Мономолекулярный меч и магия (гет)

— Меня кто-нибудь слышит? Ответьте! Отзовитесь, если можете! Приём! — тревожный голос судьи настойчиво призывал выйти на связь.

«Ну, давай уже, рожай», — мысленно ворчал Иван, побуждая судью к решительности и мечтая, чтобы сработала несуществующая телепатия. Дядя Стёпа попал в положение, какому не позавидуешь. Рука на ядерной кнопке, ответственность за жизнь и здоровье сотен мирных обывателей всей ближайшей округи, и к этому в качестве «подарка» полная неясность с положением отдельных несознательных граждан, вроде как запершихся в шахте.

Он не мог знать, что смутьяны шахту уже успешно покинули и неизвестным науке способом переместились в безопасную неведомую даль, и потому всё никак не приступал к необходимому ядерному бомбометанию. Ивану сейчас больше всего хотелось облегчить недовольную совесть и подать весть о собственном чудесном спасении, этим избавив дядю Стёпу от несвоевременных моральных мук. Но вот беда, нынешнее его местоположение такую возможность не подразумевало. И никак не помогало, что здесь, внутри ярко очерченных оптимистично-зелёным солнечным светом границ, оказалась великолепная слышимость.

После того, как Кэтэ размашистым движением ладони стёрла висящую в воздухе чёрную кляксу и таким образом уничтожила выход из пещеры, голос судьи исчез из головы Ивана. Непроницаемый для радиоволн магнитный шторм, создаваемый разбушевавшимися «мушками», также остался по ту сторону исчезнувших ворот. Противное мушиное жужжание в эфире тоже заткнулось. Но судья не пропал, а даже увеличился, продолжая каким-то чудом вещать из планшета, словно поблизости продолжали пребывать спутники связи.

— Мы не можем откладывать бомбардировку! Если слышите меня, постарайтесь укрыться как можно глубже! — слал он ненужные уже предупреждения о грозящей опасности.

Иван и его спутники в этот момент всеми заворожено смотрели вниз, прямо себе под ноги. Там глубоко под твёрдым и невидимым полом сверкала двойная звезда: яркая синяя основная, и её блёклая компаньонка поменьше. По его первому мысленному желанию в прозрачной глубине зашевелилась мутная рябь, затем замерцали радужные кольца, и наконец, словно возникла круглая пузатая линза. Синяя звезда и её спутник приблизились и приобрели узнаваемый вид: Земля и Луна из космоса.

Не отрывая глаз от открывшегося в глубокую даль окна, Иван не спеша обошёл его по кругу и выбрал точку, с которой родная планета виделась в привычной ориентации: север сверху, а юг снизу. В видимом центре земного диска красовался пресловутый Мадагаскар, ярче Индийского океана блестевший своей остекленевшей почвой. Интересующая Ивана Евразия разместилась выше, неудобно прилепившись к заваливающемуся в сторону северного полюса боку.

Направление, увеличение и контрастность невозможного «телескопа» точно и легко регулировалось одним только намерением. Жаль, что верно взятый прицел на собственный дом всё равно не позволял рассмотреть происходящее возле во всех желаемых подробностях. Его двор прятался очень близко к горизонту, почти у самого края видимого мира, повернувшись к наблюдателю едва ли не боком. Взгляду приходилось скользить вдоль земной поверхности, продираться сквозь окружающую её неспокойную воздушную толщу по самому длинному пути. Знакомые по карте очертания местности расползались по вине дующих ветров и очень неудобного для наблюдения угла. Но всё же, несмотря на неудобства, клубившаяся чёрная мушиная туча вполне ясно выделялась на фоне заснеженной равнины.

Выжигать этих мелких чудовищ следовало как можно скорее, пока они сидели на месте и не расползлись по округе. Пока не выломали заслонку в шахте и не проникли глубоко в пещеры, где до них не дотянется атомный огонь. Хотелось поторопить доброго дядю Стёпу, который будто бы ещё колебался и не спешил принять единственно правильное решение. Хотелось взять планшет и сообщить, что всё нормально, они сумели сбежать достаточно далеко и уже пора бросать бомбу. Хотелось, но не было смысла. Всё, что следовало, уже свершилось.

