Штормовое предупреждение (гет)

25 декабря 1976 г., Шотландия, кабинет директора

Дзинь!

Минерва Макгонагалл чокнулась бокалом с Альбусом Дамблдором и пригубила напиток. В честь праздника директор достал хороший портвейн, подаренный ему коллегами из Визенгамота пару десятков лет назад, и сейчас они распивали его, сидя на мягких пуфиках в директорском кабинете и закусывая нежным козьим сыром и грецкими орехами. Рождественский ужин с оставшимися в школе на каникулы учениками и учителями кончился полчаса назад, и ничего не препятствовало заслуженному отдыху.

Щёлк-щёлк-щёлк!

В кабинете директора постоянно трещали, гудели, жужжали и шуршали различные артефакты и амулеты. За двадцать лет, которые Минерва преподавала в Хогвартсе, она успела привыкнуть к здешнему шуму. Даже больше — она научилась находить в нём нечто умиротворяющее. К тому же их яркая пестрота отвлекала от монотонной серости за окном. Тут были и китайские воздушные змеи, переливающиеся синим и багровым, серебряным и золотым, и перуанские маски — оранжевые, жёлтые, коричневые, зелёные, — и назар, испещрённый похожим на мандалу мелким золотистым узором поверх кобальтовой глади. Мандалы, к слову, у директора тоже были — висели где-то в общей груде амулетов и оберегов.

Но сегодня этот шум Минерву только раздражал.

Она крутила в руках бокал, наблюдая, как вино переливается вслед за движением, и хмурилась. Громкое «щёлк-щёлк-щёлк» капало Минерве на мозг.

— Ты в последнее время какая-то сама не своя, — заметил Альбус, пододвигая тарелку с сыром к ней поближе.

Минерва отставила бокал и тяжело опёрлась локтями о колени.

— Да как-то… тревожно, — сказала она. — Сам-Знаешь-Кто этот, мисс Вейн, упокой, Господь, её душу… Да и мои студенты не сахар, сам понимаешь… У меня всё время какое-то дурное предчувствие, будто что-то ещё должно случиться.

— Понимаю. Ты очень ответственный профессор, Минни, и…

— Недостаточно ответственный, — перебила она так резко, что сама устыдилась. — Прошу прощения, я лишь имела в виду, что я… Я не могу даже на своём факультете навести порядок.

— Ты про Сириуса Блэка? Он, честно говоря, та ещё головная боль, но что поделать, мальчик практически сирота при обоих живых родителях…

— Дело не только в нём.

Минерва провела по бокалу подушечками пальцев, очертила бортик и принялась отстукивать ритм ногтем.

Дзинь! Дзинь! Дзинь!

— Я слишком поздно узнаю о том, что моим детям плохо, а когда узнаю, то не знаю, что с этим делать. Я могу поговорить с ними, могу поддержать, но мне кажется, что я сама постепенно схожу с ума… Эта работа, вероятно, слишком тяжела для меня.

— Ну что ты, Минерва, — начал Альбус, но его прервал громкий топот, приближающийся к кабинету. В следующую секунду дверь распахнулась, громко ударившись о стену, и в кабинет ввалилась запыхавшаяся Спраут.

— Директор!.. Беда!.. Пропала!.. Найти!.. — задыхалась она.

Альбус тут же вскочил на ноги.

— Что случилось, Помона? Кто пропал?

Он подхватил Спраут под руки, помогая сесть на пуф, и та, обмякнув, тут же расплакалась. Минерва тут же вызвала домовика и приказала принести для Спраут успокоительное, пока та захлёбывалась в истерических всхлипах, пытаясь выдавить из себя слова.

Что-то произошло. Кто-то опять пропал.

Хлоп!

Домовой эльф аппарировал с флакончиком успокоительного, и Альбус помог Спраут выпить его: её руки так сильно тряслись, что она не могла ухватить зелье и поднести к губам.

— Моя студентка пропала, — чуть успокоившись, просипела она. — Она учится на пятом курсе, хорошая девочка, умничка, талантливая звёздочка…

Она снова начала заходиться в плаче, и Минерва сжала её плечо, возвращая в реальность.

— Помона, сосредоточься. Ради твоей же студентки.

— Да-да, сосредоточиться, — продребезжала она и, схватив бокал с портвейном, опрокинула его в себя. — Она не пришла на ужин. Но ей нездоровилось в последнее время, так что я не обратила внимание… К тому же после инцидента с мистером Ямани она стала более закрытой и… О-о-о, я должна была сразу всё понять, я должна была!

— Помона, — снова позвала Минерва.

Она мелко закивала и некоторое время молчала, прежде чем продолжить.

— После ужина я пошла пересчитать студентов и проверить её, но… Но у неё в комнате всё перевёрнуто. Все её тетрадки вывернуты, тумбочки настежь. И её нигде нет. И тут я поняла, что не видела её весь день. И никто не видел.

Она не сдержалась и снова зарыдала. Альбус нахмурился, начал вертеть в руках палочку.

— Как зовут студентку? — спросил он.

— В-Вильгельмина, — выдавила Спраут. — Хэ-Хэтэуэй…

У Минервы скрутило жилы. Она сжала губы, переглядываясь с Альбусом и обдумывая всё, но в голове стоял жуткий гул.

Пропала. Пропала. Пропала.

Щёлк-щёлк-щёлк.

Дзинь!

Пропала-пропала-пропала.

Щёлк-щёлк-щёлк-щёлк!

Всхлип.

Смерть-смерть-смерть!

Минерва Макгонагалл так и знала, что что-то случиться.

* * *

24 декабря 1976 г., Англия, Коукворт, восемь вечера

Кончики пальцев Лили стали совсем уже синими. Казалось, ещё чуть-чуть, и по коже поползёт серебристый узор изморози, как у Снежной королевы.

Наверное, надо было вернуться домой. Это было бы самым правильным решением за весь этот вечер. Вернуться домой, извиниться перед родителями, перед Петунией… Это было бы правильно, но Лили точно намертво примёрзла к тому месту, на котором стояла.

Её всё равно ничего хорошего не ждёт, если все узнают, что она сделала.

