимо. После всего, что он уже видел в этом веке, Валерий слишком хорошо понимал цену крови. Тут, в шестнадцатом столетии, человеческая жизнь и без того обрывалась с пугающей лёгкостью. Добавлять к этому счёту ещё и себя в роли палача он не желал.

Встречные были уже совсем близко. Он видел мокрую пену на губах их коней, видел, как один из служивых поднял руку, указывая на него. Время на раздумье истаяло.

И тогда он крикнул:

— Пусть будет то, чего не может быть!

Слова вырвались хрипло, почти на срыве, но мир, кажется, услышал.

Морозная точка холодного огня тут же возникла на кончике пальца.

Едва увидев эту точку, Валерий направил руку в сторону встречных всадников и почти инстинктивно отпустил холодный огонь под ноги их коней.

Не было ни треска, ни удара, ни громовой вспышки. Всё произошло быстро.

То, что ниже колен коней, моментально покрылось инеем. Передние ноги одного коня подломились сразу; другой попытался взвиться, но копыта скользнули по ставшему ледяным насту; третий рухнул так тяжело, что всадника швырнуло через шею прямо в снег.

Кони попадали. Всадники вместе с ними.

Раздался дикий, вовсе не героический шум — короткие крики, глухие удары тел о мёрзлую дорогу, ржанье, проклятия. Один из упавших успел выставить руку и тут же взвыл: ладонь, видимо, пришлась под бок лошади. Другого придавило так, что он только судорожно дёргал ногой, пытаясь выбраться.

Упавшие мгновенно создали препятствие. Дорога впереди захлопнулась, словно капкан, но Валерий был готов и резко сжал колени. Вороной под ним вздрогнул всем телом, будто от передавшегося через седло приказа, собрался, вытянул шею. Ещё шаг — и земля вдруг провалилась.

Вороной рванулся вверх.

На одно кратчайшее мгновение всё стихло. Исчез и топот, и крик, и ветер — остался только свист воздуха в ушах и странное ощущение подвешенности между небом и землёй. Под ними, прямо под копытами, мелькнули чёрные меховые шапки, серые от мороза лица, блеск выпавшей сабли. Один из лежавших всадников с ужасом посмотрел прямо на Кипелова и встретился с ним взглядом.

Миг — и они уже перепрыгнули.

Копыта глухо ударили снег по ту сторону завала. Удар вышел тяжёлый, неровный. Вороной споткнулся, его передние ноги ушли в наст глубже, чем нужно было, круп резко мотнуло влево, и у Валерия оборвалось сердце: сейчас рухнет. Но конь удержался. Каким-то чудом, силой натренированных мышц и упрямой звериной воли он выправился и тотчас же пошёл в галоп, словно сам понимал, что второго такого спасения ему уже не выпадет.

Позади остались крики и лязг оружия.

Кто-то бранился. Кто-то командовал, но в голосе уже слышалось раздражённое бессилие. Валерий оглянулся на скаку и увидел: служивые сзади действительно остановились. Перепрыгивать через своих никто не рискнул. Их строй сбился в груду, кони били копытами, взвивая снег. Надолго ли? Нужно было удирать дальше.

Он повернул голову вперёд — и вздрогнул.

Дорога обрывалась крутым берегом реки.

Это произошло так неожиданно, что разум сперва отказался принимать увиденное. Ещё секунду назад дорога казалась просто более светлой впереди, словно там прогалина. Теперь же стало ясно: никакой прогалины. Обрыв. Речной берег, срезанный почти отвесно. Внизу тускло белела ледяная ширь, перечёркнутая тёмными трещинами и полосами наледи.

Валерий сел глубоко в седло, потянул на себя повод и резко выкрикнул:

— Тпру!

Конь услышал, но услышал уже на самом краю. Вороной испуганно заржал, взвился на передних ногах и резко стал у самого обрыва, так близко, что срезавшийся из-под копыт снег посыпался вниз.

Удержать коня на крутом берегу всё-таки получилось, но самого Валерия это не спасло. Резкая остановка, после бешеного галопа, перекинула его через голову коня с такой лёгкостью, будто он был не человек в доспехах, а пустой мешок. Он успел увидеть перед собой чёрную гриву, клочья пара у ноздрей — и затем мир круто перевернулся.