Обитаемый пузырь, внутри которого оказались Иван и компания, омывался с четырёх сторон изумрудными волнами, а над головами путешественников волновалось бесконечное море зелёного огня. Гигантское бушующее тело звезды заполнило всю верхнюю часть видимого пространства. Из пучины горящего неба непрерывно били горячие ключи, без устали перемешивающие его поверхность, разбитую на множество дрожащих многоугольников, каждый из которых кипел и бурлил наособицу, отделённый от собратьев колеблющимися границами. Частыми фонтанами выплёскивались вниз огромные и неимоверно красивые пернатые протуберанцы, они размашисто извивались повсюду, словно струи льющегося в шторм дождя, и тянулись в направлении Земли.

Дорога через врата привела к Солнцу, к самой короне. И поздно было что-то менять.

Непонятно каким образом, не иначе как по воле самого светила, планшет и здесь продолжал ловить земную сеть. Вызов с Земли доходил до Солнца, несмотря на космические расстояния и чудовищные самим Солнцем рождённые магнитные бури. Но даже если слабое излучение планшета сможет пройти тот же путь обратно, послание дойдёт до адресата безнадёжно опоздавшим. В тот миг, когда загадочный способ связи, мгновенно посылающий голос судьи прямо в уши, также загадочно исчез, в деле остались только старые добрые радиоволны, ограниченные скоростью света. Восемь минут от Земли до Солнца и столько же обратно. Звонить по телефону через сто пятьдесят миллионов километров, даже если он каким-то чудом работает, бесполезно.

Уже случившееся не изменить, остаётся только наблюдать и слушать послания из прошлого.

— Размер угрозы вот-вот станет неприемлем. Ядерный удар будет нанесён немедленно, — грустно объявил судья. — Пожалуйста, простите. Мы уже никак не можем вам помочь.

Через сорок секунд далеко на огромной Земле зажёгся крохотный огонёк. Для невооружённого глаза он остался невидим, дневная сторона планеты, блестящая им навстречу всей силой отражённого солнечного света, не стала ярче. Сквозь «телескоп» величина ядерной вспышки в масштабах всей Земли тоже не впечатляла. Созданный слиянием ядер трития убийственный поток быстрых нейтронов и рождённый ими в золотой оболочке ещё более мощный вал рентгеновских лучей гарантированно убили всё живое и притворяющееся жизнью мёртвое радиусе десяти километров. Ничтожно мелкое событие на фоне круга в шестьсот раз шире, наблюдаемое с дистанции в пятнадцать миллионов раз дальше. Словно кто-то нашёл на теле у слона маленький чёрный прыщик, и прижёг источник инфекции спичкой. Ядерный «гриб», мрачный символ разрушения и гибели, с космического расстояния не выглядел страшным. Он поднимался над местом, где недавно стоял Иванов дом, как последний дымок над спичечным огарком.

Столпившаяся возле «телескопа» компания наблюдала за окончательной гибелью дома в мрачном траурном молчании, только Ганс позволил себе глубокий сочувственный вздох. Странно, но Ивану всё произошедшее показалось правильным и даже внушающим осторожный оптимизм. Словно исчезало в огне не его имущество, а хоть родная, но надоевшая унылая мораль, что придумал для него какой-то зануда и строго-настрого приказал ей следовать. Наблюдай он всё это в реальном времени, могло сделаться, наверное, и страшно и обидно, но скорость света… Но восемь минут… Если что-то уже случилось, глупо о том горевать. Во всякой ситуации надо стремиться разглядеть хоть что-нибудь хорошее.

— Я, — донёсся до него неразборчивый хлюпающий звук, — я…

Роза Мария прижалась к нему и пыталась победить сырость в носу, мешающую внятно говорить.