Фонарный свет тускло мигал над остановкой, плюясь грязно-жёлтыми отблесками на снег. Посвистывал ветер, поднимающий в воздух снежинки. Эти снежинки, словно маленькие иголки, кололи кожу на лице и руках. Надо было взять варежки. Где-то за спиной мигали рождественские огоньки гирлянд, но на улице, кроме Лили, не было никого. Изредка проезжали машины, и тогда Лили глубже натягивала капюшон, скрещивала руки на груди и прижималась к облупившейся остановке.

Страшно. Нужно быть самой настоящей дурой, чтобы, будучи девушкой, вывалиться на улицы Коукворта посреди ночи, да ещё и дойти едва ли не до окраины.

Лили старалась не заглядывать в окна проезжающих машин. За водительским местом сидели чаще всего мужчины. Если встретиться с ними взглядом, то… Лили поёжилась от пронизывающего всё тело холода и постаралась ни о чём не думать.

Вдруг рядом с ней затормозила лазурного цвета машина. Сквозь тёмные окна трудно было разглядеть лицо водителя, к тому же казалось, что на водительском месте никто не сидит. У Лили сдавило грудь. Она отступила назад, но её спина врезалась в остановку. Лили огляделась. Улица всё так же была пуста, никого не позовёшь на помощь.

Бежать. Лили заметила узкий проход, через который можно скрыться, и…

Дверь машины приоткрылась, и из неё показалась кудрявая женская голова. Женщине было лет тридцать пять на вид, выглядела она знакомо, но Лили могла поклясться, что никогда не видела её. Эта женщина спросила:

— Вы Лили Эванс, мисс?

— Д-да, мэм… — просипела она. В глотке пересохло со страху, и мысли, окончательно замёрзшие, медленно шевелились в мозгу. — А вы?..

— Тхарма Пирс, мать вашей однокурсницы Сторми, приятно познакомиться, — представилась женщина, и Лили тут же поняла, что Сторми действительно сильно похожа на неё. Структура волос, напоминающая множество маленьких пружин, круглая форма лица, высекаемые улыбкой ямочки, да ещё и яркий американский акцент, слышащийся в речи обеих, выдавали их родство с головой.

Миссис Пирс кивнула, открыла дверь ещё шире, и Лили вдруг поняла, что водительское место находится с неправильной стороны. Ну ещё бы, американцы же…

— Моя дочь сказала, что вам негде переночевать, так? — спросила миссис Пирс.

— Именно так, мэм…

— Если вы не против, можете переночевать у нас. Садитесь в машину, — пригласила она, и Лили, неловко перемявшись с ноги на ногу, открыла дверь, села на заднее сиденье и… узрела обиженно дующуюся Сторми. Она, скрестив руки на груди, злобно пилила взглядом затылок матери.

— Привет. — Сторми тут же всучила ей в руки термос с чаем, осмотрев её, сдёрнула с шеи шарф и обмотала им Лили. — Прости, что так долго… Я хотела сама приехать, но, как видишь, мама поймала меня с поличным и отобрала ключи.

Она страдальчески вздохнула, снова обиженным взглядом прострелив переднее сиденье.

Машина тронулась. Лили постаралась сжаться и как можно меньше шмыгать носом. Снова хотелось плакать навзрыд. Горячий чай растопил иней, намёрзший на ресницах, согрел заледеневшие руки, и от этого тепла Лили размякла, превратившись в мокрый хлебный мякиш. Руки задрожали, и талый снег и иней закапали с носа.

Сторми придвинулась ближе к ней, приобняла за плечи.

— Ну ты чего? — спросила она. — Всё будет хорошо, Бэмби, ты не бойся…

— Почему ты это делаешь? Почему твоя мама это делает? — просипела Лили. — Мы же поругались. Ты же… Я же… Я не понимаю…

Талая вода всё капала и капала, срывалась с кончика носа и с подбородка, замачивала шарф, падала в чай.

— Мисс Эванс, простите, что влезаю в ваш разговор, но не нужно много причин, чтобы помочь девочке, попавшей в беду, — сказала миссис Пирс. — Долго вы на улице простояли?

— Ок-коло п-получаса, — выдавила Лили.

Слова давались тяжело, звучали как треснувший по весне лёд, хрустели и трещали, раскалываясь глыбами. Миссис Пирс посмотрела на Лили через зеркало заднего вида, нахмурилась, и в этом выражении лица тоже промелькнуло сходство со Сторми.

— Тучка, там на задней полке лежит покрывало, — сказала миссис Пирс, и Сторми тут же потянулась назад, стянула старенький, пропахший чипсами плед и, расправив его, положила Лили на колени.

— Вот это ты маху дала, роднуля, — усмехнулась она. — Хоть бы не заболела.

За окном просёлочная дорога сменилась цветастыми огоньками Лондона. Вывески пестрели подсветкой, игриво подмигивали венкам из омелы, по тротуарам бродили люди, а проезжая часть полнилась машинами. Лондон выглядел счастливо.

— Почти приехали, — оповестила миссис Пирс, и спустя пару минут машина замерла перед высокой многоэтажкой.

Лили бывала в Лондоне и не раз, но каждый из этих разов она удивлялась тому, как же сильно он отличается от Коукворта, загаженного и обшарпанного, дымящего заводскими трубами, вычихивающего в воздух серые клубы смога.

Миссис Пирс вышла из машины, бросила Сторми ключи и, велев ей отвести Лили в дом, сказала, что зайдёт сперва в аптеку и вернётся. Сторми тут же подхватила Лили под руку, потянула вверх по изгибающейся леснице, не переставая трещать.

— Блин, я надеялась, что ты у меня в гостях побываешь в чуть менее паршивом настроении, но всё равно круто, впервые Рождество с подругой отмечать буду! Любишь яблочные запеканки? Тётя Сэл сказала, что быстренько состряпает, пока мы за тобой съездим. О, и ещё можем попросить её одолжить что-нибудь из её коллекции манги! Прикинь, у неё вся комната заставлена всякими азиатскими штуками…

Она говорила и говорила, не замолкая, и Лили от её задорного стрёкота таяла точно так же, как таяла от тепла налитого в термос чая и укрывающего её пледа, пропахшего чипсами.

