Истина важнее правил (гет)

Следующие три дня прошли без новых приступов, однако успокоения это не принесло. Аврора просыпалась раньше света, каждое утро прислушивалась к шраму и испытывала почти детское разочарование, когда не чувствовала ничего, кроме собственного дыхания. Ей хотелось считать тишину улучшением, но после слова, произнесённого чужим голосом, она перестала доверять даже отсутствию симптомов. Альбедо тоже был осторожнее обычного: он не предлагал новых тренировок и чаще проверял, достаточно ли тепло в комнате, будто изменившиеся обстоятельства заставили его по-новому смотреть на привычные вещи.

Они продолжали исследование. Альбедо собирал данные о температуре шрама, проводимости тканей и реакции крио-энергии на разные виды кристаллов. Аврора переводила разрозненные фрагменты записей об искусственно созданных существах и остаточных энергетических следах. Материалы были неоднородными, некоторые авторы противоречили друг другу, но четыре слова повторялись чаще остальных. В современном языке они звучали совершенно нейтрально.

«Отклик». «След». «Память». «Возврат».

Но один термин повторялся особенно часто.

«Якорь».

Она несколько часов не могла подобрать точный перевод. В академических словарях термин означал и груз, удерживающий судно, и неподвижную опору, и точку, относительно которой измеряют движение. Но составитель рукописи, судя по соседним глаголам, говорил о живом сознании, а не о механизме. К вечеру на полях накопилось столько зачёркнутых вариантов, что Альбедо, найдя её над той же строкой, сперва взглянул на бумагу, а потом уже на неё.

— Кажется, эта строчка заняла у тебя больше времени, чем весь предыдущий лист. Ты нашла разночтение?

— Я пытаюсь понять, почему автор использует одно слово сразу в двух значениях.

— Тогда покажи мне контекст. В старых текстах самое важное порой скрывается не в термине, а в том, с какими словами его соединяют.

— Меня смущает вот это слово.

Она показала ему.

— «Якорь». Но, судя по грамматической конструкции, здесь речь не о предмете, а о состоянии связи.

— Любопытно. Если автор подразумевал именно связь, стоит проверить, не заимствовано ли слово из более ранних алхимических трактатов. Что сказано в следующей строке?

— Если восстановление этой строки верно, получается примерно следующее: «Когда первоначальный источник утрачен, след направляется к якорю». Слово, которое я перевела как «след», повреждено. Там могло стоять и «сознание», но я не готова выбирать более удобный вариант без основания.

Альбедо наклонился над текстом.

— Дай мне прочесть и предыдущую строку. Возможно, она объяснит, почему автору понадобилось такое сравнение.

Она подвинула лист, чтобы он прочитал.

— «Опора узнаётся по сходству, но не тождественна источнику», — прочла Аврора, проверяя расположение знаков. — «Якорь» здесь мой рабочий перевод. Дословно выходит что-то вроде «то, за что удерживается связь».

Аврора почувствовала холод.

— Тогда я не источник.

— Если мы верно поняли эту метафору, речь действительно о двух разных ролях, — ответил Альбедо. — Но я пока не назвал бы тебя «якорем». Сначала надо установить, что автор подразумевал под источником, и применимо ли это вообще к Дурину. Ты ведь сама только что отметила разночтение.

— Якорь… — повторила Аврора, пробуя слово на вкус. Альбедо молчал, и она подняла глаза. — Это хуже, чем быть источником?

— Пока нам нечего сравнивать. Даже если твой перевод верен, древний автор ничего не сообщает о последствиях для живого человека. Мы видим, что связь сохраняется, хотя тело Дурина давно погибло, но это ещё не делает метку на твоей груди тем самым «якорем».

— Удивительно, как много пугающего можно вложить в спокойное объяснение.

— Прости. Я не стремлюсь напугать тебя, просто не хочу скрывать неопределённость за словами, которые звучат обнадёживающе.

Аврора резко закрыла книгу.

— А если ему действительно нужен кто-то, кто напоминает о Рейндоттир, и этой кем-то оказалась я? Независимо от того, как рукопись это называет?

— Тогда мы можем предположить, что его тянет к знакомому следу, а не что он сознательно ищет новое тело. Но проверить это только по рукописи невозможно.

— И мне всё равно от этого не легче. Я ведь не перестала чувствовать боль.

— Конечно. И пока мы не поймём причину боли, нам придётся уделять последствиям для твоего организма больше внимания, чем самым красивым объяснениям его намерений.