Он полетел в реку.

Металлические доспехи моментально пробили тонкую корку льда, затянутую сверху рыхлым снегом, и Валерия дёрнуло вниз так резко, что из груди выбило весь воздух. Ледяная вода сомкнулась над ним. Мгновение назад мир был полон криков, скачки, ветра; теперь не стало ничего, кроме густого, мертвенного холода.

Доспехи быстро потянули его на дно.

В первое мгновение Валерий ещё пытался действовать рассудочно: расправить руки, оттолкнуться, рвануться вверх, где мутным пятном должен был белеть пролом льда. Но тело в ледяной воде мгновенно дубеет. Суставы словно делаются чужими, пальцы не слушаются, мозг цепенеет от холода, и все движения становятся медленными, бессмысленными, сонными.

Он открыл глаза под водой.

Речная муть была зеленовато-серая, тяжёлая. В ней мелькал сор: какие-то тёмные травинки, щепки, мелкие пузырьки воздуха, сорванные течением кусочки льда. Всё это вращалось вокруг него в ленивом, однако властном водовороте. И вдруг Валерию показалось, что его тянет вниз не один только собственный вес.

Нет.

Там было ещё что-то. Нечто более сильное, более древнее. Словно сама река ухватила его и теперь, не торопясь, уверенно тащила к себе в глубину.

Среди мутной воды мелькнуло странное пульсирующее фиолетовое свечение. Оно исходило как будто не от какого-то предмета, а от самой реки — от её толщи, от донной тьмы, от той неведомой глубины, где вода перестаёт быть водой и становится чем-то иным: гиблой пропастью, дверью, ведущей за грань.

Свечение дрогнуло раз, другой, будто сердце, бьющееся подо льдом. Река держала, окутывала холодом, уносила вниз, в темноту.

 

Валерий открыл глаза — и тотчас же зажмурился. Свет ударил в лицо так резко, так безжалостно, словно кто-то поднёс к лицу огромный софит. После речной мути, после вязкой подводной тьмы, где всё было зелено, серо и мертво, этот блеск дня показался почти нестерпимым. Кипелов инстинктивно дёрнул головой в сторону, хотел заслониться рукой, но рука поднялась вяло, будто чужая.

Первым осознанным ощущением был вдох.

Воздух вошёл в грудь легко, без хрипа, без того режущего ужаса, которым обычно сопровождается возвращение утопленника к жизни. Воздух был чист, свеж, прозрачен до невозможности. В нём не чувствовалось ни речной сырости, ни запаха тины, ни крови, ни пота, ни конского духа. Он пах камнем, холодной водой и чем-то ещё — едва уловимым, как пахнет раннее утро после дождя.

Валерий сделал второй вдох, третий.

Сознание возвращалось неохотно, рывками. Мысли не складывались. Они болтались в голове разрозненными клочьями: падение, лёд, тёмная вода, фиолетовое свечение… Потом провал.

Может быть, он на какое-то время терял сознание?

Где он теперь?

Как выбрался из реки?

Да и выбрался ли вообще?

Он осторожно приоткрыл глаза, щурясь сквозь ресницы. Перед ним, далеко впереди, сияло нечто ослепительное — яркий проём, арка с размытыми краями, точно отверстие в конце длинного коридора. Свет лился оттуда потоком, прямым и ослепительным.

Валерий опять моргнул и, не в силах терпеть этот блеск, опустил голову.

Так было легче.

Свет уже не бил прямо в лицо. Валерий некоторое время сидел неподвижно, слушая собственное дыхание и ещё какой-то звук — мерный, влажный, повторяющийся. Сначала он не понял, что это. Потом распознал: плеск вёсел.

Зрение понемногу обрело резкость.

Он увидел под собой тёмные доски — старые, гладко стёртые, местами рассохшиеся, но крепкие. Понял, что сидит не на земле, а в деревянном челне — длинном, узком, невзрачном, точно выдолбленном когда-то из одного ствола, а потом уж подправленном досками и железными скрепами. Челн был прост до убожества, без резьбы, без украшений, без всякого намёка на человеческое тщеславие. Такие суда не делают для красоты. Такие служат переходу.