Квартира встретила их нежным ароматом пирога, и Лили замерла на пороге, пока Сторми, явно изображая безмятежность, стягивала с ног кроссовки.

— Тёть Сэл! — крикнула она. — Мы вернулись! Мама чуть попозже подойдёт.

И спустя десять минут она уже сидела за столом, а перед ней дымился ароматный кусок пирога. Мисс Селина Уайт, к удивлению Лили, оказалась чернокожей — последнее, что ждёшь от человека с такой фамилией. Низкая, в толстых круглых очках и небрежным каре, она сидела напротив Лили, подперев рукой подбородок, и наблюдала, как она утирает нос и уплетает за обе щёки ещё горячий пирог.

— Ты, значит, сбежала из дома? — спросила мисс Уайт.

Лили кивнула.

— Ну-ну. Что же ты не поделила с родителями? Выглядишь весьма прилично, да и синяков на тебе не видать, да и Сторми толком не объяснила, что случилось… Твои родителя тебя?..

— Нет-нет, — перебила Лили. — У меня очень хорошие родители. Просто… Я не очень хорошая дочь.

Под столом Сторми легонько пихнула Лили.

— Не наговаривай, нормальная ты.

— Хорошие дочери не залетают в шестнадцать и не шарятся в вещах старших сестёр в поисках теста, — процедила сквозь зубы Лили. — Будь я хорошей дочерью, я бы…

— Я тоже сбегала из дома, — сказала вдруг мисс Уайт. — Примерно в твоём возрасте, может, чуть постарше. Мне нравилась белая музыка, я дружила с белыми девочками и совсем не хотела выходить замуж за того парня, который нравился моим родителям. Я мечтала стать журналисткой и путешествовать по свету. В итоге я просто-напросто сбежала из дома, даже фамилию назло родителям сменила со Смит на Уайт. Дурацкая была идея, я до сих пор жалею о своей дурости… И сменить на другую фамилию не могу: в журналистских кругах меня все знают именно так и… О Господи, ошибки молодости…

Она закрыла лицо рукой, и Лили слабо улыбнулась.

— В общем, девчуля, я знаю, что значит разочаровывать родителей. И, поверь, моя хорошая, что чаще всего дело вовсе не в тебе. — Мисс Уайт сцепила руки в замок, навалившись локтями на стол, и понимающе улыбнулась. — И даже если ты считаешь, что ошиблась, что ты неправа… Ты можешь попробовать извиниться и исправить то, что произошло. Кстати, — мисс Уайт щёлкнула пальцами и вмиг стала серьёзной, — насчёт твоей проблемы с беременностью… Это было добровольно или всё-таки мужчина тебя изна…

— Я не знаю! — выпалила Лили. — Сторми говорит, что Джеймс изнасиловал меня, но я не знаю! Он мой парень, я не вырывалась, я сама согласилась сделать это…

— Но до этого он ныл и манипулировал, — влезла Сторми. — Ты сама говорила, что не хотела этого и что тебе было неприятно. Не удивлюсь, если окажется, что ты ему говорила, что тебе больно, а он мимо ушей всё пропустил и продолжил.

Лили прикусила язык, чувствуя, как закипает.

— Но ведь всем девушкам больно в первый раз, поэтому нужно просто продолжать, — прошептала она.

— Нет, дорогая, ты что! — сказала мисс Уайт. — Если тебе больно, то это лишь значит, что твой партнёр двигается неправильно. И крови никакой быть не должно, ни в первый раз, ни в двадцать первый.

Лили сникла, стекла на стол, уткнувшись лицом в изгиб локтей. Каждое слово било её наотмашь.

— В любом случае, — прервала тишину мисс Уайт, — тебе нужно сходить к врачу. Даже если окажется, что ты не беременна, задержки сигнализируют, что с твоим организмом что-то не так.

— Даже если я не беременна?.. — эхом отозвалась Лили.

Если мисс Уайт и хотела пояснить, то не успела, прерванная звуком открывающейся двери и голосом миссис Пирс.

— Я дома! — Она вошла в кухню и выложила из сумки две белые полоски. — Вот, — сказала она, глядя на Лили, — умеешь ими пользоваться?

Та кивнула.

— Спасибо… Вы очень мне помогли…

— Не за что. — Миссис Пирс улыбнулась. — И я бы всё же позвонила твоим родителям. Ты же не против?

— Нет. Так правда будет лучше. Мама, наверное, очень волнуется. — Лили перемялась на месте. Полоска теста колола пальцы, напитавшись уличным морозом. — Я… Могу я?..

— Да-да, конечно, Сторми, будь добра, проводи мисс Эванс до ванной комнаты, — сказала миссис Пирс, и та, подхватив Лили под локоть, повела вперёд.

— Прости, — сказала Сторми, когда они дошли до места назначения. — Я не должна была тебе грубить и давить на тебя. То, что считаю я, это лишь то, что считаю я. Мне жаль, что я… Что я причинила тебе боль своими словами. Я люблю тебя, Лили, и хочу дружить и дальше.

Внутри Лили свернулись все органы, замерли на мгновение, после чего она, задрожав, порывисто обняла Сторми.

— Это ты прости, — прошептала она. — Я первая начала, и… Прости.

Сторми потрепала её по плечам.

— Да-да, мирись-мирись и больше не дерись. Давай уже, иди тест делай. И, это самое… — Она крепче обняла Лили, после чего, отстранив, с уверенностью заглянула ей в глаза. — В любом случае, я постараюсь тебе помочь, несмотря на то, подлежащее ты или сказуемое. Ясно?

Нервически фыркнув, Лили кивнула, чтобы в следующую секунду скрыться за дверьми ванной комнаты и спустя несколько минут узреть на белой полоске красную черту. Одну-единственную.

* * *

22 декабря 1976 г., — 2 января 1977 г., Шотландия

Практически все каникулы Рем провалялся в своей комнате, уложив на лицо маминого кота. Коту всё равно без разницы, где спать, а Рему было чертовски необходимо подышать кошачьим пузом для успокоения нервов и лечения в дребезги разбитого, варварски раскрошенного, пережёванного и выплюнутого сердца.