Аврора подняла брови.

— Ты можешь хоть раз ответить без этих оговорок? Мне иногда кажется, что ты прячешься в них.

Альбедо посмотрел на неё дольше обычного.

— Тогда скажу то, в чём не сомневаюсь: мне не нравится, что ты вынуждена оставаться с этим страхом наедине. И я не намерен считать его исключительно твоей проблемой.

Аврора замерла. Через мгновение он будто сам услышал, насколько личным получился ответ, и отвёл взгляд к столу.

— А что касается исследования… Нам всё ещё необходимо понять, как устроена связь, прежде чем она начнёт меняться быстрее, чем мы успеваем её наблюдать.

— Конечно.

Она отвернулась.

К вечеру терпение Авроры истончилось ещё и потому, что весь день Альбедо старательно обходил вопрос о женщине из видения. Когда она спрашивала прямо, он честно перечислял известные сведения о Дурине, но стоило ей коснуться Рейндоттир, как разговор незаметно возвращался к физическим свойствам шрама. Она решила пока не настаивать, для ссоры хватило другого повода. На столе под пресс-папье обнаружился новый протокол, и Аврора, собираясь переложить его к остальным записям, увидела знакомое слово.

«При ухудшении состояния — немедленное прекращение эмиссии. При потере контроля — фиксация объекта».

Она прочитала его дважды.

— Объекта?

Альбедо стоял у окна.

— Это черновик протокола на случай нового приступа, — пояснил Альбедо, заметив, на какой строке остановился её взгляд. — Я собирался закончить его до следующего опыта.

— Я вижу, что это протокол. Меня интересует, кого именно ты называешь «объектом».

— В документах Ордо так обозначают источник нестабильного воздействия, когда невозможно заранее определить его природу.

— Значит, для отчёта я снова перестаю быть человеком?

Она подняла лист.

— После всего ты всё ещё пишешь «объект»?!

— Это техническая формулировка, Аврора, а не моё отношение к тебе.

— А я думала, ты уже перестал так меня называть.

— Я действительно больше не называю тебя «образцом» в наших рабочих записях. Но если мы будем менять терминологию всякий раз, когда она вызывает неприятную ассоциацию, то рискуем запутаться в том, что именно наблюдаем. Хотя, полагаю, сейчас это прозвучало не так, как я хотел.

— Нет. Ты просто обязан понимать, что слово делает с человеком.

— Я понимаю, почему ты это слышишь именно так. И всё же не думаю, что отказ от слова изменит сам риск.

— Тогда почему ты оставил его, зная, как я на это отреагирую?

Альбедо молчал. Аврора почувствовала, как злость становится сильнее.

— Потому что в глубине души ты всё равно меня классифицируешь.

— Я классифицирую возможные последствия эксперимента, а не тебя. Мне казалось, что это различие очевидно из текста.

— Для тебя. А для меня?

— Для тебя, понимаю, оно практически исчезает, потому что последствия прежде всего касаются твоего тела.

— Неужели?

Она подошла ближе.

— В твоём первом журнале я была «Образец №7».

— Тогда я едва знал, кто ты, и ошибочно считал, что нейтральное обозначение поможет мне оставаться беспристрастным. С тех пор многое изменилось.

— Только в этом протоколе я по-прежнему объект.

— Потому что документ описывает порядок действий при утрате контроля, и я попытался сделать его применимым к любому подобному случаю.

— Но пока здесь есть только один подобный случай. И это я.

Он сжал пальцы на подоконнике. Резко повернулся и выпалил:

— И что ты предлагаешь? Чтобы я перестал фиксировать опасные изменения только потому, что мне трудно подобрать слово, которое тебя не ранит? — спросил он резче обычного. — Если с тобой что-нибудь случится, точность этих записей может оказаться важнее всего, что мы сейчас говорим!

— Я прошу не переставать писать, а помнить, о ком ты пишешь! Неужели это настолько трудно?

В печи осела головня. Аврора от неожиданности обернулась к огню и только теперь заметила, что дышит слишком часто. На столе под её рукой успела покрыться инеем чашка; пока они спорили, она даже не почувствовала холода. Альбедо проследил за её взглядом, но не потянулся к приборам. Это небольшое усилие — не превратить их ссору в наблюдение — неожиданно помогло ей удержаться на месте. Она всё ещё ждала очередного определения, но он долго смотрел на лист, который она сжимала, и, кажется, наконец увидел в нём не документ, а оскорбление.