— Я такая дура, — наконец выдавила она.

— Я тебе об этом уже много раз говорил, — ляпнул он первое, что пришло на ум. Быть может, слишком грубо, но зато правду. Разводить дипломатию не хотелось, после перегрева он себя чувствовал неважно, а события вокруг разворачивались серьёзные. По сути, сейчас они уже оказались на самой настоящей войне, и потому самое время было дать решительный воспитательный бой, чтобы раз и навсегда положить конец детским выходкам капризной девчонки.

— Прости… — промямлила Мари едва слышно, — я просто не представляла, что всё так получится… (Фырк.) Я думала, что (фырк, неразборчиво, фырк), а он (фырк-фырк)…

После чего она разревелась как ребёнок, громко и безудержно, а речь её полностью утратила ясность и содержание. Иван оказался в полной растерянности.

Взрослые девушки плачут по двум причинам: или из жалости к себе, или чтобы разжалобить окружающих. Мари невозможно подозревать в притворстве, она в их компании чемпионка по правдивости (после киборгов, которых за людей можно не считать). Идеально прямолинейная даже в коварстве и обмане. Но и жалеть её не казалось неправильным, в конце концов, от этой гафниевой аферы им всем едва не пришёл конец. Необходимо было немедленно сделать этой плаксе хорошее внушение и добиться обещания никогда впредь не творить дичь, заранее не договорившись о том с товарищами. Но вместо этого безусловно нужного дела Розу Марию хотелось понять и простить.

— Ты ведь можешь как угодно этой штукой управлять, да? — вмешался Ганс.

— А? Чего? — до Ивана не сразу дошёл смысл вопроса. Только проследив за озабоченным взглядом Ганса, пытающегося что-то разглядеть на теле родной планеты, он сообразил, что имеется в виду «телескоп». — Ну, типа, да… Правда, не вполне понимаю, как.

За его спиной ехидно хмыкнула Кэтэ, а Ганс смущённо попросил:

— Надо бы глянуть, что у Розы дома делается. Покажешь?

Снова хмыкнула Кэтэ, на этот раз заинтересованно, а Мари замолкла, прекратив использовать рубашку Ивана в качестве влагосборной салфетки, и развернулась лицом к космическому пейзажу.

«Вот я идиот! — неожиданно для самого себя прозрел Иван. — Воспитанник детдомовский! Питомец инкубаторский!»

Он, никогда не знавший своих родителей, не сумел сразу оценить величину понесённой Мари потери. Понадобилось хорошее такое мысленное усилие, чтобы дошло, как это: навсегда расстаться с семьёй. Боль, свалившаяся на Мари, представилась насколько тягостной, что захотелось оттолкнуть подругу подальше и прикинуться посторонним. Лишь бы только не думать о неприятном. Она сама виновата в случившейся беде, верно же?

Иван почувствовал, что похожее на ржавую железную крышку эгоистичное желание отгородиться от чужой боли разъедает жгучий стыд. Сам-то он каков? Рассердился на Мари за внезапное исчезновение, но в глубине души проделку одобрил. Радость ему доставило не только её счастливое возвращение, но и внезапная прибыль. Он всерьёз опасался, как бы чего плохого ни вышло, но отказаться от десяти кило жутко ценного «заряженного» гафния и не подумал. И злиться на подругу начал только после того, как в отместку за авантюру, результат которой ему очень даже понравился, больно прилетело им всем.

Понятно, убивать родную дочь — это перебор, но тот факт, что дядюшка Фидель ещё раз подтвердил репутацию полного мудака, по сути ничего не менял. А Иван собирался устроить Мари воспитание, когда она уже сама себя наказала так, что хуже трудно придумать. «Родные мать и отец могут быть плохи, но ведь никто другой тем более не пожертвует своими интересами ради чужого ребёнка», — вспомнилось вдруг давнее Гансово изречение.