Мама периодически спрашивала, что у него там такого страшного случилось, но Рем стоически держался, заключая своё страдание в себе самом, готовый унести эту тайну в могилу. Она не принадлежала ему, эта тайна, поэтому у него не было никакого морального права рассказывать об этом пусть даже собственной матери.

Девушка, в которую он безнадёжно влюблён, никогда даже не сможет ответить ему взаимностью. Никогда. Ведь она… лесбиянка.

Когда Сторми выбрала пойти на бал с Мэри, а не с ним, Рем поначалу оскорбился. Неужели в её глазах он настолько плох, что она предпочла буквально слить его? Но глаза ему открыл Сириус, успевший уже разругаться и со Сторми, и с Мэри, и даже повздорить с Макгонагалл.

— Сраная лесбуха, кувыркается со своей этой Макдональд, а я ещё крайний… — ворчал себе под нос Сириус.

Девушка, с которой он пришёл на бал, сидела чуть поодаль и дулась, видимо, уже поняв, что она тут явно не так уж желанна, как ей наплёл Сириус. Рем бы даже посочувствовал ей, если б в эту самую минуту его не волновало кое-что другое.

— Лесбуха? Ты это про кого? — спросил он.

«Только не говори, что это Сторми, только не она, умоляю, Господи, пожалуйста, прошу Тебя, сделай так, что это не про Сторми», — молил он внутренне.

Но Бог, как обычно, прослушал молитву Рема.

— Да про Пирс эту. — Сириус дёрнул головой и растрепал заплетённые в хвост волосы. — Она призналась, что она лесбиянка.

У Рема в груди всё похолодело. Он мигом нашёл взглядом Сторми: вместе с Мэри она сидела на другом конце Большого зала и, переговариваясь, то и дело поправляла свой мундир. В этих своих костюмах они действительно выглядели как пара.

Впрочем, Сириус однажды уже нёс какую-то совершенную околесицу про то, что встречается со Сторми, хотя это было не так, а потому Рем уточнил:

— Она прям так и сказала? Ну, что она лесбиянка.

— Ну да. Расхохоталась и пару раз повторила: «Я лесбиянка! Я лесбиянка!»

Сириус хмуро пялился себе под ноги, и ложью от него даже не пахло. Он был вопиюще серьёзен, и от осознания этого у Рема сосало под ложечкой, как будто внутри у него вместо органов поселился громадный спрут.

— Хотя по ней сразу было видно, что она из этих, — буркнул Сириус. — Много чего предвещало. Я ещё тогда, когда мы с Сохатым к ним в душ залезли, это понял. Она там тоже говорила чё-то про то, что пизду этой Макдональд покажет. Тьфу, блин, сучка американская…

Рема будто по голове ударили. Он не хотел верить Сириусу, но это ведь правда объяснило бы многое. То, почему Сторми отказалась принимать его приглашение и пошла с Мэри, то, почему она дралась за неё с Сириусом…

Однако потом она напилась (хотя Рем понятия не имел, как можно захмелеть от сока с примесью самогона) и практически на весь зал прокричала о том, что он ей симпатичен. «Ну слава Богу, Сириус опять наврал», — с облегчением подумал Рем тогда, то и дело прокручивая в голове: «Сексуальные веснушки, сексуальные веснушки, она сказала, что у меня сексуальные веснушки!» Если б она была лесбиянкой, ей было бы наплевать на его веснушки и на него самого, верно? Верно. Значит, она не лесбиянка.

К тому же Сторми пахла влюблённостью рядом с ним. Хоть Рем и старался не сильно её нюхать, он же всё-таки не собака, но отключить обоняние вовсе он не мог.

Но стоило ему успокоить себя этим, как она… выдумала какую-то невероятную конструкцию, чтобы его отшить. «Мы друг другу нравимся, но у тебя есть Сириус, так что прости, мы не можем быть вместе».

Рем всю ночь думал об этом, вертелся с боку на бок, как ужаленный, думал, думал, снова вертелся и снова думал, пока не понял, что Сириус на самом деле оказался прав. Сторми взаправду лесбиянка. Но ей страшно признаться в этом, пусть даже самой себе, страшно сказать: «Да, мне нравятся девочки». В конце концов Сторми Пирс, какой бы смелой и замечательной ни была, всё ещё оставалось человеком.

А все люди так или иначе бояться.

Страшно признаться в том, что тебе нравятся женщины, когда ты сама женщина, а люди вокруг так и норовят побольнее ударить, обозвать, укусить, осудить, давя на самое больное, хотя человек даже не виноват в том, что вот он такой, какой есть. Лесбиянка, оборотень — неважно. Ты это не изменишь, ты это не выбирал, но так или иначе ты будешь нести на себе тяжёлый груз осуждения подобно тому, как Христос волочил на Своей спине неподъёмный крест, на котором Его и распяли люди.

Рем очень хорошо понимал, почему Сторми боится, но от этого понимания его собственная боль не утихала и жалила его ядовитой змеёй. Он промучился все каникулы, и даже обращение, пришедшееся ровно на тридцать первое декабря, не казалось ему настолько же невыносимым, как эта мука.

Хотя по какой-то причине дома обращения в целом переносились как-то легче. Вероятно, потому, что рядом с родителями даже самое большое горе преодолимо.

Так или иначе, каникулы подошли к концу, истлев так же быстро, как подожжённая бумага. Нужно было возвращаться в школу. Это значило лишь то, что Рему вновь придётся столкнуться лицом к лицу со своей кровоточащей раной. И он боялся этого ровно так же сильно, как и хотел.

На вокзале он поскорее юркнул в поезд, едва попрощавшись с родителями, забрался в купе старост и почти не выходил из него, бросив на Лили все обязанности. Та, кажется, всё поняла, сочувственно потрепала его по плечу и сказала:

— Жаль, что так получилось. Ты… В общем, крепись, Рем.