От этой мысли у Валерия внутри ничего не дрогнуло.

Он только медленно поднял голову.

На другой стороне челна, спиной к носовой части и лицом к нему, сидел князь Радомыслов. Он держал в руках вёсла и грёб неторопливо, ровно, без малейшего усилия, будто лодка шла сама, а он лишь соблюдал древний, никому уже не ведомый порядок.

Никакой тревоги и никакой мрачности. Никакого торжества. Одно лишь умиротворение.

Валерий быстро взглянул по сторонам.

Челн плыл по узкому каменному тоннелю. Стены его были сложены из громадных, грубо обтёсанных блоков, влажных, тёмных, местами заросших белёсым налётом. Кладка уходила высоко вверх, образуя правильный свод.

Конец тоннеля был уже близко. Там, в глубине этого света слышался отдалённый рёв падающей воды.

Арка сияла так ярко, что казалась не выходом наружу, а чем-то иным — прорехой в мире, за которой нет ни формы, ни времени, ни твёрдой земли.

Осознав всё это, Валерий с удивлением заметил, что не испытывает ужаса. Вероятно, потому, что для ужаса в нём уже не осталось места.

За последние дни, а может, годы, кто теперь разберёт — он пережил столько, что внутренняя чаша была переполнена до краёв. Всё новое лишь подходило к этому переполненному сосуду, заглядывало в него — и, не найдя свободного места, отступало.

Поэтому, когда он заговорил, в голосе не было ни страха, ни надежды, ни даже живого любопытства.

Только усталость. Пепел вместо чувства.

— Где я? — спросил он. — В загробном мире?

Князь продолжал грести.

Лицо его не переменилось.

— Не совсем, — ответил он спокойно. — На грани.

И снова повисла тишина.

Она была долгой, но не тягостной. Скорее такой, какая устанавливается между людьми, которым не нужно спешить с объяснениями, ибо всё главное уже произошло, а всё второстепенное не стоит поспешного слова.

Челн скользил вперёд. Свет приближался.

По каменным стенам начинали играть блики, и влажная кладка то вспыхивала, то тускнела, словно под сводом шевелилось чьё-то незримое дыхание.

— Что это за лодка? Куда ты меня везёшь?

Князь чуть наклонил одно весло, поправляя ход и в этот миг челн достиг конца тоннеля. Лодка выплыла наружу — и свет, ещё мгновение назад похожий на ослепительную рану в камне, развернулся во весь мир.

Валерий невольно сощурился, но глаз от увиденного уже не отвёл.

Из неподвижной воды наполовину поднималось огромное колесо — не то гнилое, которое вытягивал со дна реки Радомыслов. Нет, это было другим, тяжёлым, словно обломок гигантского непостижимого механизма. Казалось, ещё миг — и оно тронется, застонет под бременем веков, начнёт медленно вращаться, перемалывая не воду, а само течение времени.

Вдали, за широкой завесой низвергающейся воды, сиял город — белокаменный, почти неземной. Его стены и башни поднимались из золотистого тумана, как видение, как мираж, рождённый на границе сна и памяти. В самом центре высился величественный дворец, устремлённый в небо, и в его вершину бил ослепительный разряд молнии, соединяя землю и высь. Но та молния была не сиюминутной вспышкой, она жила и двигалась постоянно, даже не думая исчезать. Свет от этой чистой энергии разливался по облакам, по водяной пыли, по колоннадам и аркам, и весь город казался не построенным руками людей, а вызванным из иного мира чьей-то могущественной волей.

Небо над этой картиной жило своей тревожной жизнью: густое, дымчатое, с холодными переливами синевы и серебра, оно хранило в себе и бурю, и ясный день. В нём было что-то космическое, беспредельное, как будто за облачной завесой скрывались иные пространства, иные эпохи.

Выгоревшие эмоции снова встрепенулись, заставив утомлённое сознание Кипелова испытать восторг и изумление. Глядя на всё это Валерий осознал, что перед ним оживший пейзаж с обложки альбома «Реки времён».