Теперь Роза Мария стала такой же, как Ганс и Иван. Одинокой личностью без отца и матери. Теперь её семья — это Иван, когда-то убедивший юную девушку сбежать из дома навстречу приключениям. И Ганс, разумеется, построивший для неё новый дом, сразу после того, как бестолковые детские приключения наскучили и подошли к концу. И, возможно, ещё Кэтэ, но это не точно. Начни Иван прямо сейчас выяснять отношения и назначать виноватых, и настал бы конец всему. Конец дружбе, конец доверию. Поездка в новую жизнь 2.0, ради которой уже стёрта жизнь старая, прервалась бы в самом начале.

Ганс, в отличие от Ивана, сразу же почуял угрозу катастрофы, и подсказал, как верно следует поступить.

— Да, — только и смог вымолвить Иван и принялся за дело.

Он за несколько секунд перекинул внимание беспрекословно подчиняющейся «штуки» примерно в центр видимой ему Земли. Незаметное суточное вращение уже сместило Мадагаскар чуть вправо, и нижний край Африки, пересекаемый южным тропиком, готовился встречать горячий декабрьский полдень.

Африка огромна, разнообразна и ярка. Южная оконечность демонстрирует пёструю картинку, где серую основу холмистых пустошей, скупо размалёванных кустарником, из космоса похожим на плесень, наброшены узоры жирных змеящихся водохранилищ, созданных из запруженных рек. К воде жмутся разноцветные цепочки круглых автоматических полей, наполненных урожаем разной степени зрелости. Их окружает неясной породы травяная зелень, то ли луга, то ли болота. Серое и зелёное разделяют тонкие перегородки жадных мультипигментных лесов, радикально-чёрные, ведь их листва стремится взять от солнечного спектра всё и не отражает понапрасну ценный зелёный свет. Если добавить увеличения, то во всю эту красоту врезается сеть блестящих под Солнцем дорог из плавленого базальта, соединяющая бесформенные кляксы человеческих поселений.

Всё почти такое же, как на спутниковой карте, но живое. Тут нет координатной сетки, сразу приводящей в нужную точку, но такое и не требуется. Вдоль экватора с интервалами в пять градусов широты выстроилась шестёрка ажурных тысячекилометровых башен. Они держат в себе космические лифты, а ещё, служат прекрасным ориентиром. Очертания интересующей местности узнать легко. Замысловатый дорожный узел, завязанный вокруг озера, а вдоль берега растянулся маленький городок в одну улицу.

Однажды в детском возрасте он уже побывал там, возле этих домов, а потом не раз разглядывал карту окрестностей условно-враждебного населённого пункта, фантазируя, что это знание когда-нибудь пригодится. В мире, из которого изгнано по-настоящему свирепое и зубастое зло, весело и приятно воображать, что где-то в тёмных углах оно всё же уцелело. И как круто было бы оказаться там, где кишат чудовища, чтобы их победить, там, где сверкают сокровища, чтобы их захватить. И, конечно же, люди, отношения с которыми не заладились, это первые подозреваемые в тайном злодействе.

— Сделай покрупнее, — робко попросила Роза Мария.

Иван загадал желание, чтобы посёлок Розы Марии приблизился. Изображение укрупнилось, но задрожало и потеряло чёткость. Горячий полуденный воздух, поднимающийся от нагретой почвы и раскалённых крыш, струился и всё размывал. Дома не стояли на месте, а плясали. Их разноцветные кровли сжимались и растягивались, словно были нарисованы на поверхности волнующейся воды. Единственная улица то обрывалась и терялась в пёстрой каше, то появлялась вновь, и тогда становилось возможным разглядеть, как снуют туда-сюда вдоль неё пятна неопределённой формы. Возможно, люди, а может, машины.

— Не вижу, — Роза Мария прекратила плакать, но голос её был полон горя, — никого не вижу.

— Кажется, крупнее оно не показывает, извини, — выразил сочувствие Иван.