— Ты права в одном: я выбрал слово, не задумавшись, как оно прозвучит для тебя, — произнёс он, взяв себя в руки. — Это ошибка, которую я мог заметить раньше.

Аврору раздражало даже то, как быстро он снова вернулся к спокойному тону.

— Не нужно соглашаться со мной только для того, чтобы прекратить ссору.

— Я не пытаюсь её прекратить таким способом. Но и спорить ради того, чтобы не признавать собственную ошибку, было бы бессмысленно.

— И это всё? — спросила она уже тише.

— Нет. Мне следовало объяснить, зачем нужен протокол, прежде чем оставлять его на твоём столе. И спросить, какие действия ты готова разрешить в случае приступа. В конце концов, речь о твоей безопасности, а не об удобстве моих записей.

Она опустила лист.

— Ты невозможный.

— Это не первое замечание.

— Но самое заслуженное.

Уголок его губ едва заметно дрогнул. Она уже хотела улыбнуться в ответ, но не успела.

Шрам вспыхнул. Аврора согнулась от боли, а по половицам побежал иней.

— Аврора!

Альбедо тут же оказался рядом.

— Не трогай!

Он остановился. Лёд стремительно полз по её рукам.

— Аврора, посмотри на меня. Если ты попытаешься остановить лёд одним усилием воли, станет только больнее.

— Не могу… Мне кажется, я сейчас потеряю сознание.

— Тогда просто следи за моим голосом. Ты уже возвращалась из такого состояния, и сейчас у тебя тоже есть возможность остановиться.

Она подняла глаза. Его лицо было совсем близко.

— Попробуй дышать медленнее. Не нужно ни на что отвечать, пока я здесь.

— Он здесь. Я снова слышу его.

— Я вижу, что отклик усилился. Но я пока не знаю, что именно ты слышишь.

— Нет, ты не понимаешь… На этот раз я вижу не только его голос.

Она зажмурилась. Знакомый шум внутри головы усилился, только теперь в нём различалось нечто похожее на ветер, проходящий сквозь огромные перепончатые крылья. Над снегом разгоралось красное небо, а далеко впереди стояла женщина с золотыми глазами. Память о чёрном лесе, где Аврора когда-то встретила её, смешалась с неожиданным чувством чужого присутствия.

В видении не было ни привычного ощущения собственных рук, ни знакомого вида лаборатории. Перед Авророй открывалась чужая высота, непривычные пропорции скал, даже снег казался огромным, потому что она смотрела на мир с точки, расположенной почти у самой земли. По камням медленно удалялась женщина. Аврора узнала её золотые глаза, когда та обернулась напоследок, но не успела заметить выражение лица. Впечатление было мучительно ясным и одновременно обманчивым: она видела только один миг, не знала, что произошло прежде и куда направилась женщина.

— Мама…

Аврора открыла глаза и жадно вдохнула воздух. Лёд перестал ползти по рукам, но оставил после себя белёсые следы, похожие на тонкие ожоги. Альбедо по-прежнему стоял рядом, держа ладонь на расстоянии нескольких пальцев от её плеча: после её резкого «не трогай» он так и не решился коснуться её без разрешения. Аврора сама ухватилась за рукав его перчатки, когда ноги дрогнули. Только тогда он поддержал её под локоть и помог сесть.

— Сможешь рассказать, что произошло? Не торопись. Нам важнее восстановить последовательность, чем получить ответ прямо сейчас.

Она тяжело дышала.

— Я видела его. Кажется, это был Дурин.

Альбедо замер.

— Ты видела дракона таким, каким он был прежде, или это было что-то другое?

Аврора покачала головой.

— Он был маленьким. Я даже не уверена, что правильно понимаю его размеры. Но я смотрела на женщину его глазами.

Альбедо ничего не сказал, и она посмотрела ему прямо в глаза.

— Альбедо… он не пытался убить меня.

— Если он не нападал, что ты почувствовала с его стороны? Только не пытайся угадать, что он хотел бы нам сообщить.

Она сглотнула.

— Он ждал. По крайней мере, мне так показалось. Он стоял и ждал, что она вернётся.

В лаборатории стало так тихо, что слышно было, как трещит лёд на окне. Альбедо медленно убрал руку с её плеча.

— Мне известно, кем была для него Рейндоттир, — осторожно сказал Альбедо. — Но я не понимаю, почему тебе досталось именно это воспоминание и что заставило его обратиться к тебе сейчас. С этого, пожалуй, и следует начать.