Радомыслов прервал молчание:

— Многие одарённые люди видят это место в своих снах. Но каждому оно является по-своему. Для одного это был изумрудный город, к которому ведёт дорога из жёлтого кирпича. Другой видел высокую башню в поле, усеянном розами. Неизменно одно: это… скажем так… центр мироздания. Место, где не идёт время.

— Зачем же я здесь? — спросил Валерий.

Радомыслов показал рукой в сторону огромного каменного колеса и коротко сказал:

— Тебе нужно коснуться его.

— И что потом? — снова спросил Валерий. Он уже не опасался последствий, просто хотел знать.

— Одно из двух, — сказал князь, пожимая плечами. — Всё зависит от твоего подсознания. Если в тебе ещё живёт жажда новых вершин, новых свершений, то ты вернёшься в своё время, в тот самый момент, из которого был выдернут реками времён. А вот если ничего этого в тебе не осталось… тогда ты просто исчезнешь. Это будет не больно. Как сон без сновидений.

— Я так понимаю, иного пути нет? — вздохнул Кипелов.

Радомыслов театрально посмотрел сначала влево, потом вправо, а затем с издёвкой развёл руками:

— Ну можешь нырнуть и поискать, я подожду.

— Понятно… Будь что будет, я коснусь этого колеса, — твёрдо подытожил Валерий.

— Ещё не поздно согласиться на моё предложение, — напомнил князь.

Кипелов промолчал.

— Ну что-ж, — ответил Радомыслов и заработал вёслами.

Вскоре лодка приблизилась к огромному колесу так близко, что его серая, влажная поверхность оказалась от Валерия на расстоянии вытянутой руки. От громадины веяло холодом — глубинным, древним; таким холодом дышат подземные воды, не видевшие солнца со дня сотворения мира.

Лодка ткнулась бортом о невидимую в воде преграду и замерла. Валерию невольно подумалось: вот, собственно, и всё. Прибыл.

Он не спешил. Рука не поднялась сразу.

Инстинкт самосохранения, старый, упрямый, восстал вдруг с неожиданной силой. До сих пор Валерий двигался, спорил, бежал, дрался, нырял, спасался — словом, жил действием. А теперь от него требовалось нечто куда более страшное: добровольное согласие на страшную лотерею. Согласие прикоснуться к неведомому механизму, который, быть может, отбросит его назад, а быть может, безвозвратно сотрёт.

Он смотрел на колесо и медлил.

Казалось бы, после всего пережитого бояться уже смешно. Но именно в такие минуты человек и понимает, как жадно тело держится за своё право существовать. Ноги ещё помнят землю, грудь — воздух, глаза — свет; и пока всё это при тебе, расстаться с ним почти невозможно, даже если разум уже всё решил.

Однако была и другая сторона. Валерий зверски устал. Усталость накопилась во всём: в мыслях, в мускулах, в сердце. Он словно прожил за эти безумные дни несколько чужих жизней подряд, и каждая оставила на нём свой налёт. Молодой человек, пожалуй, испугался бы сильнее. Молодой ещё слишком крепко связан обещаниями будущего. Возраст же, помимо всех утрат и насмешек, даёт человеку одно немаловажное преимущество: он уже многое успел. Не всё, конечно, не столько, сколько мечталось в двадцать, но всё-таки многое. Он знал славу. Знал триумф сцены. Знал цену дружбе, предательству, вдохновению, разочарованию. И потому внезапный конец уже не казался ему такой уж нестерпимой несправедливостью. В некотором смысле Валерий даже чувствовал странное, почти постыдное спокойствие: что ж, если на этом всё и кончится — значит, кончится не на пустом месте.

Он медленно набрал полную грудь воздуха. Потом закрыл глаза, будто собирался не коснуться колеса, а войти в ледяную воду, и, вытянув руку, дотронулся до холодной поверхности.

В тот же миг в его уши ударил бешеный грохот гитарных риффов.

Звук был такой силы и такой грубой, такой непристойно земной внезапности, что Валерий дёрнулся всем телом и почти в панике схватился за голову. Под пальцами обнаружилось нечто маленькое, гладкое, знакомое до отвращения: беспроводные наушники-затычки.