Она ушла, а он так и просидел в купе до самого прибытия. Разве что помог Лили собрать всех первокурсников перед выходом и пересчитать их. Дети шумели, гурьбились, копошились, как муравьи, и не желали успокаиваться даже тогда, когда поезд со свистом затормозил на станции и рослый лесничий зычным голосом начал звать первокурсников, чтобы усадить их в кареты.

Рем устало выдохнул, и воздух тут же склубился облачком, полетел к небу, чтобы бесследно растаять. Алое солнце уже ползло за горизонт, брызжа лучами на сереющий снег.

Ему нужно было побыть одному. Не хотелось возвращаться в школу. Не хотелось натыкаться на Сторми, видеть её лицо, круглое, улыбчивое, слышать её смех, чувствовать её запах… Даже в комнату свою возвращаться не хотелось. Друзья точно не поймут, чего это он такой хмурый.

Разве только один Питер.

Страх заёрзал где-то под ложечкой, но Рем отмахнулся от него, загнал глубоко-глубоко. Он — мужик! А мужики не пускают сопли из-за какого-то там отказа! Вот сейчас он пойдёт в комнату и предложит парням что-нибудь провернуть эдакое! Чтоб вся школа дрожала! Мародёры они или кто?

Но стоило ему только переступить порог их спальни…

— Предатель!

Кулак впечатался в челюсть Рема, та звонко клацнула, взрываясь обжигающей болью, и кровавый, медный привкус расплылся на языке. Глаза заволокло белыми пятнами, мелькающими, как стая мотыльков, как помехи в старом телевизоре. Колючий писк сверлил уши, но Рем всё же разобрал сквозь него яростный рёв Сириуса.

— Предатель, голимый предатель!

В следующую секунду его колено промелькнуло прямо перед носом Рема, но тот дёрнулся, врезался лопатками в ледяной кирпич стены.

— Что ты творишь?! — крикнул он, уворачиваясь от очередного удара.

— Это ты что творишь, Люпин?! — Кулак Сириуса протаранил Рема в живот, и воздух вышибло из лёгких. — Я думал, мы друзья, а ты!..

Рем рванул вперёд, лбом рассекая ему подбородок, выхватил палочку, но Сириус среагировал первым. Раз — и палочка со звонким деревянным «так-так-так» запрыгала по полу. Два — и Сириус повалил Рема на спину, придавил коленями его руки.

С его губы, сползая по подбородку, подобно алой змее, срывались багровые капли. Крупные, блестящие в тусклом январском свете. Они падали Рему на щёки. Кап. Кап. Синие глаза Сириуса посветлели, став совершенно жуткими, зрачок сузился, скукожился до пульсирующей точки. Кап. Кап.

«Я разбил ему лицо», — ужаснулся Рем.

— Предатель… — Сириус шипел прямо ему в лицо, пока его трясущиеся пальцы сжимали ворот его рубахи. — А я тебе верил!..

Кап. Кап. Кровь залила Сириусу зубы. Кап. Кап. Как метроном, как пульсация. Кап. Кап. Так не должно быть, так не должно быть!.. Кап. Кап. Так звучит ошибка. Кап. Кап.

— Сириус, — прошептал Рем, стараясь не шевелиться, — объясни, что я сделал? Я не понимаю…

С губ Сириуса сорвался смешок.

— Лучше бы ты реально был педиком, Ремус, — процедил он, и в следующую секунду в глазах у Рема побелело от боли.

Что-то громко хрустнуло.

Кап. Кап.

* * *

2 января 1977 г., Шотландия, больничное крыло

Сторми втянула носом воздух. В лазарете он всегда пах чем-то травяным, неприятно щекочущим нос, но сейчас ей необходимо было успокоиться. «Дышать, дышать», — напоминала она себе, хотя глотку отчаянно щекотал рвущийся наружу хохот.

Полчаса назад совершенно ошарашенная Лили принесла новость: Люпин и Блэк отколотили друг друга до кровавых соплей и теперь лежат в больничном крыле. Сторми изо всех сил отговаривала себя идти туда. Она должна быть выше. Она же не какая-то влюблённая дурочка, в конце-то концов, чтобы бежать по первому зову к своему прынцу на куцей метле.

Но её хватило только на полчаса.

— Нет, нет, ты серьёзно? — повторяла она, перегибаясь через прутья изножья койки. — Ты и Блэк реально подрались из-за того, что вы меня не поделили?

Рем не смотрел на неё, хмурился, скрещивая на груди руки, поджимал губы, залепленные пластырем. Под глазом у него наливался нежным сиреневым цветом элегантный синяк, на щеке затягивалась под действием магии багряно-розовая ссадина, а на сломанном и уже вправленном носу красовалась гипсовая шина.

— Ну подрались, и что с того? Будто это что-то меняет… И будь тише, тут вообще-то другие люди есть. — Он помолчал немного, а потом добавил: — И Сириус может проснуться.

Сторми прикусила изнутри щёку. Сползши с изножья, она села на край койки. Стоило ей смолкнуть, как по лазарету растеклась хрупкая тишина. Слышалось только тихое сопение других больных и иногда — шорох одеял. Сторми прикрыла на мгновение глаза, а потом повернулась к Рему. Тот всё также не глядел в её сторону, уставившись на свои сцепленные пальцы, и в его хмуром выражении лица читалось напряжённое размышление.

— Мне интересно, — начала Сторми, — после этого ты всё равно будешь утверждать, что Блэк твой лучший друг, а?

Долго Рем молчал, перебирая в руках край одеяла, и Сторми уж было решила, что её вопрос так и останется без ответа, но спустя эту бесконечную минуту молчания Рем всё же прошептал:

— Смейся сколько хочешь, но он и правда мой лучший друг.

Из груди Сторми вырвался смешок.

— Алло, очнись, сладкий! Друзья не лупят друг друга так, что их потом закатывают в лазарет с переломом носа. Я бы в жизни не ударила своих подруг.

Рем посмотрел на неё — казалось, едва ли не впервые за этот вечер, — и его взгляд прошил Сторми едкой обидой, выдающей с головой то, что её слова задели его за живое.