— Всё ещё хочешь их видеть? — Кэтэ подошла поближе и спросила тем спокойным и понимающим тоном, который хуже прямого упрёка. Словно выразила недоверие, обозначив присягнувшую ей Розу Марию неверной колеблющейся слабачкой.

— Мы плохо расстались, — ответила Мари, смело подняв навстречу высокомерному взгляду богини заплаканные глаза, — нельзя так!

— Ты это говоришь после того, как они желали твоей гибели?

— Это не они! Это всё он! — заявила Мари, под «он» подразумевая, очевидно, жениха, имени которого Иван так и не удосужился узнать.

Кэтэ скривила ироничную физиономию, поломав каждую бровь в трёх местах.

— Ты говоришь так, словно теперь есть какая-то разница.

— Конечно же, есть! Ни папа, ни мама, они бы никогда, — горячо заверила Мари. — А вот он, он такое запросто. Я его с детства хорошо знаю.

— Всё, что тебе придумалось в детстве, никого не волнует, — назидательно продиктовала Кэтэ. — Хочешь, чтобы твои слова что-то значили, смирись, что детство кончилось.

— Сама знаю, — буркнула Мари обиженно. — Но только «мушки» — это такая гадость, от которой не отмоешься. Которую не забудут и не простят. Если бы папа такое сделал, сейчас в городе уже бы война шла. Но видите же, там всё спокойно. Потому что семью он под угрозу никогда не поставит.

Иван снова окинул взглядом африканский городок и согласился с подругой. Несмотря на отвратительную видимость, картина в целом выглядела мирной. Жизнь текла размеренно, без тени переполоха. Признаков набега большого количества посторонних, или, тем более, огня, дыма и прочей стрельбы не наблюдалось.

— Видите, два челнока из трёх на месте, — указала Роза Мария пальцем. — А третий он забрал.

— У этого твоего «его» имя-то хоть есть? — насмешливо поинтересовалась Кэтэ.

— Не хочу вслух называть, — ответила Мари и суеверно подула через левое плечо.

С момента начала инцидента с «мушками» прошло уже больше часа, вполне достаточно, чтобы Публичная секретная служба зашевелилась. Город уже начали бы штурмовать, а организатора диверсии и всех соучастников объявили бы космическими террористами и врагами всего живого. Но поселение выглядело тихим и спокойным как обычно. Два принадлежащих общине «Истинных кроманьонцев» челнока и правда стояли на своих местах, между взлётной полосой с трамплином и холодильником для хранения стартовых ускорителей. Челноки, как источник опасности, поспешили бы взять под охрану, а охраняемый периметр огородили бы и пометили видимыми даже из космоса знаками «STOP». Это если бы Фидель был виновен, но не успел использовать их для бегства на свой любимый Марс. Похоже, что папа Розы Марии проявил высочайшую скорость реакции и успел откреститься от неудачливого кандидата в зятья.

Иван скорее угадал, чем рассчитал, когда направил взгляд «телескопа» в сторону от Земли и снайперски точно попал в яркую синюю звезду.

— Вот он, твой анонимус, — прокомментировал он находку. — За выхлопом не видно, что за ракета, но его цвет характерный намекает…

Иван ещё подкрутил настройки. В безвоздушном пространстве ничто не мешало довести четкость изображения до идеала. Желание немедленно пристать к Кэтэ, чтобы выяснить, что это за невидимая и невозможная линза оказалась в его распоряжении, и каким образом она позволяет разглядывать во всех подробностях ракету с дистанции в сто пятьдесят миллионов километров, он на время притушил.

— Это точно он, — заверил Мари Ганс. — Это же одна из тех ракет, что твой отец для переселения заготовил. И челнок ваш к её боку пристыкован, да. Ракурс неудобный, но хвост его видно.

— Марс как раз в той стороне, — добавил Иван.

Роза Мария вгляделась в открывшийся вид, кивнула и приняла ими сказанное.