Он резко вырвал их, тут же выронил, и только потом распахнул глаза.

Салон автобуса.

Макушки сонных музыкантов на сиденьях впереди.

Тусклые огни приборной панели.

Снежная ночь за окнами, размазанная по стеклу редкими жёлтыми бликами фонарей.

— Почти приехали! — откуда-то спереди воскликнул менеджер.

Валерий сидел, не двигаясь.

Он медленно огляделся, стараясь унять дикое сердцебиение, вызванное чудовищно внезапной сменой обстановки. Только что — лодка, каменный свод, сияющий город, колоссальное колесо в воде. И сразу — салон турового автобуса.

Он вернулся. Вот же он, автобус! Вот же он, снег за окном! Вот же она Москва — та самая, родная, зимняя, угрюмая, со своими кольцевыми дорогами, рекламными щитами и бессонной электрической жизнью.

Москва XXI века. Дом.

Но что же это было? Сон? Или всё взаправду?

Сознание требовало немедленного ответа, потому что без ответа начинал шататься рассудок. Если это сон — тогда откуда такая настоящая, тяжёлая память?

От избытка смешанных чувств у Валерия пересохло в горле. Ему зверски захотелось воды. Он обернулся на свободное заднее сиденье, где валялся его рюкзак. Валерий помнил, что внутри должна быть бутылка минералки. Он потянулся назад, взял рюкзак, расстегнул молнию — и вздрогнул.

Из глубины, из самого дна рюкзака шло знакомое фиолетовое мерцание. Не яркое, не слепящее, а ровное, пульсирующее, будто внутри кто-то очень спокойно дышал светом.

На дне лежал хрустальный шар.

Тот самый.

Валерий торопливо застегнул молнию, так резко, что бегунок едва не закусил ткань, и быстро поднял глаза.

Никто, кажется, ничего не заметил.

Музыканты впереди дремали, кто с запрокинутой головой, кто уткнувшись лбом в стекло. Менеджер возился в проходе с телефоном, что-то сердито печатая большим пальцем. Водитель, отделённый мутной перегородкой, был виден лишь краем плеча.

Валерий осторожно положил рюкзак себе на колени и накрыл ладонью.

Что делать с шаром? Избавиться?

Первая мысль была именно такой — короткой, здравой, трусливой и потому очень человеческой. Выкинуть к чёртовой матери. Утопить. Разбить. Оставить где-нибудь в сугробе, чтобы больше никогда не видеть этой фиолетовой пульсации.

Но уже через секунду он понял: нет.

Никак нельзя.

Да, шар дал ему князь Радомыслов — сущность, чью природу, быть может, и впрямь никому из смертных не дано до конца осмыслить. Да, всё, что было связано с этим предметом, пахло бедой, безумием и нарушением естественного порядка вещей. Однако шар уже давно перестал быть чужим подарком. Валерий это чувствовал с той ясностью, которая не нуждается в доказательствах. После всего пережитого между ним и этой волшебной вещью установилась иная связь — не хозяйская даже, а почти родственная. Он наполнил её своей волей, своим страхом, своим упрямством, своими надеждами, своей собственной силой.

И эта сила теперь служила только ему.

— Вот же засада! — донёсся спереди голос менеджера, бесцеремонно прорвавшись сквозь целый ворох мыслей. — Рейс из-за погоды задерживают на пять часов! Что будем делать после регистрации, Валер?

Кипелов поднял голову.

Сердце всё ещё билось неровно, но разум уже начал собираться в привычный порядок. Автобус. Аэропорт. Задержанный рейс. Москва. Пять часов. Обычная жизнь не спрашивает, готов ли ты к её возвращению. Она просто наваливается всей своей банальностью и требует, чтобы ты немедленно продолжал играть прежнюю роль.

Он чуть сжал ладонью рюкзак, чувствуя под тканью твёрдую округлость шара, и ответил, не сразу, но твёрдо, с отеческим задором:

— Будем жить.

 

С великим уважением к тем песням, которые всегда будили и продолжают будить во мне светлый полёт фантазии.

Вальдемар Леонин aka Владимир Леонтьев aka Хранитель Склепа.

Казань, ноябрь 2024 — март 2026.