— Ну конечно, ты же… ты же девчонка! — зло процедил он. — Что тебе понимать в мужской дружбе? Это девушки обижаются друг на друга раз и навсегда, а у парней нормально…

— Нормально что? — перебила Сторми и встала с койки, сунув руки в карманы бомбера. — Нормально лупить друга, а потом делать вид, что это просто дружеская беседа? Ни хрена это не дружба, чувак, и чем раньше ты это поймёшь, тем легче тебе будет найти тех, кто действительно тебя ценит и не будет накидываться на тебя с кулаками только потому, что вы, как какие-то животные, женщину не поделили.

— Тогда я сам тоже никудышный друг, — сказал Рем. — Ни один верный друг не признавался бы в любви девушке, к которой твой друг неровно дышит. И я тоже по нему прошёлся хорошенько, вывихнул ему руку. Ну просто святой, скажи! И это я почти полгода скрывал от него то, что ты мне нравишься…

Последнюю фразу он добавил глухим полушёпотом, и Сторми присвистнула.

— Ого, полгода!

— С октября, — уточнил Рем. — Но я вообще-то помню, что я тебе не нравлюсь, так что…

— Я не говорила, что ты мне не нравишься. — Она подошла к изголовью его кровати и зацепилась взглядом за губы. — Нравишься. Но встречаться с тобой я не могу. И причина лежит, — она кивнула в противоположный угол лазарета, где за ширмой спал Сириус, — вон там. Можешь считать его другом сколько угодно, но, если тебе интересно моё мнение, то дружбу так не дружат. И всё равно, кто виноват: ты или он.

Рем вздохнул, прикрыл глаза, а когда открыл, в их мшистой зелени отразилась глубокая тоска. И с этой тоской он смотрел на Сторми.

Она всегда действовала в разы быстрее, чем думала. Именно по этой причине она, понизив голос, произнесла:

— Слушай. А что, если я сейчас тебя поцелую… — Её пальцы скользнули по его подбородку, приподнимая его вверх. — Блэк проломит тебе череп?

Рем замер, едва дыша. Сторми видела, как расширились его зрачки, дрожащие, но не отрывающиеся от её лица, видела, как удивлённо приоткрываются разбитые, пересохшие губы, и могла поклясться, что слышит бешеное биение его сердца. Она нагнулась к нему так, что кончик её носа едва не задевал его лицо, и, ухмыльнувшись, щёлкнула его пальцами по лбу.

— Ну чё, купился?

Быстро заморгав, Рем разочарованно выдохнул.

— Господи, да ты издеваешься, да? — Он простонал и уткнулся лицом в ладони. — Совести у тебя нет, страшная женщина…

— Кто бы говорил, вы вообще без меня меня женили.

Она плюхнулась в изножье его койки и, закинув ногу на ногу, заложила руки за голову. У неё самой потеплели щёки от хлынувшей к ним крови, быстрее заскакало по рёбрам дурацкое сердце, и Сторми захотелось треснуть себя по голове чем-нибудь тяжёлым.

Нельзя просто так делать то, что хочется.

Бабушка Джуди всё пыталась вбить непутёвой внучке в голову то, что надо сперва шевелить мозгами, а только потом что-то делать, но Сторми быстро вытряхивала эти наставления из головы. Благо, хватило мозгов не согласиться на его предложение встречаться, а то…

Тонкий червячок сомнений закопошился в груди, прогрызая дыру между рёбрами. «Может, стоило всё же попробовать? — ласково-ласково шептало сомнение. — Всегда же можно бросить, как только почувствуешь малейшие признаки дурного!» Желание сгрести Рема за шиворот и всё-таки поцеловать сжало лёгкие, и Сторми со всей силы ударила себя по щекам.

— Ты чего это? — спросил Рем.

— Дурацкие мысли, — ответила она, резко сев на койке. — Женская гендерная социализация на мозги давит.

— Что давит?..

— Ну, сладкий, бывай. Лечись там, все дела, а я пошла.

Махнув рукой, она зашагала прочь из больничного крыла, прикладывая колоссальные усилия, чтобы не оборачиваться.

— «Всегда можно бросить», смешно… — прошептала она себе под нос.

Она же видела, что Рем даже сейчас продолжает выгораживать этого Блэка. Даже после того, как он расквасил ему лицо, а сам Рем… что он там сделал? Вывихнул ему руку?

Коридор пустовал, захваченный вечерними сумерками, такими ранними из-за зимнего времени, студенты предпочитали коротать свои вечера в гостиных, играя в плюй-камни или волшебные шахматы, грелись у каминов, кутались в свитера и пледы, лишь бы спастись от ползающих по всему замку сквозняков. Сторми отчаянно хотела присоединиться к ним, поёжившись от холода. Она, хоть и носила сразу и свитер, и бомбер, всё равно мёрзла, отчего и скучала по родному Техасу с удвоенной силой.

Вдруг взгляд зацепился за знакомую крепкую спину, заставив Сторми замереть на месте. Она тут же узнала Алису Лонгботтом. На её плечах, небрежно накинутая, висела красная мантия со значком аврората, и Сторми нахмурилась. Аврорская форма примелькалась алыми пятнами ещё в ноябре, когда авроры наводнили школу из-за смерти Сивиллы Вейн.

Плотно сжав губы и стиснув руки в кулак, Сторми направилась прямо к Алисе. Дурное предчувствие давило, пихало в лопатки, заставляя её двигаться к авроркам.

Рядом с Алисой стояла ещё одна женщина, высокая и смуглая, со средиземноморскими чертами лица. Краем глаза Сторми прочитала имя на её значке: Доркас Медоуз.

— Извините, — обратилась Сторми к ним, — что-то произошло?

— О, это ты, Пирс! — Алиса улыбнулась, не замечая, каким суровым взглядом окатила её Доркас Медоуз. — К сожалению, случилось. Ещё одна девочка пропала, Вильгельмина Хэтэуэй, знаешь такую?

— Лонгботтом, — процедила Медоуз. — Нельзя трещать со всякими проходимцами о деле.

— Будет тебе, может, она что-то знает, — отмахнулась Алиса от напарницы.

А Сторми действительно знала. Она впилась зубами в нижнюю губу, пытаясь усмирить пробежавшие по спине мурашки от осознания, что в школе пропала ещё одна девочка. Снова.