— Я же говорила, что не папа с мамой это устроили! — высказалась она почти счастливо. — А он всегда привычку имел сперва делать, а думать потом. Как будто верил, что дана ему какая-то гарантия безопасности и окончательного за всё прощения. Будто ничего совсем плохого точно не случится. Я никогда не понимала, как можно таким безответственным быть.

— Кто бы говорил, — язвительно фыркнула Кэтэ.

— А чего я-то? — Взвилась Мари. — Вот откуда мне знать, что всё так выйдет? Кто бы мог такое заранее знать? Никто бы не мог!

Кэтэ посмотрела на пигмейку с удивлением:

— А про то, что неверность и предательство обычно карается смертью, ты не догадалась?

Роза Мария, услышав такое жестокое заявление, надолго «зависла» и впала в задумчивое оцепенение. Иван в чём-то признавал правоту Кэтэ, но и с Мари тоже соглашался. Ему захотелось поспорить с обеими и всё им объяснить, но точная и верная мысль топталась на пороге сознания, не спеша входить.

Ивану надоело смотреть на ракету, которая, несмотря на огромную скорость, казалась неподвижно замершей на фоне звёздного неба. Он снизил увеличение, чтобы охватить взглядом вид пошире. В поле зрения попала «Великая Цель», серая башня размером с город, висящая в космической пустоте, ещё далёкая от завершения, но уже впечатляющая своей фундаментальностью. И в голове его как по заказу прояснилось.

— Так ведь, и правда, ничего совсем плохого не случилось, — начал он, обращаясь к Мари. — Мы живы. А этот твой на Марс успешно сваливает. Оттуда его доставать, чтобы на суд волочь никто не заморочится.

— Мушки и ядерный взрыв — это, по-твоему, «ничего плохого», да? — удивился Ганс. — А нас, кстати, уже в покойники записали. И так бы и случилось, если бы не Кэтэ.

— Случайная гибель трёх человек — небольшая цена за всеобщее удобство, — рассудил Иван с уверенностью, которую ощущал всё сильнее. — Раньше, когда нормальной автоматики делать не умели, каждый день кто-то попадал то под поезд, то под автомобиль. Но никому же в голову не приходило все эти опасные машины запретить. Потому что они были удобны.

— Ну-ка, ну-ка, продолжай, — совершенно неожиданно выразила интерес Кэтэ. Она встала почти вплотную, словно ожидала услышать что-то для себя важное.

Ганс тоже хотел вставить слово, но задумался и покладисто махнул ладонью, уступая Кэтэ.

— Мы все, кроме тебя, — кивнул Иван Кэтэ, — с рождения привыкли жить совсем не так, как жили люди ещё за одно поколение до нас. О Мари, всех её братьях и сестрах, заботились семья. Я с Гансом привыкли думать, что живём сами по себе как хотим, но это не было так. Сначала «Великая Цель», затем местное общество, они всегда страховали от ошибок. Поэтому мы все привыкли, что плохие вещи не случаются. У жениха Мари, наверное, была такая же ситуация.

Роза Мария, всё ещё прибывающая в смятении, услышала, что обсуждают её, и начала понемногу «отвисать». Ивана позабавило, насколько для некоторых важен их внутренний мир, и даже находясь возле неописуемой красоты солнечной короны, они предпочитают глядеть не вокруг, а внутрь себя.

— «Мушки» — это охренеть какая ошибка, — возразил Ганс. — Кто бы там за этим горячим парнем ни присматривал, обосрался он феерично, да. Такое вот «удобство», угроза всей жизни на всей планете же.

— А вот и нет, — обрадовался Иван, потому что именно такого вопроса и ждал, и его распирало от внезапного понимания. — «Мушки» на самом деле не опасны, потому что это известное зло, которого ждут.

— Кто?

— Да все! — Иван воскликнул негромко, но увесисто. — Их рецепт регулярно вычищают из сети, но он всегда снова появляется. Словно кто-то хочет, чтобы у людей имелась возможность самих себя уничтожить. Чтобы никто не посмел объявить себя самым главным.

