Теневая звезда (джен)

Жить в одном теле — это как быть вечно пьяным клоуном на похоронах. Особенно в этой бетонной коробке под названием «хрущёвка». Особенно когда сосед по черепушке — отвязный маньяк с цирковой палкой вместо мозгов.

Мы научились… делиться. Условно.

Иногда я— Вару. Вижу мир через призму сарказма и старой боли. Иногда — Джокер. И тогда всё вокруг превращается в дикий, кровавый, но безумно забавный фарс. Чаще — мы. Голоса сплетаются в один странный дуэт, движения — неуклюжая помесь моей сдержанной манеры и его конвульсивных, весёлых плясок.

Бабка Аня снизу, которая считает нас «Ванькой-шизофреником», принесла нам сосиски. Мы её обожаем. Она — единственный тёплый огонёк в этом царстве уныния и въедливого запаха кошачьего туалета в подъезде.

Стоим на балконе, жуём сосиски, тупо смотрим на панельную стену соседнего дома.

— Вон там, Ватрушка, — говорит один из наших голосов, кажется, больше Джокер. — Третий этаж. Окно с тем уродливым кактусом. Чувствуешь? Тухлый запах… королевского чванства. И страха. Прямо как будто наш милый Пик рядом.

— Да, — отзывается во мне Вару. — Слабо. Но есть. Как вонь от его мантии после битвы. И другие… Куромаку с его дурацкой дисциплиной… Эмма с её ледяной пошлостью… Проклятие, они все тут! Фёдор просто свалил всю старую колоду в одну помойку!

Джокер широко улыбается, сосиска торчит у него изо рта, как дешёвая сигара.

— Идеально! Значит, и месть будет комплексной! Сперва Федя… потом они! Начнём с Пика? Он же так по тебе… тоскует! Хи-хи!

— Сначала Федор, — говорит Вару, и в его тоне слышно отвращение, смешанное с холодной решимостью. — Он — корень. Источник. А Пик… (внутренняя дрожь, которую мы оба чувствуем) …подождёт. Сперва надо понять, где Федор. И как выжать из этого жалкого мира хоть каплю силы, чтобы сделать всё красиво.

Его след мы нашли в «компьютерном клубе» у подъезда — дырявой конуре с вонью пота и перегоревших микросхем. На экране древнего монитора, между строк какого-то кода, на долю секунды мелькнул символ — стилизованный Чистый Аркан. И Джокер тут же почуял слабый, но до боли знакомый смрад творца.

У ларька с шаурмой мы наклоняемся к продавщице. Наши движения резкие, неестественные.

— Две шавухи покрупнее, красавица! — звучит наш слитный голос, слишком громкий для тихой улицы. — А не подскажете, где тут у вас… чудаки живут? Которые книжки старые читают? Или с картами шарлатанством занимаются? Может, Федором звать?

Продавщица, жуя жвачку, смотрит на нас с привычным равнодушием.

— Федор? А, этот тихоня с пятого этажа? Сорок пятая квартира. Очки носит, книжки листает. Мужик как мужик. Только взгляд… стеклянный. Как у вас, Ваня, когда вы не в себе.

Внутри нас — взрыв ликования. Бинго! Федя-старичок! Готовь свои ноздри, мы идём за твоими кишками!

— Спасибо, прелесть! — мы произносим это сладко, почти поёшь, и наша улыбка становится непереносимой. — Вы — просто гений! Это будет… НЕЗАБЫВАЕМО!

Мы идём к его дому. Наше сплавленное сердце — тот самый кусок чёрно-алой карты в кармане джинсов — бьётся в такт шагам. Алый и чёрный огонь пульсируют вместе, смешиваясь. Мы — Обида и Хаос. Мёртвый Валет и бессмертный Шут. В одном теле. С одной целью.

И где-то на пятом этаже, за дверью с номером 45, ждёт старик, не ведающий, что его «нейтральная территория» вот-вот станет эпицентром самого грандиозного цирка ужасов на свете.