— Вильгельмина Хэтэуэй… — повторила она эхом. — Знаю, она училась на Пуффендуе, вроде на пятом курсе. Она писала истории про Сириуса и Джеймса, да и в целом… Она про многих мальчиков из школы всякое писала, Сириус даже целую охоту на неё организовал… — Сторми замолчала на мгновение, обдумывая всё произошедшее за год в Хогвартсе. Наконец, подняв голову, она спросила: — Может быть такое, что, ну… Сивиллу Вэйн и эту девочку, Хэтэуэй… Что их обеих убил один и тот же человек?

Алиса хотела что-то ответить, но Доркас Медоуз опередила её.

— А вот это уже не вашего ума дело, юная мисс, — процедила она. — Ступайте в вашу гостиную, скоро начнётся комендантский час, и ваш декан не обрадуется, если вы будете шастать по коридорам после отбоя.

— Но вообще-то до отбоя ещё… — хотела возразить Сторми, но Доркас Медоуз окатила её убийственным взглядом, из-за чего Сторми пришлось отступить.

Однако самое главное она узнала: в школе пропадают девочки, а смерть Сивиллы Вэйн вполне могла оказаться убийством. Нужно было рассказать об этом Лили и Мэри. Ускорив шаг, Сторми зашла за поворот, после чего сорвалась на бег. Она взлетела вверх по винтовой лестнице, оттараторила пароль и, влетев в спальню, выпалила:

— Девочки! Ещё одна пропавшая в школе!

Лили и Мэри вздрогнули, оторвались от своих дел, уставившись на Сторми с шокированным видом.

— Кто?.. — выдавила Лили.

— Вилл, которая Вильгельм Х., она ещё Блэка своими фанфиками изводила, — тараторила Сторми. Слова отскакивали от языка пулемётной дробью, и попадали прямо в цель.

Девочки переглянулись, и мрачное облако опустилось на лицо Лили. Сторми могла поклясться, что она сейчас думает о Сивилле.

— А когда пропала? — спросила Мэри, и Сторми захотелось взвыть.

— Дурья моя башка, что ж я раньше не спросила! — простонала она, запуская руки в волосы. — Эта Доркас Медоуз все карты спутала! — Видя непонимание на лице подруг, Сторми пояснила: — Я наткнулась на двух авророк: на Алису и на ещё одну женщину, она лет на тридцать пять — сорок выглядела, вела себя как злой коп. она явно старше нашей Алисы по званию, вот она ей рот и затыкала.

— Наша Алиса? — уточнила Лили. — Это ты про Алису Лонгботтом из Клуба?..

Сторми кивнула.

— Тогда можем спросить у неё в воскресенье, когда пойдём в клуб, если, конечно, о пропаже не объявят завтра перед занятиями, — заключила та.

— Хотелось бы, — хмыкнула Мэри. — Не очень весело ждать целую неделю до следующего воскресенья.

— Я считаю, — влезла Сторми, — что что-то у нас в школе явно нечисто!

Она принялась расхаживать по комнате, теребя кончики чёлки и наматывая сиреневые кудри на палец. Дурное предчувствие мутировало в чернильную тревогу, в которой Сторми вязла всё глубже и глубже. «Надо что-то делать», — стучало у неё в голове отбойным молотком.

Сделав ещё один круг, Сторми вдруг замерла, после чего схватила Лили за руки.

— Бэмби, слушай, а ты можешь попросить у Поттера их карту? — выпалила она.

Но стоило только фамилии Джеймса сорваться с её языка, как Лили тут же стала чернее тучи, отвела взгляд, принявшись злобно сверлить им пушистые розовые тапочки на своих ногах.

— Могу, но… — Она выдохнула. — Да, хорошо, я спрошу.

— Поругались? — заинтересованно спросила Мэри, и Лили мотнула головой.

— Нет.

И это нет до краёв полнилось льдом. Это «нет» обжигало больнее, чем раскалённые клещи. «Это из-за её задержки-беременности», — поняла Сторми и, влекомая порывом, погладила Лили по плечу.

Однако в зрачках Лили полыхнула суровая уверенность. Она встала, скинула с ног тапочки, натянула кроссовки и, бросив в зеркало суровый взгляд, сказала:

— Я спрошу. Прямо сейчас.

И распрямив свои гордые плечи, она пошла вперёд.

* * *

2 января 1977 г., Шотландия, мужские спальни

«Я должна с ним поговорить», — раз за разом повторяла Лили. Она думала об этом каждый день с тех пор, как сбежала из дома. Мысль сверлила ей виски, даже когда Лили отмахивалась от неё, точно от надоедливого комара, изводящего своим мерзким писком. «Я должна с ним поговорить», — звучало постоянным визгом расстроенной скрипки в её голове.

И сейчас она шла это делать.

Завернув по круглому, как и все ходы в башне Гриффиндора, коридору, Лили спустилась на этаж ниже — туда, где липли друг ко другу мужские спальные комнаты. Раз, два, три — пятнадцать ступенек. Четыре, пять, шесть — восемь шагов вдоль одинаковых дверей, отличающихся только табличками. Первый, второй, третий — обозначение курсов до нужного шестого.

Тук, тук, тук. Костяшки пальцев звонко отбарабанили по шершавой поверхности двери, соединясь со скрежетом расстроенной скрипки: «Надо. С ним. Поговорить». Тук, тук, тук.

— Да кому там неймётся? — донёсся ворчливый голос Джеймса, и в следующую секунду дверь распахнулась. Увидев её, он растёкся в нежной улыбке и облокотился плечом о дверной косяк. — О, Лилс, это ты… Добрейшего вечера. Зайдёшь? Я тут один: Хвост где-то шастает, а эти два балбеса, прикинь, из-за Пирс друг другу бока помяли.

Джеймс очень красивый. У него густые волосы, в которые хочется запустить пальцы. Лили помнила их мягкость так ясно, что это ощущение закололо её пальцы. У него тёплые глаза, напоминающие осень. Когда он смеётся, в них будто плещутся золото и янтарь. Каждое его прикосновение — это горячая, топлёная нежность, обволакивающая Лили с головой.