— Это как? — на этот раз первой успела спросить Кэтэ.

— Вещь принадлежит тому, кто может ее уничтожить, — ответил Иван фразой, показавшейся Гансу какой-то цитатой. — Если Землю способен уничтожить буквально каждый, то она принадлежит всем, а значит, никому.

— У тебя «мушки» одновременно и неопасны, и Землю могут уничтожить, — ухмыльнулся Ганс. — Неувязочка получается.

— А вот неувязочка нам по фигу, — Иван продолжал наслаждаться состоянием ясности. — «Мушки» смертельно опасны в потенциале, но в реале все меры против них приняты. Это как ваша игра в рыцарей, понимаешь? Удары наносятся в полную силу, но по доспехам. Никаких увечий, но каждый может выразить в радикальной форме недовольство и показать всем, насколько он смел и решителен.

Ганс выслушал эти рассуждения с крайне скептической миной, а вот Кэтэ, напротив, такие мысли пришлись по душе.

— Я всё время забываю, какие вы тут все дикари примитивные, — сообщила она Ивану. — У вас же ни стыда, ни совести, одно колдовство кругом. А значит, кто-то может таким способом от возможного чужого своеволия себя беречь. Вот хотя бы эти, которые корабль строят, чтобы ваш мир покинуть навсегда. Чем-то они в нём недовольны. Они же не хотят, чтобы им помешали?

— Вот да, — согласился Иван. — На общество «Великой Цели» регулярно накатывают с требованиями прекратить разбазаривать общечеловеческие ресурсы и направить свои силы на что-то более для всех полезное. Они запросто могут рецепт «мушек» в сеть выкладывать в качестве намёка, чтобы их не трогали.

— А если так, то возможно ли, что Фидель этого отверженного воздыхателя подговорил спустить «мушек» на нерадивую дочь? В целях воспитания? Или чтобы покарать смертью за измену? — продолжила развивать конспирологическую теорию Кэтэ.

— Да запросто, — подхватил ей рассуждения Иван. — И посоветовал, и помог ему сразу сбежать, а сам как бы ни при чём.

Роза Мария, до поры пребывавшая в неподвижной и напряжённой задумчивости, мгновенно ожила и взвилась.

— Да ты это чего вообще? — ткнула она пальцем в сторону Ивана. — Как ты мог такое подумать?

— Всё потому, что он настоящий колдун, в отличие от тебя, — ответила ей вместо Ивана Кэтэ. — Настоящего великого колдуна отличает от прочих мелочных колдунишек безжалостность и ясность мысли. Будь он иным, ваше Солнце не удостоило бы его личным вниманием и не пожелало бы с ним разговаривать.

Иван усомнился в правдивости собственных ушей, но только на один миг. Разговор с Солнцем, который так его восхитил, не был происходящей от нейроперегрева галлюцинацией, а самом деле произошёл, и это было прекрасно.

— Кэтэ, — обратился он к теперь уже без всяких сомнений божественной подруге, — как такое вообще возможно?

— Понятия не имею, я же простая богиня, а не звезда, — ответила она, поняв вопрос как-то очень по-своему. — Но хорошо, что нас двое. Не мне одной вас всех тащить на себе одной.

— А как мне снова с ним поговорить?

— Не знаю, — Кэтэ задумчиво почесала макушку. — Если оно на твой зов не откликается, то или ты звать не умеешь, или ему некогда. Лучше будет, если я буду звать.

Кэтэ обернулась к изумлённо внимающим ей Гансу и Мари.

— Собирайтесь. Достаточно уже со своим миром прощаться, пора в путь.

Иван не стал оглядываться на Землю. Он развернулся в противоположную сторону, к огненному океану. Солнце продолжало молчать, но он отчётливо почувствовал, что оно вовсе не немо. Просто в настоящий момент Солнце было целиком занято чем-то важным, настолько, что не до болтовни.