И при взгляде на него расстроенная скрипка дрогнула, и смычок замер, взвизгнув кривым аккордом. В эту же секунду Лили поняла, что отчаянно не хочет говорить с ним. Она хочет лишь то, чтобы он обнимал её, играя с отросшими ниже лопаток рыжими прядями, говорил ей, как он любит её, как хочет, чтобы они были вместе, всегда-всегда, до последнего совместного выдоха. Ей хотелось вжаться в его грудь и расплакаться, сказать, что она не хочет думать ни о Сивилле Вэйн, ни о её трупе, воспоминания о котором выталкивали тошноту из её желудка. Ей много чего хотелось, но вместо всего этого она сказала так ровно, как только могла:

— Здравствуй, Джеймс. Я тут по делу. Я бы хотела ещё раз воспользоваться вашей с мальчиками картой. Могу?

Она вопросительно взглянула ему в лицо, и тот пожал плечами.

— Без вопросов. — Он приглашающе кивнул в сторону комнаты, себе за плечо, проходя внутрь. — Заходи. Карта где-то у Бродяги в ящике, а у него там такой срач, что чёрт ногу сломит. Нужно время, чтоб найти.

Лили осторожно присела на кровать Джеймса, неосознанно прижав ладони к животу. Здесь и произошло тогда всё то, что произошло. И снова скрипка завизжала истеричным стоном: «Нужно поговорить».

— Вот, держи. — Джеймс сунул ей в руки свёрнутую карту и расколдовал её этим их дурацким заклинанием. — А кого ты ищешь?

— Вильгельмину Хэтэуэй, — сказала Лили, и заметила, как неприязненно дрогнуло лицо Джеймса. — Да-да, ту самую, которая писала про вас с Блэком. — И, помолчав, добавила, не отрываясь от карты: — Она пропала.

— Что?!

«Вполне искренне, — отметила Лили. — Значит, он никак с её пропажей не связан. Это… хорошо». Она прикрыла в облегчении глаза, но всего на миг, после чего снова заскользила по точкам, мечущимся по пергаменту.

Джеймс, уложив подбородок на её плечо и обвив руками её талию, тоже взялся за изучение карты. Его грудь прижималась к её лопаткам, а щека грела её шею, сбивая с мыслей, но Лили мотнула головой, и наваждение испарилось, сменилось фантомным, едва уловимым запахом гниющего тела.

Одна точка, другая, третья… Имя, имя, ещё имя… Зрачки Лили цеплялись за каждое движение, она нашла даже Алису Лонгботтом и Доркас Медоуз — они направлялись в сторону подземелий, где располагалась гостиная Пуффендуя. Значит, Сторми не соврала. Хотя с чего бы ей вообще врать?

— Её нигде нет, — констатировал Джеймс то, что Лили давно уже поняла. — Значит, реально пропала.

— Да уж…

Лили сильнее сжала карту, и та примялась под напором её пальцев.

— Эй, ты чего? — Джеймс крепче сжал её в объятиях, заметив её задумчивость. — Так переживаешь из-за пропажи этой девчонки?

— Да. — Она прикрыла глаза, глубоко вдохнула, собирая все силы, которые у неё были. Страх циркулировал по венам, точно отрава. Но Лили вытолкнула сквозь зубы: — Джеймс.

— М?

— У меня задержка уже месяц.

Он молчал, а она боялась посмотреть ему в глаза. Боялась повернуть голову и увидеть в этих глазах то, чего видеть там не хотела. По крайней мере, не сейчас. Но Джеймс вдруг спросил:

— Задержка чего? Тебе кто-то написать должен, что ли?

Тяжело выдохнув, Лили выпалила:

— Месячные, Джеймс! У меня не идут месячные, хотя должны были пойти ещё месяц назад. С тех самых пор, как мы вот здесь вот переспали, — это слово обожгло язык, Лили захотелось смолкнуть, но она скрипнула зубами, продолжила: — с тех пор, как мы переспали, у меня не идут месячные. Ты понимаешь, что это может значить?

И снова тишина. Эта тишина заглатывала Лили в себя, давая услышать вой ужаса внутри неё.

— Ты хочешь сказать, что… — Его голос дрожал, но он не выпускал её из рук. — Я стану отцом?

Наконец Лили повернулась к нему.

У него красивые глаза, напоминающие осень. Когда он смеётся, в них будто плещутся золото и янтарь. И когда он улыбается — тоже. А он улыбался. Тихо, почти незаметно, но он улыбался. От этой улыбки Лили затошнило.

— Ты рад? — прошептала она.

— Ну конечно. — Он поцеловал её в щёку. — Это же значит, что мы с тобой теперь связаны крепче крепкого, Лилс! Это значит, что мы можем обвенчаться хоть сейчас! И моя мама так боялась, что не доживёт до того момента, как у меня появятся дети, и… Лили, Лили, это же здорово!

— Но… Джеймс, нам по шестнадцать лет! — Её голос сорвался на истерические ноты, и Лили почувствовала, как глаза жжёт изнутри. — А как же учёба? Как же я стану Мастером зелий, если… Если я рожу ребёнка в шестнадцать?!

Его рука нежно вытерла её глаза.

— Тише, Лили. Всё хорошо. Я же буду рядом. — Он говорил, и в его словах слышалась уверенность в том, что так оно и будет. — Я смогу обеспечить нас троих, и тебе даже не нужно будет работать. Хочешь варить зелья? У отца есть крутая лаборатория, он тебе разрешит ею пользоваться. Зачем тебе это Мастерство? Мы можем просто быть счастливой семьёй. Папа, мама и наш малыш.

Лили вскочила с места. Грудь полыхала адской болью, а тошнота рвала желудок на части. Лили казалось, она вот-вот задохнётся. Казалось, что она закончится прямо сейчас, казалось, её вывернет на пол, и она будет блевать до того момента, пока изо рта и носа не потекут её внутренности.

— Я… Мне нехорошо…

Она рванула прочь из комнаты, влетела в первый попавшийся туалет и, распахнув кабинку, вытошнила весь сегодняшний ужин. Расстроенная скрипка рыдала в унисон со шлепками рвоты о воду.